Иван КЛИНОВОЙ

АНТИЧНОСТЬ

I. ШАПИТО

* * *
И в небе нет таких чудес,
Какие есть во мне.
Они не где-нибудь, а здесь
На дне, на самом дне.

Копайте, ройте, если вы
Хотите отыскать.
От вас и даже от молвы
Мне нечего скрывать.

Но в душу вам не стоит лезть –
И это мой совет –
Чудес, какие в небе есть,
Во мне, уж точно, нет!

* * *
Дату поставь под письмом,
Запечатай конверт...
На зло отвечай добром,
На свет раскрывай мольберт,
Чаще корми щенков
(Им с тобой повезло),
Помни: как много слов,
От которых тепло...

* * *
За тобою тропку проторю
К сентябрю, апрелю, январю.

В суете, в запарке, на бегу
У подъезда вновь подстерегу.

Задержу на две минутки, три...
Только ты со мной поговори.

Расскажи мне: как твои дела,
С кем сегодня встречи провела,

Отчего над городом закат
Нынче обаятельней стократ

И к какому марту-ноябрю
Я ещё тропинку проторю?

* * *
Если в руках остаётся синицей
Или же в сердце зелёной травой
Чудом спасённая слов вереница,
Значит – не умер, значит – живой.

Всё оправдается этой страницей,
Этой строкою, этой строфой,
Может, и им не позволят пылиться
Люди, живущие вниз головой.

* * *
Я сегодня Новый год встречаю
Вдалеке от комнаты своей.
Я себя не чувствую новей,
И скучаю... Как же я скучаю!..

А в кармане милые ключи,
И привычный запах различаю...
Ты налей мне кофе или чаю,
Сядь со мною рядом, помолчи...

Но опять бокалы наполняет
Этот славный парень Вальсингам,
И его натруженным рукам
Старая гитара доверяет.

Птичий глаз наводят на меня:
Он запомнит нужное мгновенье, –
Чтобы дней соединились звенья,
Чтобы время двигалось, звеня,

Как ключи... А где-то кот мяучит...
Вальсингам усталый не поет...
Я сегодня встретил Новый год.
Он меня чему-нибудь научит.
Дивногорск

* * *
На горе, на ветру строят церковку странные люди.
Каждый день прохожу мимо стройки, и страшно смотреть.
В этом мире, где каждый уверен в себе, но подвержен простуде,
Не под силу простым кирпичам все озябшие души согреть.

И когда на земле, из которой ни соли, ни света
Мы не взяли ещё (да и вряд ли сумели бы взять),
Поднимается церковка, медленно, словно на это
У неё не хватает ни сил, ни желанья, то где-то
Опускаются руки и глаз не поднять.

* * *
Печали нет уже ни грамма,
Написан реквием листве
И только бабочки упрямо
Порхают в полой голове.

И только бабочки златые
Моргают крылышками век,
И мы, такие молодые,
Летим на свет, нас нет, на снег...

ПОМПЕЯ
Исчезая в трёх комнатах, словно в руинах Помпеи,
Я смотрю на картину и думаю только о том,
Что уйти, убежать я уже никуда не успею,
Что руины становятся миром, а мир – полотном.

Что же ты, помпеянка? Беги! Умирать за идею
Никогда ещё не было столь непосильным трудом!
Я смотрю на картину, но дело не в ней, а под нею...
Там, под красками, вечно – Брюллов с искажённым лицом.

Как же мир отделить от руин, а руины от мира,
Коль поэту даётся рубанок, а слесарю – лира,
И на нашу планету ложится Везувия тень?..

Но, наверное, где-то какой-то вселенский художник,
Видя скорый конец, в ожидании ставит треножник, –
И рисует с натуры последний оставшийся день.

* * *
Я пью таблетку за таблеткой,
Но головную боль унять
Не получается. Соседка
Пришла ещё сто рэ занять.

А день, по-моему, обычный.
В окне моем – шоссе и ЛЭП,
Немного снега, дом кирпичный
И старый магазинчик «Хлеб».

Но в этом мире нет чего-то,
Чему бы радовался глаз,
Кругом у всех одна забота:
Набить карманы про запас.

И все соседкины беседы
Про цены, грипп и мордобой
Мне надоели. Эти беды
Не стоят боли головной.

На подоконнике безбожном
Цветёт нездешний бальзамин,
И в этом мире невозможном
Я остаюсь совсем один.

* * *
Достигается потом и опытом
Безотчетного неба игра.
О.Мандельштам
Его смычок исполнен муки,
Его походка тяжела,
И непохожи эти руки
На два настойчивых крыла.

Искусство стыка и раскроя
Сокрыто в старом сюртуке.
Ему не отыскать покоя,
Покуда нет его в строке.

* * *
По новой разжени вчерашний чай,
Пусти по кругу старенькую шутку,
Но только не давай себе скучать,
Не поддавайся здравому рассудку,
Ведь мы с тобой уже который год
Глядим на мир усталыми глазами,
И, кажется, живём наоборот,
Никак того не понимая сами.

КРАСНОЯРСК

1.
Бесфабульный город... Здесь улиц фаланги
И зелень назойливо лезут в глаза,
Как будто зелёнкой намазаны ранки,
Но детство прошло уже вечность назад...

И ныне мой город, как оспой, изрытый
Канавами вечных ремонтных работ,
Живёт, словно жуткий пейзаж «Аэлиты»,
Живёт, умирая, и наоборот.

Вокруг недостроенных зданий глазницы –
Гостиницы грустноживущих бомжей –
Глазеют, как кляксы на чистой странице,
А воздух тоскует без прежних стрижей.

Святой Кока-Колы огромные фрески
И грубые фаллосы труб заводских,
Внезапных наружных реклам арабески –
Так входит мой город в расхристанный стих.

Бесфабульный город... Рассудочный, русский...
До судорог сердца и грязи дорог,
До хвостика серой смешной трясогузки,
Мне всё-таки дорог, мой яр, мой острог.

2.
Ненавижу и люблю...
Катулл
Химера города, опять к тебе приник,
Твой ученик, глотая горький воздух,
Я, выросший среди стрижей и книг,
Читая завещанье девяностых,

В тебе распутываю старые клубки
Крамольных переулков, перекрёстков,
Которые единственно крепки
Лишь матами сегодняшних подростков.

Но в длительных прогулках средь домов и труб
Я ноги промочил, меня продуло,
И потому всё чаще рвутся с губ
Те два глагола мукою Катулла.

3.
И смех, и грех, и град – в одном стакане,
Нырнувшем в сероглазый Красноярск
И зачерпнувшем грохота и зданий,
Мезги и рака, судорог и дрязг.

И гром свои рекламные тирады
На все лады раскладывает так,
Как никогда, и в каждом доме рады
Встречать громокипящий кавардак.

А небо так и сыплется кусками
На Красноярск, и вот уже ручьи
Свои клубки распутывают сами,
Их спросишь «чьи», они в ответ «ничьи».

Кончается. Касается фасада
Осколок радуги легонько, и за ним
Плывёт среди расплавленного сада
Озон грозы вдохнувший мезонин.

4.
Твой город – влюбчивый бетон
(строка звучит почти крамольно),
Но переулок, как питон,
Гипнотизирует невольно.

Идёшь, воды набравши в рот,
Но озорные бандерлоги
Берут мгновенно в оборот
И ты едва уносишь ноги.

Сто площадей перелистнув
И нагулявшись, так по-царски,
Домой вернувшись и уснув,
Ты видишь сны о Красноярске.

А за твоим окном цветут
Бенгальские огни фонтана
И в джунглях каменных ревут
Маршрутки голосом Шер-Хана.

* * *
В сердцах столичных сцен и прим,
Из года в год на школьных партах,
В ушах, в умах, в радиочартах
На пару с Моцартом царим.

На пару с Моцартом мечтаем
О низких ценах на бензин
И, как эстонец иль грузин,
С акцентом Пушкина читаем.

На пару с Моцартом шалим,
На пару с Моцартом шикуем,
За разом раз цензуру злим
И жизнью без конца рискуем.

Но в чехарде прекрасных лет
Бывают дни, когда нам снятся
Плохие сны, и хлеба нет,
И очень хочется остаться
С малюткой-жизнью тет-а-тет.

* * *
«Все умерли. И Одиссей, и Гектор, –
Ты шепчешь над руинами лица. –
Из Времени хреновый архитектор
С идеей фикс – найти конец кольца».

Да, Время неказисто и горбато,
И в шутку разрушается дождём.
Мы из него все выросли когда-то
И мы в него когда-нибудь врастём.

А говорят, что Время – неврастеник,
Страдает кахексией, курит, пьёт,
Шатается в обносках, клянчит денег...
При этом Время никогда не врёт.

И только потому мы верим в это,
Что сами не возьмёмся никогда
Знать назубок строение предмета
И строгим жестом рушить города.

* * *
Кружится мошкара у фонаря,
В руках зудит расписанная ручка
И лист бумаги шепчет: отчебучь-ка!
И это всё – тебе благодаря.

Я, высунувшись в форточку, курю,
Гляжу на мир курчавыми глазами
И кофе пью огромными глотками.
За это всё – тебя благодарю.

В клубок смотаю этих мыслей нить
И завяжу, но узелком не новым:
Я рад, что я могу хотя бы словом
За это всё тебя благодарить.

* * *
Мы с тобою сядем в поезд, уплывающий отсюда.
Эти рельсы затопило и вода – куда ни глянь.
Мы с тобою сядем в поезд, где попутчики туманны
И окошко, за которым горизонт наполнен всклянь.

Поплывём ли мы, поедем, но движения не будет
Ощущаться ни полстолька и тебя подхватит грусть,
Поведёт под белы ручки да по ровной водной глади...
Но затопленные рельсы не стучат – лишь хрусть да хрусть –

Так же медленно и плавно приближаясь к горизонту,
Где лишь солнце, словно долька, край бокала обхватив,
Замирает ненадолго... Это сон. Так спи, родная.
Да хранит тебя Крэйг Дэвид от подобных перспектив.

II. РАКОВИНА

* * *
С каждым днём я всё дольше, всё чаще
Запираюсь в своей мастерской,
В милой раковине, звучащей
Неподделанною тоской.

ТЕЗЕЙ
...а нас тобой всегда спасает море
От рук малютки-жизни каждый раз,
Когда случается большое горе.

Мы друг от друга требуем признаний,
Что никогда не верили словам
О силе суеты и расстояний.

Как над клубком склонялась Ариадна,
Тебе склониться только предстоит.
Ты дашь мне нить, чтоб я пришел обратно.

Мир твёрд, я помню. Будет парус белым,
Но чёрной – ночь. А я к тебе вернусь
Таким, каким и был: живым и целым.

* * *
Беги, беги, кораблик ждёт тебя.
Уже давно готовы снасти. Море
Волнуется, край неба теребя.
Беги, плыви, покуда ты в фаворе

У собственной судьбы. Тоска пройдёт.
Другой край неба чайкой улыбнётся.
Беги, пока тебя кораблик ждёт.
Беги, беги, никто не обернётся.

ДВА ПОЭТА
В брезгливой и холодной тьме подъезда
Поблескивают старенькие нимбы.
Они давно забыли ямбы. Им бы
По стопке «беленькой» да потеплее места.
Когда-то этих двух бродяг и пьяниц
Читали толпам и шептали милым
В горячее ушко, и даже глянец
Хотели навести, но не хватило
Чего-то там у них для хрестоматий
И все про них, как водится, забыли.
Их книжки стали ножками кроватей,
Но, может, и в кладовке, слоем пыли
Покрытые, лежат... Да что им в этом?!
А ведь у них уже должны быть внучки.
Ты, Боже, милосерд, так дай поэтам
По стопке «беленькой», бумагу, авторучки...

* * *
Я не для вечности, я сделан для мгновенья
Из ржавого куска металлолома.
Я человек плохого поколенья.
Мне чувство состраданья не знакомо.

Как нить накала, я дрожу от напряженья.
Мне не дано, как Пушкину влюбиться.
Я не для вечности, я сделан для мгновенья...
Но сладко будет в этом ошибиться.

ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ

1.
Ты выше моего косноязычья,
Ты запускаешь руки в новый космос
Моих волос и говоришь при этом
Столь значимую сердцу чепуху.
Одетая в вельветовое что-то,
Ты мне напоминаешь Атлантиду,
В которой я родился, но не умер,
И до сих пор скитаюсь по земле.
Дышу ли я серебряной печалью,
Смеюсь ли над забавною картинкой,
Но возвращаюсь мысленно к тебе:
Я сохранил тебя наощупь. Кто бы
Подумать мог, что ты настолько сильно
Войдёшь в меня, как в булку хлеба нож.

2.
Ты рождена из пены капучино
И нескольких тяжелых капель крови –
Я не боюсь разрушить вечный образ
Неосторожным росчерком пера.
Ты рождена моим воображеньем.
Дождя всё нет. Как будто в кегельбане,
Накатывает ночь тяжелым шаром
На мой балкон. Я жду дождя, а ты
Кладёшь очки на туалетный столик,
Касаешься шкатулки музыкальной,
Которую я подарил тебе,
Из двух молчаний сотканное что-то
Засовываешь в самый дальний ящик,
Но «Лунной» места не найдется здесь.

* * *
Наплевать, если все глаголы не подходят.
В.Набоков
Я выдерну тебя из суеты.
Забрось часы куда-нибудь подальше
И согласись, что мы с тобой пусты.
Давай хоть вечер проведём без фальши.

Давай сейчас забудем про вино,
Возьмём бутылку «лёгкой» кока-колы.
Я в жизни не участвую давно,
Я только подбираю к ней глаголы.

Тяжёлым шаром кегельбана ночь
Прокатится по нашему балкону.
Давай с тобой не повторять точь-в-точь
Движения светил по небосклону.

Давай не тратить слов по пустякам,
Давай с тобой немного о высоком.
Как пальцы прикасаются к вискам,
Так и рассвет коснётся наших окон.

Смотри, над Красноярском облака,
А нам доступны только сигареты
И кока-кола, и наверняка
Оставшиеся с вечера котлеты.

* * *
На вышку ЛЭП забраться – ждать рассвета
(такая вот романтика теперь),
Смотреть, как нитка звёздочки продета
В ушко созвездья... Но себя отмерь
По грубому отвесу мирозданья
И ты увидишь, что грибы пошли,
Что в старой книжке нового изданья
Уже нет строк о краешке земли.

* * *
В этом доме уже давно
Существует, когда темно,
Золотая окна печать,
Чтобы было о чём молчать,
А серебряный крест окна
Охраняет, когда одна.

* * *
Из тихой нежности и ласки
Стихи рождаются легко...
Так проливает молоко
На небо девушка из сказки...

С ворсистой лодочки листа
Так капелька росы скатилась...
А вдруг всё это мне приснилось,
И комната моя пуста!

Нет-нет, я только начинаюсь,
Когда, без всякой шелухи,
Пишу кристальные стихи,
Когда тебя едва касаюсь,

Когда ко мне приходит ночь
Для разговоров терпеливых,
Когда пишу для всех счастливых,
И кончусь, не закончив строч...

АНТИЧНОСТЬ
Устаревший, как глобус, постылый, как жизненный ребус,
Возвращаюсь назад, опоздав на последний троллейбус.
В сигаретном дыму мне привиделась злая химера.
Я сломал карандаш на полях золотого Гомера.

Корабли, корабли... На меня навалилась античность.
Я пишу «корабли» и уже понимаю вторичность.
Бесполезные руки... Гомеру такое не снилось.
Я сломал карандаш с громким хрустом, и сердце забилось.

ПОДОБНО РАЮ
Диме Захарову
Оранжевый пластмассовый этюд:
Солонка-яблоко и перечница-груша.
Убогий быт, зато какой уют!
Сердцебиенье ласкового душа,
Чуть слышное шуршанье хомячков,
Расставленные всюду кресла, стулья,
Внезапность и спокойствие – таков
И мой мирок, в нём что-то есть от улья.
Ах, да, чуть не забыл, ещё кровать,
Вся в рюшечках, и детская кроватка,
В пустой огромной комнате стоять
Им, видимо, и весело, и сладко.
Да, здесь ещё и книги, но о них
Не стоит говорить: о мертвых надо
Лишь хорошо иль ничего, а стих
Столь узок, что ещё одна громада
В него не уместится (вот изъян
Любых стихов, задуманных о многом),
Но, сигаретным нимбом осиян,
Я освящаю это место слогом
Тяжеловесным (все мои слова
Не так легки, как хочется), но место,
Где кружится от счастья голова
Для ада моего безынтересно.
Железногорск

* * *
Не говори со мною, я устал.
Заснежен Вавилон. И в этом тоже
Причина. Поэтический кристалл
Забыт в шкафу, и даже вздох «о, Боже!»
Его не обновит. Я жду весны.
Когда же на задворках Вавилона
В кармане очарованной страны
Раздастся звонкий голос телефона
И радостный синоптик прокричит:
«Весна идёт, весна идёт, весна и...»
Но телефон пылится и молчит,
И только холод происходит с нами.
Отдёрни штору, посмотри: все спят.
Заснежен Вавилон. Посмотришь строже:
Мир кажется на кубики разъят.
Я только и могу вздохнуть «о, Боже!».

КОЛЫБЕЛЬНЫЕ СТИХИ
Уснула дочка: не скрипит кроватка
И замер погремушек шумный рой.
Спи, доченька, потягивайся сладко!
Я всё не смею жизнь назвать сестрой.

Когда-то было время озорное
И мир вокруг катился кувырком.
Теперь же всё вокруг меня иное.
Я над тобой стихи пишу тайком.

В далёкой кухне каплет осторожно
И гулко, словно там какой-то грот.
Нас разделить, я верю, невозможно.
Пускай ты видишь мир наоборот,

Но, веточка моя, ты на рассвете
Проснёшься и простишь мои грехи,
Безмолвные ночные сигареты
И эти колыбельные стихи.

* * *
Я прихожу домой, сажусь на стул
И снова слышу стихотворный гул,
Как в раковине спрятанное море,
Как что-то непонятное в моторе,
Как чувство, что когда-нибудь умру,
Как... что-нибудь ещё... И я беру
Необщую тетрадь, простую ручку –
Пишу диктуемые кем-то строчки...
Но прочитаю, вздрогну, зачеркну
И, повернувшись к бедному окну,
Увидев только снег, дома, машины,
Пойму, что для стихов здесь нет причины.

* * *
Ночь, комната, трюмо, аптечка.
Ты тщетно ищешь валидол.
По блюдцу распласталась свечка
И сквозняками дышит пол.

Болит, болит твоё сердечко,
И за окошком ветер зол,
И нет роднее человечка,
А он сегодня не пришёл.

С ним что-то страшное случилось:
Машина сбила, заболел –
Сердечко сжалось и забилось...

* * *
Вот снег, летящий, словно стружка,
Вот чаем траченная кружка
(пластинку съевшая игла)
И смерть, как детская игрушка,
Хранится в ящике стола.

Вот лампа недневного света,
Магнитофон и в нём кассета
Остановилась, мир деля, –
Всё это вещи для поэта...
Но не поэтому, а для

Того, чему названье сложно
И подыскать, хотя возможно,
Да только время тратить зря...
Поэт попался ненарошно,
Как муха в каплю янтаря.

Но мухе плохо, а поэту
Не очень, он сродни рассвету...
Поэту, в общем, наплевать.
Он включит заново кассету
И примется стихи писать.

* * *
Сердце моё русское –
Зажигалка узкая,
Огонёк затейливый,
Ты свети, свети.

С кисточкою наше вам
Почерком неряшливым.
Стерженёчек гелевый
Кончился почти

И писать не хочется.
Тень о стену точится.
Звёзды слишком тусклые,
Если взаперти.

Память моя гончая,
Вот и песня кончена.
Сердце моё русское,
Ты свети, свети.

МОСКВА

1.
Сквозь жалюзи Новосибирска,
Пронзив Перми живую мреть,
Чрез Нижний Новгород я дерзко
К тебе приехал руки греть,
Москва, заласканная музой,
Меня, такого... приголубь!

Метро подземною медузой
Меня затягивает вглубь.
Налево, прямо и направо –
Как будто в сказке – три пути.
Вокруг течёт людская лава,
И гений места – взаперти.

Не расстелить мне карты, снятой
С разверстых площадей Москвы,
Внутри шальной и непокрытой,
Незаземлённой головы.

2.
Ночь расшила Москву стеклярусом.
Я пойду посчитать шаги.
Будет шарфик широким парусом,
В небесах не видать ни зги.

Я ничем не покрою голову,
Буду тором, верней, дырой,
Потому что люблю эолову
Говорливость ночной порой.

Как прозрачные рыбы впадины
Марианской, витрины – пусть!
Я люблю синяки и ссадины,
Но Москву я любить боюсь.

3.
Памяти Ильи Тюрина
День неброский, день небродский...
Это жизнь проходит мимо.
И соседские подростки
Зашпыняли пилигрима.

А ему какое дело.
У него свои заботы:
Перекраивать умело
Речевые обороты,

Угощать знакомых пивом,
Раздавать им сигареты
Или штопать терпеливо
Небо ниточкой кометы.

Каждый день его не скушен:
От работы до Арбата.
Пилигрим уже простужен.
Пилигрим умрёт когда-то.

В жизнь пролезет опечатка:
Может, просто пьёт наборщик
За компьютером украдкой...
Там и память лоб наморщит.

4.
В Переделкине кладбище, как и любое другое,
Заставляет подумать о смерти... Не вечном покое,
А совсем о другом: о странице, где суржик помарок...
Но для писем в Аид мы ещё не придумали марок.
Но над кладбищем каждым ночами и звёзды, как рыбы,
Слабо хлопают ртами. Стареют надгробные глыбы...
Не хочу я в могилу. Уж лучше потом закопайте
В интернете меня, на каком-нибудь маленьком сайте
Виртуальный поставьте мне памятник. Много ли надо:
Только солнце в углу, листик в клеточку, гроздь винограда...

* * *
Если я не умру, а такие, как правило, раньше,
То, конечно же, сыну смогу рассказать обо всём...
И о том, как мы с музою ногти грызём.
И о том, что поэзия – это подобье джуманджи.
И о том, почему привыкаешь к холодным котлетам
С подгоревшей яичницей, если, действительно, речь...
Если я не умру, то смогу его предостеречь...

* * *
Вот оно: гроздь винограда, ломоть арбуза,
Несколько груш – простой натюрморт печали,
То, о чём люди, любившие нас, молчали,
То, от чего уже слишком устала муза.

Для молодого ещё сигаретного дыма
Не существует преград, вроде наших комнат.
Это мы сами живы, пока нас помнят,
Больше, чем воздух, это нам необходимо.

Время ещё обернётся ж/д вокзалом,
Мы ещё бросим домá ради шумных улиц,
Кинется под ноги жизнь, чтобы мы запнулись
И обернулись, и не ошиблись в малом.

* * *
«Как недоверчив снег!» –
Голос уйдёт к другим.
Видишь ли, человек,
Помнящий столько зим,
Знает, почём уснуть
И сигаретный дым,
И научается льнуть
К тёплым, т.е. живым.

* * *
Море, как свитер, что вывернут наизнанку,
Греет мне душу, вернее, мечта о нём.
Если мои мозги не засунут в склянку,
Мы ещё съездим к морю с тобой вдвоём.

Каждая мысль о море – немного кража
Из эрмитажа черепа лучших его картин...
Только мечта не идёт за пределы пляжа,
Зная, что лучше нет непокорённых вершин.

* * *
Татьяне Долгополовой
Всю ночь пью кофе, а потом во рту
Вельветовые складки остаются,
Но лишь обезображенные блюдца  
Посвящены в святую простоту
О суете гадания на гуще...

Когда-нибудь отсюда я сбегу,
Хотя сейчас и думать не могу
Ни о себе, ни о каком грядущем.

* * *
Подари мне рубашку, натёртую кровью кентавра,
Чтобы время, как кукла, промямлив последнее завтра,
Закатило глаза. В этом будущем жить невозможно
Ни влюбленным, ни праздным. Здесь только одно непреложно:
Это деньги. Хотя и они не имеют значенья,
Ведь уже не читает никто при плохом освещеньи
Запрещённые книги... Кому это надо? Лишь музе...
Я хочу быть один, у меня ещё много иллюзий.

* * *
Пушка стреляет в полдень и в молоко.
Как человек-ядро, я устал стреляться.
Только меньшóму Бену идти легко
В воздухе, на который не за что огрызаться,
Который твердеет – стоит сказать «стекло».
Время по кличке Тузик подняло лапу,
Чтобы меня пометить, но не смогло
И растроилось на маму, сестру и папу.

Я не под силу времени. Я человек-ядро.
Сердце моё обгоняет меньшóго Бена.
Если же кто заглянет в моё нутро –
Разочаруется, всё там обыкновенно.
Пушка стреляет в полдень, а не в мишень.
Как человек я устал по другой причине.
Мама – на кухне, готовит там вермишель,
Сестра – в телевизоре, папа – чего-то чинит...

* * *
Ночь коротка и непостижима.
Время сжимается, как пружина.
Жребий: как брошен, так и забыт.
Люди гадают: а в чём причина?
Я же уверен: быт.

Краеугольный камень положен.
Быт – это то, без чего не можем,
Но и проклятия часто шлём.
Быт наш заужен, как юбка, и в то же –
Шире, чем окоём.

Даже в обыденном разговоре
Шапка уже не горит на воре –
Дорого, проще уже – в рукав.
Жить остаётся мечтой о море,
Не убив, не украв.

* * *
Полая лампочка: нить вольфрама
Раскалена и как будто рана
Тьмы. Это, в сущности, мелодрама
С лампочкой в роли себя. Но рано
Ставить к вопросу ребром Адама,
Чтоб не сказали: политреклама.

Тьма, даже в принципе, не делима,
Но обжигаема, словно глина,
Лампой ли, песнями ли Муслима,
Чем промышляет и память (клина
Клином не вышибить), в ней без грима
Прячутся так, что проходишь мимо.

Тело во тьме почти невесомо,
Словно бы в фильме Люка Бессона;
Здесь похоронена хромосома –
Мысли такого же вот фасона
В голову лезут вдали от дома.
Думаю, это и вам знакомо.

Только поэт сам себе проблема,
Сам папа Карло и сам полено,
Тьма для него всё равно дилемма:
Он ведь, как лампочка, ведь из плена,
Из языка вырываясь, немо
Корчится нитью вольфрама тема.

Раной во тьме не зажить поэту.
Дома, не дома – одно и то же.
Разве что в сердце войти предмету
Станет сложнее, а сам – чуть строже,
И не пойдёт он по парапету,
Ловко подбрасывая монету.

* * *
Виталию Науменко
Нет, я не Дельвиг, я другой,
Но озаряю сумрак кухни
Души вольфрамовой дугой,
Хотя и сигарета тухнет,
И кофе стынет над строкой.

Нет, я не Дельвиг, я другой,
Ему наследующий втуне
И примеряющий покой,
Покуда кто-нибудь не сунет
Меня в такой журнал, в сякой.

Нет, я не Дельвиг, я другой,
Хотя и скушно мне, и тошно,
И кюхельбекерно порой...
И нимб, как пепел, осторожно
Стряхну потухшей головой.

* * *
Илье Трубленко
Земля везде прозрачна и черства,
Как ломтик хлеба и как рюмка водки.
Когда-нибудь и нас вот так помянут,
А может и помянут чёрта с два...
Да ну, забудь, зазорно ли щекотки
Бояться, а того, что нас обманут
И что живыми нас положат в гроб?

Пойдём играть в снежки, пока не лето,
Пойдём играть в снежки, ведь надо, чтоб
Запомнили проказником поэта,
А если кто снежком залепит в лоб,
Не обращай внимания на это,
Снежок – в ответ!.. Была бы только Лета
Да нежный, как зазнобушка, сугроб!

ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ

Маше Драко

1.
Она у неба выпросила снега
И не могла уснуть до самого утра –
Болело сердце, вдруг лишённое разбега,
Мешали стрелка на колготках и дыра
В кармане памяти, что никакой иголкой
Зашить нельзя, мешала голова,
В которой мысли стали книжной полкой,
Заморские мешали острова,
Куда звала отчаянно реклама,
И лишь когда рассветом стал глагол,
Она уснула: ей приснилась мама.
А снег всё шёл и шёл...

2.
Её лицо чуть-чуть напоминало
Безоблачный полночный небосклон.
Я подоткнул тихонько одеяло,
Взял сигареты, вышел на балкон
И закурил, и в сигаретном дыме
Я завязал тихонько узелок,
Чтоб никогда и чтоб никто отныне
Нас разлучить не захотел, не смог.

* * *
Не думать ни о чём,
Что муза нашептала,
И спать глубоким сном,
Как бы на дне Байкала.
Не брать ни верхних нот,
Ни чьей-нибудь подачки,

А если уж цейтнот,
То время из заначки,
Как «липтона» достать,
И очень осторожно
В нём сахар размешать,
Но это невозможно.

* * *
Подвинься, Гамлет, ты здесь не один.
И я хочу в пустых глазницах видеть,
Что видишь ты, любую из картин.
Надеюсь, ты на это не в обиде.

Меня сюда ещё никто не звал
И позовут, мне кажется, не скоро.
Давай сейчас устроим карнавал!
Не надо на меня смотреть с укором,

Как будто сам святее всех святых.
Я знаю, Гамлет, слов на свете много,
Но ты... Ты слишком заигрался в них.
Ты, эдак, кончишь раньше эпилога.

А мне совсем не хочется вот так,
Чтоб новый гамлет мне смотрел в глазницы
И говорил «был Йорик, был дурак»,
И обо мне марал потом страницы.

«Быть», Гамлет, не вопрос, но «как» и «кем»,
Хотя и я немного суеверен,
И всё-таки не создавай проблем,
А лучше создавай дома и двери,

Чтоб люди в них могли войти и жить.
Давай для них шутих запустим в небо!
Ах, если б, Гамлет, я тобою не был,
То я не научился бы любить!

ДВА ОТРЫВКА

Яр, от реки отламываясь, движется...
Р.Солнцев

1.
Вывернув серебряные корни,
Наклонилась ива над рекой,
Кажется, что нет её покорней...
Только я, пожалуй, не такой.

Я вопьюсь корнями в землю яра,
Где скворчали надо мной стрижи,
Чтобы до последнего удара
Сердцу было, чем дышать и жить.

2.
Вот ведь родина-ссылка – Сибирь!
Как острожный, люблю эту землю,
Потому что иной не приемлю.
Мне и вправду боярин-снегирь
Соловья заводного милее.
Я стою на яру Енисея
И не знаю на кой эта ширь.

* * *
Я назначу тебе свидание
На руинах роддома.
Просто сердцу заранее
Боль разлуки знакома.

Здесь, среди кирпичей и прочего,
Позаросших бурьяном,
Вспомним лучшего зодчего:
Время Непостоянно.

Я надеюсь, что не расплачешься,
Не проронишь ни слова.
Память, стёртая начисто,
Здесь написана снова.

Всё, что помнило это здание,
Проживём за минуту...
Я назначу свидание.
Только сам не приду.

* * *
В столярке деда, а потом отца
Я помню сладко пахнущую стружку,
И помню, как в след пятки из свинца
Тяжёленькую вылил побрякушку
Для игр на улице с таким же пацаньём,
Каким и я когда-то был, когда-то...
Сейчас во мне с деталями заката
Соперничает круглый окоём,
И я не сплю. Уставясь на меня,
Ночь путается в собственном подоле,
Подносит мне холодного огня,
И сигаретка тоненько глаголет
О вечности, которой петухи
Не могут разбудить, будя друг дружку,
В которой, написав свои стихи,
Не замечая, оставляю стружку.

* * *
...а ты весь день какой-то невесёлый,
И небо с неподвижными бровями,
И умирают маленькие пчёлы,
Летающие в сумерках меж нами...

Когда-то ты, весёлым и бессмертным,
Топтал траву и пил «Кинзмараули»...
Теперь мы дышим воздухом инертным,
И тишину меж нами протянули.

И города в пыли перед закатом,
И улицы в росе перед рассветом
На той земле, когда ты был солдатом,
В ту землю, за которую в ответе...

ТОККАТА И ФУГА
Я не верю людям до сих пор.
Расправляет крылья ре-минор,
И летит в далёкие края
За токкатой выдумка моя.

Ноет сердце. Это в нём трава,
Валидол и добрые слова.
Вечереет, и уже давно
Темнотою вскормлено окно.

Зреют звёзды. Кто-то там, внутри,
Колыбель качает до зари,
Причитает, что-то говорит...
Но не мёртв младенец, просто спит.

Я не верю в тьму и пустоту.
Валидол растаял, и во рту
Легкий привкус фуги ре-минор.
Я не верю в смертный приговор.

ТОМСК

1.
Солнце медленно и трудно
Самоё себя катит
В горку неба: обоюдно
Расплевались Гераклит
И Сизиф. На горизонте
Трубы толстые чадят.
Мелко сеет дождь, и зонтик
Нужен кой-то день подряд.
И закат кровавей Мэри.
(Вес не взят. Но только ль вес?)
И скрипят печально двери
Под руками поэтесс.

2.
Примета, не примета,
Но плюнуть не забудь,
Поскольку для поэта
Всегда тревожней путь
Обратно, чем из дома,
Особенно когда
Горька и невесома,
Как дым, ж/д вода,
Созвездье незнакомо,
Но узнана звезда.

* * *
В чёрствый от холода город
Поездом посолонь в Пермь
Еду, читая простора
Старославянскую вязь.

Мерное коловращенье
Хуже, чем насморк и грипп.
Вытерпеть надо крещенье
Пермью, и сразу назад.

* * *
Нет ни добра, ни зла. Всё так размыто,
Как мир сквозь запотевшее стекло,
А всё, что можно, выпито, разбито
И под руку страницею легло.

Нет ни добра, ни зла. Такая скука,
Что впору и состариться уже,
В песочницу водить второго внука,
Не доводить до точки предложе

* * *
Я в центре зноя, ничего не зная,
Стою, пока вокруг всё чепуха.
Сквозь бабочку проходит ось земная,
А сквозь меня проходит ось стиха.

И губы, треснувшие первым словом
И первой кровью, лепят впопыхах
Под этим смуглым небом чернобровым
Новейшую молитву о стихах.

Послушливыми ямбами владея,
Натравливаю их на духоту
И начинаю тему всё быстрее,
Как гальку, перекатывать во рту.

Вон, вроде, отъезжает мой автобус.
Не до него. Я погружаюсь в зной.
Но что-то шевельнулось подо мной,
И развернулся бабочкою глобус.

* * *
Сегодня мы пойдём с тобой гулять
И станет лес гранёными стволами
Качаться и шуметь – напоминать
О том, что происходит между нами
Уже не первый час, не первый день,
Не первый год, не первую страницу,
Но первый век, но первую шагрень...
И нам никак нельзя посторониться,
Не пропустить просторный лес вперёд,
Но мы пойдём, попробуем и, может,
Случится всё как раз наоборот:
Не мы его, а он нас растревожит.

* * *
Наполнена густою ночью склянка.
Наклонена и льётся тьма, как мёд.
Поскрипывает звёздная шарманка,
Тихонько приближая новый год.

Как на посту, стоят автомобили,
Припоминая каждый поворот.
Водители, что лишнего хватили,
Спокойно спят, им снится Новый год.

След на снегу, как будто знак вопроса.
Окошко держит градусник во рту.
Кукушка из часов не кажет носа,
Забыв, что тоже, в общем, на посту.

Не думаю, что жизнь проходит мимо:
Фонарь к себе притягивает снег,
А время, постоянно и незримо,
Притягивает каждый человек.

* * *
О заре я выхожу на балкон
Золотые сигареты курить,
Серебристый пепел грустно ронять.
Так заведено испокон.
Ариадны тянется нить
Для по лабиринту петлять.

* * *
Всё будет по-житейски просто:
Когда-нибудь моя немая плоть
Захочет рассказать сибирским звёздам,
Что больше им её не уколоть,
Что и она прозрачна и крылата,
Как бледная медуза на волнах,
Что, ни в одной мечте ни виновата,
Она всегда испытывала страх,
Пытаясь приоткрыть чулан вселенной,
Где звёздных книг хранятся вороха...
Но по-житейски просто, неизменно,
Она всю жизнь от каждого стиха
Отщипывала звёздам, что на воле,
Как лошади, не зная пастухов,
Паслись, но всё кололи и кололи,
И требовали от неё стихов.

* * *
Вслед за тобой торопится не снег,
Но что-то столь похожее, что страшно,
И, если, вспоминая день вчерашний,
Себя не называешь «имярек»,
То снегу подставлять следы легко –
Не он один торопится по следу,
Я завтра тоже, может быть, уеду
Вслед за тобой в такое далеко,
Что звёзды будут выглядеть иначе,
И я, припомнив давешний испуг,
Вдруг сяду на скамейку и заплачу
Как никому не брат, не враг, не друг.

III. ОРФЕЙ И ЭВРИДИКА

ЭВРИДИКА

I
Не сплю. Со мной на раскладном диване
не спит и зябко ёжится Овидий.
А Мандельштам, закинув, как всегда,
невероятно, голову, гордится,
что мы не где-нибудь, а в сердце мира,
которое живёт ещё и бьётся.
Течёт вода неслышно в батареях,
родные стены силятся согреть
меня своим теплом, но в них тепла,
увы, не много. И на том спасибо.

II
Не сплю. Не сплю. Я не могу заснуть,
мне холодно, и ты перед глазами
стоишь и молча смотришь на меня
с укором. Я, один лишь я виновен
в таких морозах, в том, что отпустил
тебя за это мёрзлое стекло.
И я дышу, дышу в него, дышу...
Течёт вода. Наверно, это Лета.
Скажи, Овидий, далеко Аид?
Где мне искать её, скажи, Овидий?

III
Молчит Назон. Как будто воробей,
надулся, и ни слова мне не скажет.
Какое дело до меня ему?!
Ему, Овидию! И почему он здесь?
И отчего цыплячий Мандельштам
так горд происходящим? В самом деле,
чему он рад и что он там бормочет?
И почему зима? И для чего?
Овидий, я... Что я тебе отвечу?
Нам холодно. И потому зима.

IV
Зима на стеклах лепит (я бы даже
сказал, что христианские) узоры.
Зима вокруг, и в ней успокоенье,
живителен её морозный воздух.
Покой и жизнь, как воду и огонь,
никто соединить не в силах, скажешь,
и вьюгу на латынь переводить
занятье не из легких! Никогда
тебе не будет в радость эта вьюга!
Но холодно, а потому зима.

V
Зима, зима, зима... Не спи, Овидий!
Скажи мне, где искать её, скажи.
И я пойду. Мне всё равно – куда.
Хоть к чёрту на кулички. Или дальше.
Не важно. Я хочу её вернуть.
Ведь от неё внезапным вдохновеньем,
таким простым и светлым, как сама,
повеяло, и песня, легче пуха,
от уст моих, как бы от уст Эола,
сумела, наконец-то, отлететь.

VI
Ночник неяркий никнет. В свой черёд,
губами сохранивший навсегда
вкус времени и форму тишины,
стены коснувшись, говорит Овидий:
«Вот эти стены, что тебе родны,
что любят и пытаются согреть,
не могут измениться. Так и ты.
Сейчас, в свой век трагических котурнов,
когда вокруг зима и Пушкин умер,
ты хочешь петь о светлой суете.

VII
Печаль куда живительней. За ней
тянулся я в толпе людской – и светел,
и до сих пор смотрю на этот мир
с пристрастием, что многим недоступно,
и до сих пор люблю шатёр небес,
который нынче дарит мне лишь стужу,
и до сих пор к таким, как ты, в квартиры
я прихожу, пусть и среди зимы,
пусть только для того, чтоб дать советы.
Ты спрашиваешь, где она, так слушай.

VIII
Она ушла. Ищи её в Аиде».
Но где Аид, Овидий, где Аид?
Мне кто-нибудь поможет? «Мандельштам».
Ах, Осип, милый Осип, помоги.
Ты знаешь, где Аид, а я не знаю.
Смотри, звезда созревшая дрожит,
боится оборваться и упасть.
А если упадет, то нам же в руки.
Не на беду, нет-нет, на счастье.
Пожалуйста, будь мне проводником.

IX
Ах, Осип, Осип, я не сплю, не сплю,
мне холодно. Стекло в морозных шрамах.
И за него душа болит, болит,
как будто эти шрамы на душе.
Течёт вода. Наверно, это Лета.
Пойдем за ней. Пожалуйста. Пойдём.
Будь мне проводником, Ах, Осип, Осип,
я так боюсь, что не смогу вернуть
её назад из царства Персефоны,
туманного Аида, но пойдём. Пойдём же.

X
Кивает Мандельштам. Его сюртук
топорщится. Он жив и горд, наверно.
Овидий нам советует одеться:
там холодно, там некому своим
дыханием согреть твои ладони,
и теплоты сердец там быть не может,
там всё мертво. Безрадостный Аид.
О, зимняя архитектура твёрдой ночи,
нас мёртвое стекло разъединяет!
Возможно ли? Я за тобой иду!

XI
В Аид, в Аид! И бледный Мандельштам
двустворчатую устрицу окна
легко-легко, без боли открывает
и сразу слышно, как она течёт,
река забвенья, медленная Лета.
Наш первый шаг: лишь рёбра небосвода
чуть дрогнули, как бы внезапный вздох
пронзил грудную клетку мирозданья
и тут же отпустил. Наш первый шаг.
Возможно ли? Я за тобой иду!

XII
Темно, и под ногами хриплый гравий
пытается заговорить, но тщетно.
Нам холодно и страшно. Мы идём.
Пологий берег небрезгливой Леты
напоминает соты тротуара,
остывшие давно. Промозглый ветер
показывает нам своё искусство
проникновенья в душу человека.
Мы в темноте не ускоряем шага.
Нам холодно и страшно. Мы идём.

XIII
Идём, идём... И в этом мрачном месте
свой взгляд остановить на чём-нибудь
мне трудно – всё как будто из тумана
и пластилина или изо льда
и вновь тумана. Сонная река.
А Мандельштам уверенно шагает,
забыв о том, что где-то рядом я.
Он вспоминает, т.е. представляет
себе Аид: полупрозрачный лес
и легкий шелест душ, глядящих кротко.

XIV
Его Аид (звучит – я не хотел,
чтоб так звучало – будто бы «мой Пушкин»)
мне кажется игрушечным, неверным,
но я ведь сам не видел, почему же
в меня проникла мысль, что он не прав.
Быть может, потому что мир устроен
чуть по-иному, если не совсем
безжалостно сказать, что по-иному.
Я знаю это, чувствую, что прав...
И шаг равняю с бледным Мандельштамом.

XV
Наш мир похож на бабочку: он чудный,
но хрупкий, он прекрасен, но пуглив.
Он радует нас яркими цветами
и прихотливыми узорами пыльцы
на крылышках, но лёгкое дыханье,
малейшее движенье, тонкий звук
вспугнут его, и нам лишь остаётся
булавкой своего воспоминанья
пронзить крылатый мир да под стекло
в морозных зимних шрамах запечатать.

XVI
Но выдержит ли мир такую боль?
Я не уверен в том, что миру место
в моей квартире, что и он, как я,
сумеет полюбить окно и стены,
диван и батарею, что меня,
сутулого, привыкшего к картинам
безвыходной тоски и сумасбродства,
меня, опережающего возраст,
живущего со временем в разладе,
терзаемого бытом, он поймет.

XVII
Поймет ли мир, что спинка стула бредит
и зябнет, и хрустит, что жив диван,
пожалуй, только силой моего
воображенья, что на кухне чай,
на третий раз заваренный, противен,
и суп, в который раз один и тот же,
и те же лица, те же острова,
и те же стены (но о них отдельно),
и тот же холод – всё меня терзает
и не дает уснуть?.. Поймет ли мир?

XVIII
Я не люблю весь невозможный быт,
к которому я намертво привязан,
прикован, на котором я распят,
как бабочка на черно-белом снимке
витрины, то бишь памяти моей.
Пусть бабочка невольно повторилась,
но ведь она похожа на меня,
ей противопоказан быт. Настолько
она хрупка, что нестерпимо жить,
касаясь окружающих предметов.

XIX
Предметы, вещи, я у вас в плену,
я вас боготворю и проклинаю.
Я знаю: тот, кто хоть однажды в жизни
коснулся кружки, уголка стола,
стены, дивана, кресла, портсигара,
пальто и пепельницы, вешалки, рубашки,
карандаша, листа бумаги, тот
уже не сможет вспомнить ни свободу,
которая даётся при рожденьи,
ни мир без шелухи глухих вещей.

XX
О, что нужнее?! Быт или не быт?
Вот в чём вопрос, которому ответа
не в силах дать ни я, ни кто другой.
Ничтожен человек такой дилемме
всего себя, до капли посвятивший
и выпивший всего себя до дна,
до той же капли! Милый Осип, в чём же
суть человека? «Это ложный пафос.
В твоих устах ему нельзя звучать.
возьми хотя бы Данта, ecce homo!»

XXI
И проч., и проч., и проч. И Мандельштам,
закидывая голову, упрямо
со мною спорит, спорит, спорит. Я
вдруг замолчал, потух, закрыл глаза...
И твой укор, укол булавки, снова...
Иду, иду, иду... Ах, милый Осип,
прости меня, пожалуйста, прости,
пойдём скорее. Мы не можем здесь
стоять и спорить о таких вещах,
в которых мало смыслим. Да, пойдём же!

XXII
Пойдём, пойдём. Сюртук одёрнул Осип
и, медленно взглянув, сказал: «Пойдём».
И снова шаг в тягучем полумраке,
нерастворившимся кусочком в чёрном кофе,
пытаясь избежать объятий эха,
по гулким берегам от нас бежит,
а в грудь мою бессонный паучок
забрался незаметно, притаился
и паутину страха выплетает:
а вдруг я не смогу тебя вернуть!

XXIII
Идём, идём. И мысли-черепахи
картаво проползают в голове,
за ними пробегают мысли-лани
и пролетают мысли-воробьи...
О, голова! Кого в ней только нет!
Порой, идёшь, задумавшись о чём-то,
и мир вокруг становится ненужным,
покуда лбом не стукнешься о столб
и не вернёшься в энную реальность
из царства новых или старых мыслей.

XXIV
Наверно, так и было: я ушёл
в раздумья с головой и не заметил,
как мы пришли в полупрозрачный лес,
и, лишь запнувшись о торчащий корень,
я очутился здесь, в Аиде, где
уже нет места стенам и дивану,
тетрадям, книгам, лампе и окну,
и всем предметам, о которых я
задумался. Ах, Осип, мы в Аиде!
Но где же, Осип, где её искать?

XXV
Вкруг нас полупрозрачные деревья,
меж ними я и сам полупрозрачен.
Душа моя забилась в уголок
большого сердца. Ей темно и страшно.
Но даже за неё я не боюсь.
А лишь боюсь, что не найду тебя
или (ещё страшнее) что найду,
но не смогу вернуть, что Персефона
тебя вдруг не захочет отпустить!
Плохие мысли. Гнать их, гнать подальше.

XXVI
Смотри-ка, Осип, там как будто люди.
«И правда, люди». Значит, нам туда.
Сворачиваем с тропки, и откуда
вдруг ни возьмись над нами – фонари,
а под ногами – влажными глазами
асфальт открылся, словно только что
бессмертный дождь прошёлся по нему,
и улица простейшая, и небо,
закрывшееся тучами, узналось.
О, город нас и здесь не отпускает.

XXVII
Да, город в нас впивается клещом,
каким-то вечным насморком и смогом,
погодой, человеком. В этом смысле
он расчертил меня портняжным мылом,
кроит и шьёт из полотна сознанья
себе пиджак. Эпоха Москвошвея!
Когда вокруг зима и Пушкин умер,
И городское счастье – лишь привычка.
Но, может быть, и этот пафос ложен?
Скажи мне, Осип, может, я не прав?

XXVIII
Бледнеет Мандельштам, молчит и злится.
его сюртук топорщится, а руки
порывистым движеньем чертят воздух.
«О городе нельзя так. Вспомни Рим».
Что вспоминать, везде одно и то же!
Покуда люди смертны, город жив,
покуда мы страдаем, он бессмертен!
Неужто ты не чувствуешь того же,
ведь город нас и здесь не отпускает!
Я, Осип, сам хотел бы быть неправым.

XXIX
Безрадостный Аид. Нет-нет, безумный,
как сумасшедший с бритвою в руке.
Но мы-то, Осип, мы-то перед ним
не станем преклоняться. Видишь, люди,
простые люди. «Ищете кого-то?»
Да-да, мы ищем. Ищем Персефону.
«Ее квартира тут недалеко.
Я провожу вас, если вы хотите».
Да, проводите, очень благодарны,
вы так любезны. Да, идём-идём.

XXX
Наш проводник премило извинился,
сказал, что отлучится ненадолго,
компания сказала: «Подождём», –
и мы пошли по странным переулкам
куда-то вглубь, отчаянно петляя,
мне даже показалось, что в одном
и том же месте мы прошли не дважды,
а трижды. Переулки так похожи.
Наш проводник в плаще и бакенбардах
вдруг резко повернулся и сказал:

XXXI
«Вот. Мы пришли. Седьмой этаж, налево.
Там будет два звонка. Зелёный – ваш.
Точней, не ваш, конечно, Персефоны.
Но дверь откроет кто-нибудь другой.
Попросите о встрече. Вас пропустят.
Заставят подождать часок-другой –
спокойно подождите. Это просто
формальности, но нужно соблюсти,
ведь как-никак царица. И ещё
один совет, я вижу – вы живые.

XXXII
Не пейте и не ешьте ничего.
Иначе... Посмотрите на меня.
Я, как и вы, пришёл сюда живым,
но молодость, известно, неразумна:
я сел пить чай с царицей Персефоной...
Вот, вправду, кто вкусит даров Аида,
уйти уже не сможет никогда.
Аид своих гостей не отпускает».
На сих словах плащ резко повернулся,
и бакенбарды скрылись за углом.

XXXIII
Недолго мы внимали каблукам,
потухшим в лабиринте переулков.
Мы начали осматриваться. Что же...
Чужое, неприветливое небо.
Простых, кирпичных – девять этажей.
По сторонам ещё два-три подъезда,
скамеечки замызганные, дворик,
каких полно в любом из городов,
а на двери красуются нелепо
три русских буквы и английский «fuck».

XXXIV
Мы, Осип, для чего сюда пришли?
Пойдём, нам больше некуда деваться.
Лишь голову закинул Мандельштам,
вдыхая глубоко, и, словно в омут,
нырнул туда, за ним нырнул и я.
Вторая дверь. Исписанные стены.
Давлю на кнопку лифта – нет ответа.
Давлю, давлю, давлю... Безрезультатно.
Седьмой этаж – не так уж высоко.
Идём пешком, и всё-таки досадно.

XXXV
Какое, там, досадно! Я взбешён
и вместе с тем растерян! Как же так?
Мы шли в Аид, в полупрозрачный лес,
где души шелестят легко и кротко,
а здесь: ни душ, ни леса – ничего.
Здесь та же гниль и то же прозябанье,
как будто никуда не уходили,
и тот же город (он меня убьёт!).
Я ничего уже не понимаю.
Но вот он, вот спасительный звонок.

XXXVI
Звонок: зелёный, жуткий, но живой,
как и любой другой звонок. Давили
его так много пальцев, что я сам,
вглядевшись в эту грязную пластмассу,
почувствовал себя таким звонком
и даже на секунду испугался:
а вдруг меня какой-то хулиган
расплавит зажигалкою от скуки,
а, может быть, какой-нибудь мужик
раздавит, возвращаясь ночью, спьяну...

XXXVII
Ах, Осип, Осип, ты нажми, а мне...
Мне лучше говорить и меньше думать,
а то мне лезут в голову всё время
плохие мысли, но ведь я, ведь мы
пришли сюда, конечно, не за этим.
Плохие мысли вовсе ни к чему.
Мне нужен ясный ум и перемирье
с моим врагом всегдашним – языком.
Ах, милый Осип, я боюсь предметов...
Так, ты нажми, я буду говорить.

XXXVIII
И Осип нажимает. Но затишье.
Ты слышишь, как звенят цепочки, слышишь?
Нам кто-то открывает двери. Кто?..
И тьму подъезда вспарывает скальпель
настолько неожиданно, что мы
мгновенно замираем в ослепленьи,
но, постепенно привыкая к свету,
мы видим, чья рука держала скальпель,
кто кандалы цепочек шевелил,
кого благодарить за миг прозренья.

XXXIX
В дверях стоит красивая девчушка
лет, может быть, четырнадцати или
чуть больше. «Вам кого?» Спокойный голос.
Мы видеть бы хотели Персефону.
«По делу или так, из любопытства?»
Нет-нет, по делу. Паучок бессонный
опять в моей груди засуетился.
Подумала какие-то секунды
и распахнула двери нам девчушка.
«Ну, хорошо, пройдите, так и быть».

XL
Проходим. Разуваться смысла нет,
и так в одних носках (мы, в самом деле,
не дома, а в Аиде). Надеваем
предложенные тапочки. «Вам нужно
немного подождать. Хотите чаю?
Покрепче что-нибудь?» Нет-нет, спасибо.
Мы просто подождём. «Тогда пройдите
сюда. Вот, здесь обычно ждут.
Тут телевизор, книжки... В общем, ждите».
Девчушка удалилась вглубь квартиры.

XLI
Мы снова, Осип, в комнате, но здесь
чужие стены. Им до нас нет дела.
Тяжелыми портьерами окно
закрыто от преследований взгляда.
Два жутких кресла. Просто, впечатленье
такое, будто в них уже лет пять
не сиживал никто, и вряд ли будет –
ещё лет пять. Боюсь, что телевизор
в таком же состояньи и способен
показывать одну лишь паутину.

XLII
Вот книжный шкаф – большой прилежный монстр.
Хранит он книги или же хоронит?
Ты как считаешь, Осип? Я даю
на отсеченье руку, что читают,
а, может быть, и чтут здесь, точно, Данта.
В Аиде не читать его – смешно,
хотя читать, наверное, смешнее.
Комедия! Божественно! Ах, Осип,
я умер бы от смеха, если б не был
и так уж в тёмном царстве Персефоны!

XLIII
Надулся Осип. Прямо, как Назон.
Закинул голову, скрестил надменно руки
и отвернулся. Осип, перестань!
Не для того мы вместе вышли в путь,
не для того мы спорили в дороге,
ругались из-за всяких пустяков,
в которых мало смыслим... Милый Осип,
ведь я смеюсь, чтоб только не заплакать.
Мне страшно. Это просто нервный смех.
И всё равно прости, прости за Данта.

XLIV
Здесь всё чужое. Я пришел сюда,
и сердце, как большой воздушный шарик,
надутый страхом, ждёт прикосновенья
иглы воспоминанья. Лопнет, лопнет!
Я за тобой пришёл. Пришёл в Аид.
Мне душно, душно... Слёзы на глазах...
Вот книжный шкаф, вот кресла, вот портьеры...
Долой портьеры! Воздуха! Окно,
как мутный рыбий глаз, всё искажает.
Ах, Осип, посмотри, каков Аид!

XLV
«Ну, вот и всё. Царица Персефона
готова вас принять. Прошу за мной».
Я резко отвернулся от окна
и как-то неудобно улыбнулся.
Дрожу и деревянными руками
рубашку поправляю. Мандельштам
чуть свысока взглянул и за девчушкой
последовал. За ним пошёл и я.
А в голове: оконный рыбий глаз.
Нет, Осип, ты Аида и не видел!

XLVI
Идём. Квартира странной планировки,
здесь быть не может столько коридоров!
А столько комнат? Нет, не может быть.
Вот он Аид и все его подвохи!
Но если это лишь воображенье,
что если это я схожу с ума?
Нельзя, нельзя. Я должен быть спокоен.
Мне страшно здесь, и ты перед глазами
стоишь и смотришь на меня с укором...
Иду, пришёл. Нет-нет, иду, иду...

XLVII
«Вот. Вам сюда. А я должна идти».
Сказала вдруг девчушка и исчезла
в помпее коридоров. Мы стоим.
И суетятся мысли-муравьи,
и прибегают, наконец-то, в руку –
я открываю дверь и... Шаг второй:
хрустит грудная клетка мирозданья
в объятьях времени, и рёбра небосвода
ломаются – архитектура ночи
жестоко превращается в руины.

XLVIII
Старушка у окна стоит. Склонилась,
как будто что-то в лодочке ладоней
к окошку поднесла и смотрит, смотрит...
Я это помню, где-то видел... Где?
А, вспомнил! Я Раскольников, а это
моя старушка смотрит на заклад...
Вокруг немая мебель жмётся в страхе
друг к дружке, потолок унёсся ввысь,
а на полу затоптанный ковёр,
гордящийся своим происхожденьем

XLIX
из дальних стран, и на стене стоят
угрюмые, усатые часы
(наверное, ошибся декоратор – 
зачем они в Аиде?). Повернулась
старушка к нам и, ярко улыбнувшись,
спокойным, по-ахматовски глубоким,
но непривычным голосом сказала:
«Я рада вас приветствовать в Аиде.
Вы – Мандельштам, а вы... Ну, да неважно,
Ведь вы пришли по делу. Говорите».

L
Всё спуталось. В руках она держала
шкатулочку чудесной формы сердца
из камня, но какого, я не знаю.
Её лицу шла старость. Хоть и редко,
но так бывает. Царственной осанки
не отобрали годы. В уголках
серьезных и прозрачных серых глаз
написаны поэмы об Аиде
рукою мастера, которому подвластны
и рёбра небосвода, и глаза.

LI
Всё спуталось. Глотаю горький воздух.
Ещё чуть-чуть и я разрушу мир
конкретными словами. Я пришел...
Нет, мы пришли... Мне Осип – проводник...
За девушкой... И я пришел просить
о милосердьи с Вашей стороны.
Я бы хотел, чтоб Вы её назад
со мною отпустили... «Кто она?
Скажи мне, я подумаю. И чем ты
сумеешь мне за это отплатить?

LII
Не думаешь ли ты, что просто так
я отпущу кого-то из Аида?»
Глоток, ещё. Холодный, горький воздух.
Она была... Нет, есть. Её зовут...
Ещё глоток. Я... Это Эвридика.
Но я не знаю, чем могу платить.
«Что ты умеешь делать лучше всех?»
Наверно, ничего. Ну, разве только петь.
Я раньше был... Нет, спуталось всё, нет!
Я есть поэт. «Так пой. Мне скучно... здесь».

LIII
Ах, Осип, Осип, что мне петь, не знаю.
Всё спуталось. Любовь и быт во мне
безумствуют. Я весь дрожу, и пот,
как будто ртуть, стекает по виску.
В Аиде всё прозрачно и непрочно...
Какая песня сможет расколоть
его на два куска? О чём же петь?
О чём же петь? Неужто о любви?
Нельзя мне долго думать. Будь, что будет.
Я Вам спою о том, что видят пальцы.

LIV. ПЕРВАЯ ПЕСНЯ ОРФЕЯ
Ты выше моего косноязычья,
ты запускаешь руки в новый космос
моих волос и говоришь при этом
столь значимую сердцу чепуху.
Одетая в вельветовое что-то,
ты мне напоминаешь Атлантиду,
в которой я родился, но не умер,
и до сих пор скитаюсь по земле.
Дышу ли я серебряной печалью,
смеюсь ли над забавною картинкой,
но возвращаюсь мысленно к тебе:
я сохранил тебя наощупь. Кто бы
подумать мог, что ты настолько сильно
войдёшь в меня, как в булку хлеба нож.

LV
Старушка посмотрела мне в глаза
и улыбнулась: «Это было, было...
И «зрячих пальцев стыд»... – она взглянула
на Мандельштама – «И «накал страстей»...
Не помню чьё. Я многого не помню.
Но ты – поэт, ты должен слышать каждый
влюбленный вздох, со всех концов земли
тебя должны касаться эти вздохи.
Спой мне ещё о чем-нибудь хорошем».
Я Вам спою о медленных вещах.

LVI. ВТОРАЯ ПЕСНЯ ОРФЕЯ
Привычный быт, тебя я не стыжусь.
Моё окно доверчиво раскрыто
на нужной мне странице бытия.
Архитектура твёрдой зимней ночи
внушает мне тончайший страх, и я
дрожу, не веря в собственные силы.
Родные стены силятся согреть
меня своим теплом, но я всё чаще
задумываюсь о таких вещах,
в которых ни черта не смыслю. Это
лишает быт возможности войти
в мой мозг, не предназначенный для быта.
В нём места нет ни стульям, ни дивану,
ни телефону, ни зонту, ни другу,
ни пепельнице, ни носкам, ни прочим
вальсирующим медленным вещам,
которые меня порабощают...
Привычный мир, я так стыжусь тебя!

LVII
Старушка посерьёзнела: «Но что здесь
хорошего?» Наверно, ничего.
Я спел не для, а оттого, что это
настолько важно для меня, что сердце
всего лишь яблоко, а это червячок
вгрызающийся медленно и больно
в его глубины. Мандельштам, молчи!
Ещё чуть-чуть и я разрушу мир
какими-нибудь нужными словами.
Я Вам спою о жимолости вечной.

LVIII. ТРЕТЬЯ ПЕСНЯ ОРФЕЯ
– Ты помнишь лэ «О жимолости»?
                                                             – Нет.
– Какая жалость! Впрочем, всё равно,
тебе оно напомнило бы мало,
и лишь в моём большом воображеньи
за жимолостью следует Тристан,
а за Тристаном – соловьи...
                                                – Что дальше?
– Неважно, соловьи тебе нужны,
как соловьям нужны твои вопросы.
Ты знаешь всё и так. А что же я?
Я помню всё и всё переживаю...
От солнца и от сердца – нет секретов...
И грубый мир, стремящийся войти
через окно мне в комнату, прекрасен,
и только в этом мире я живу
настолько, что не нужно доказательств,
подобно кружке чая, ложке супа,
подобно моему прикосновенью
к обычной спинке стула, на которой
всегда висит помятая рубашка,
подобно подоконнику, подобно...
– Что ты за чушь несёшь? При чём тут лэ?
– Притом, что лэ – лишь повод разобраться
в самом себе, в самой тебе, во всём.
– Но разве так уж нужно разобраться?
И разве важно помнить чьё-то лэ?
– Согласен, помнить лэ не так уж важно.
Но что-то помнить нужно. Например,
я помню жимолость. Как некий символ, что ли?
Нет-нет, не символ. У Цветаевой, приметы
земные. Вот, что я запоминаю.
– Приметы, говоришь. Ты суеверен?
– Да, если это значит: верю всуе.
И в суету я верю, в суету,
которая всегда и всюду с нами,
которой всё подвластно. Ты и я,
наверняка, не чувствуем насколько
она проникла в наши отношенья.
Здесь Данте не поможет.
                                            – Ну и что?
Ну, в самом деле, хватит быть занудой.
Я тоже: что-то – помню, что-то – нет.
Я тоже иногда тебя жалею.
Поэтому, не нужно разговоров.
Прочти мне лэ «О жимолости»...

LIX
Я замолчал. Всё замерло. Немая,
испуганная мебель. На стене,
там, где часы угрюмые висели,
теперь картина: кажется, Брюллов,
но, может, и Дали – не разглядеть.
В окне – Аид непрочный. Где-то там
ты ждёшь меня. Я за тобой пришёл.
Я так боюсь непрочного Аида.
Искусство тишины лепить предметы
здесь выше всех похвал, и я молчу.

LX
Молчу, ни слова не хочу прибавить
к тому, что я уже сказал и спел.
Но, наконец, старушка оживает
и как-то осторожно говорит:
«Мне странно то, что ты меня заставил
задуматься. Какие-то секунды,
но всё-таки задуматься о том,
зачем тебе дана была крупица
такого знанья о любви и быте.
Неужто нет иного смысла жизни?

LXI
Ты спрашиваешь: быт или не быт?
Но что ты можешь противопоставить
простому быту? В чём же твой «не быт»?
Не отвечай. В тебе и так вопросов
достаточно. Ответов меньше, меньше...
Но ты пришёл за девушкой. Не бойся,
я отпускаю девушку с тобой.
Молчи, молчи. Есть у меня условье.
Ты, верно, согласишься и кивнёшь,
а если нет, хотя какое если...

LXII
Там, на границе моего Аида
ты за руку возьмёшь её... Нет, слушай!
Возьмёшь и поведёшь её домой.
Она с тобой не будет говорить,
но ты за всю тревожную дорогу
ни разу обернуться к ней не должен.
Понятно? Ты не должен будешь видеть
ни волоса, ни краешка одежды.
Ладонь – и всё, пока назад в квартиру
вы не войдёте. Вот мое условье».

LXIII
Я посмотрел на Мандельштама. Он
порывисто кивнул мне, и, конечно,
к старушке повернувшись, я кивнул.
Она легонько хлопнула, и скоро,
почти мгновенно, в комнату вошла
та самая девчушка. «Проводи их,
и пусть они возьмут её с собой,
ту девушку, которая... Ты знаешь».
«Идёмте». И помпеи коридоров
девчушка перед нами распахнула.

LXIV
И мы пошли. Оставили Везувий
за спинами. Сознание-кораблик:
то бледный лабиринт, то смуглый ветер,
что наполняет чей-то чёрный парус.
Холодный город. Словно чёрствый хлеб,
его асфальт крошится под ногами.
Многоэтажный тонущий титаник,
ещё один, ещё... Холодный город.
В Элладу, в Индию, куда несёт волна,
беги, беги, измученный кораблик!

LXV
Мы как-то быстро миновали город,
все эти переулки, перекрёстки...
Вокруг полупрозрачные деревья.
Вот где-то здесь и начался Аид.
В таком же редколесьи я запнулся
и понял, что пришёл, куда хотел.
«Теперь не оборачивайтесь, ждите.
Она сама вас за руку возьмёт,
и вы пойдёте. Помните: ни взгляда,
иначе... Впрочем, с вас и так довольно».

LXVI
Девчушка еле слышными шагами
растаяла. Ни ветерка... И Осип
стоит, нетерпеливый. Он ужасно
доволен. И топорщится сюртук.
Ах, Осип, Осип, ты бы только знал,
как много чувств пытаются порвать
на лоскутки мою картину мира!
И вдруг моей руки коснулось что-то.
Я вздрогнул: только осенью бывает
таким холодным беспризорный мрамор.

LXVII
Я вздрогнул. Это ты. Я обернуться
хотел бы, но нельзя, нельзя, нельзя...
Молчишь. Да-да, не надо слов, молчи!
Я буду говорить, и Осип будет.
Ведь, правда, Осип, будем говорить
за всех троих? Но мятный холод правды
во рту, в мозгу, и в сердце: здесь, со мною
не ты. Я не твою держу ладонь.
Ты всё еще принадлежишь Аиду.
Так ни секунды... Прочь отсюда, прочь!

LXVIII
Идём, идём! Ах, Осип, милый Осип,
домой, домой, домой, домой, домой!
Меня берут с собою мысли-лани,
но думать мне нельзя. Аид, Аид,
что ты такое? И зачем ты мне
открыл свое лицо, там, в ожиданьи
приёма той старушки, там, в окне,
а Мандельштаму рассказать себя не хочешь,
угрюмо прикрываешься личиной
простейшего из тысяч городов?

LXIX
Идём домой. Идём куда быстрее,
чем шли из дома. Я... Я понимаю:
у каждого свой собственный Аид.
Но что такое мысли? Ерунда.
Вышагивает впереди меня
скульптурный Мандельштам. С него сейчас
лепить бы надо что-нибудь такое
монументальное, ну, или просто бюст.
Твоя ладонь и так, увы, скульптурна.
А на меня не стоит тратить мрамор.

LXX
Так в этом смысл любви? Не может быть!
Я не могу поверить в то, что люди
пытаются найти пустое место,
недостижимый мрамор, идеал,
который оживить никто не в силах.
Пигмалион, наверное, был гений,
раз в камне воплотил свою мечту,
но он был человек, и он ошибся,
как все мы ошибаемся, бывает,
и, кажется мне, жизнью поплатился.

LXXI
Любовь и быт – они друг друга лепят.
И время им ни доктор, ни судья,
а только, может, почва. В самом деле,
любовь и быт из времени растут.
Я на руинах твёрдой зимней ночи
зажгу огонь и жертву принесу
любому богу, если только он
сумеет дать мне власть над идеальным
(не тем, что деньги, и не тем, что делу,
но тем, что рядом, в стороне от нас)

LXXII
над идеальным временем, и, значит,
ах, Осип, надо всеми сорняками,
над плевелами времени. Я мог бы
тогда любовь и быт (непримиримых
врагов и в то же время самых слитных)
на всю мне достающуюся вечность
друг с другом примирить и поселить
на нескольких квадратных метрах сердца.
Любовь и быт, и город, и чуму,
и суету, и жимолость, и деньги...

LXXIII
Но нет, никто не в силах сделать цельным,
сложить в картинку мозаичный мир,
в котором я, как бабочка ночная,
лечу на свет и крылья обжигаю
в который раз. Но также и никто,
никто не запретит мне сделать выбор.
Я не смогу с тобой и без тебя
я тоже не смогу. Я собираюсь
разрушить мир последними словами.
Прощай. Я обернулся. Эвридика.

СМЕРТЬ ОРФЕЯ

I
Входи, входи, читатель дорогой!
Ну, раздевайся. Да, я только встал.
Что? Туалет? Ну, слева, ты же знаешь!
Потом помоешь руки и на кухню –
я завтракаю. Хочешь? Нет, так нет.
Тогда хоть чаю. Крепкий, как всегда,
без сахара? Конечно, наливаю.
Беда вот, к чаю: булка, масло... Всё!
Не обессудь, ведь я тебя не ждал.
Нет, что ты, рад, гостям я рад всегда.

II
Пока мой гость отыскивает путь
налево, объясню тебе, читатель:
ко мне с утра зашёл мой старый друг,
он знал меня задолго до того,
как мне моё призвание открылось,
а уж когда открылось, он мне стал
и первым слушателем, и всегда потом
читал, бранил, хвалил... Мы вместе с ним
немало пережили, даже много,
и, скажем так, он был одним из тех...

III
На кухне остывает мой свекольник,
покоится бельмо сметаны в нём,
дрожит, не согреваясь, холодильник
и телевизор радостно бубнит,
что там опять кого-то грабанули,
а там опять закладывают церковь
(причём ещё попробуй разберись
в каком её закладывают смысле),
такая-то погода, спонсор тот-то,
прервёмся на рекламу... Каплет кран.

IV
Садись, вон чай, рассказывай. «О чём?»
О чём угодно и о чём захочешь.
Ты видишь, на повестке у меня
стоит свекольник, посему тебе
придётся говорить, пока я буду
всё это аппетитно уплетать.
Тебе хотелось чаю – пей свой чай.
Мы, чай, уже не виделись полгода –
хоть что-то у тебя произошло?
Ну, вот и хорошо. Начни с начала.

V
«Начать с начала? Ну тебя к чертям!
Да где же я возьму его – начало?»
Уж как-нибудь найди! «Уже нашёл.
Ты помнишь Сашку... Как его? Вертлявый,
невзрачный был, сидел всё время сзади...
Ну, в общем, спился. По стопам отца
пошёл. Ему, конечно, и дорога
туда, хотя он был нормальным парнем,
работал бы в какой-нибудь конторе
с утра до вечера, но, видимо, не смог.

VI
А Женю нашу ты, конечно, помнишь?
Недавно вышла замуж. Он еврей.
Но это никому не помешало,
и даже больше – хорошо живут.
Квартирку прикупили, скоро дети
пойдут у них. Представь себе её
с животиком, готовящую ужин...
Да, только и осталось – развести
руками. Очень странные обличья
порою принимает счастье, да?

VII
Вот, у кого-то всё легко да гладко,
а Юрка только-только из Чечни
вернулся. Помнишь, был весёлый парень,
такой простой, очки носил? Теперь
серьёзный стал, внимательный и даже
суровый, не по возрасту суровый.
Он в наших шайках младшим был всегда.
Как он любил носить твою папаху,
изображая этакого горца!
Война, война... Как много в этом звуке...

VIII
Про наших что ещё? Уж и не знаю.
Развёлся кто-то, кто-то насовсем
уехал в Штаты и теперь торгует
какой-то сувенирной чепухой
в Айове, на работу приезжая
на купленном в рассрочку «Понтиаке».
А сам я, как лечил, так и лечу.
Лечу, кого хочу, куда хочу...
Хотя летать я меньше чем люблю:
окошка не открыть и нет стоп-крана.

IX
А больше-то и нечего сказать!
Погода, вот, на редкость хороша».
Да, прямо скажем, мерзкая погода,
и лучше уж давай поговорим
о чём-нибудь другом. «О чём?» Не знаю.
Пока не знаю, но сейчас... Сейчас...
Давай о чём-нибудь высоком, вечном,
как память... Может быть, оставим кухню?
«Оставим. А посуда?» Я потом
её помою, пусть себе стоит.

X
Ну, проходи, надеюсь, не забыл,
как выглядит мой гроб. Обои только
сменили. Ты не возражаешь –
я форточку открою? «Открывай».
Включу магнитофон? «Да, потихоньку».
Вот так сойдёт? «Сойдёт. Не суетись,
а лучше покажи, что написал».
Да ничего серьёзного. Скучаю
и ежели сажусь за стол, то зря.
Я, видимо, устал. Стоп, я придумал.

XI
Давай с тобой заглянем в мой диван.
Там кое-что, смирившись в запылённом
и тёмном месте с этакой судьбой,
лежит себе, не ведая, что скоро
я захочу на время воскресить
его, и рассказать тебе о том, что
когда-то беспокоило меня
и что я сохранил, тогда не веря,
что возвращусь и к тем воспоминаньям,
и к самому себе вдруг возвращусь.

XII
Да, вот я весь. Вот в этих письмах люди
пытались, кто как мог, меня утешить.
Здесь много соболезнований. Я
сначала их читал, питался ими,
искал и находил успокоенье,
но быстро, очень быстро, потерял
к ним всякий интерес, мне надоели
слова, слова, слова... Я перестал
вскрывать, читать, а просто доставал
из ящика и складывал в диван.

XIII
«И ты мне ничего не говорил?
Но почему, ведь я твой лучший друг?»
Да, знаешь, в этом было мало смысла.
Все эти письма суть одно письмо
и не о чем особо говорить-то.
«Но всё же я взгляну на них?» Конечно.
Диван я для тебя открыл. Смотри.
А я пока налью себе ещё
немного чая. Хочешь? «Нет, спасибо».
Ну, ройся. Если что – вскрывай, читай.

XIV
Иду на кухню, наливаю чай, кладу
туда побольше сахара, мешаю,
И в голове, как будто кто-то тоже
помешивает чайной ложкой мысли...
Не буду разбирать их. Не хочу.
Не знаю, как я объяснил бы раньше,
теперь скажу, что мысль похожа на...
на труп, что в формалине до поры
лежит себе, и лезть в его нутро
нет у меня желанья никакого.

XV
Нашёл ли ты среди всех этих писем
хоть что-то интересное? «Нашёл.
Оно не распечатано. И я
не стал его вскрывать. Ты должен сам».
Зачем же сам? «Оно от Эвридики».
От Эвридики? Как?! Не может быть!
«Взгляни на штемпель. За день до того...
она его отправила, хотя,
здесь не хватает марки: «Из Аида
с любовью!» Что я говорю?! Прости!»

XVI
Нет-нет, не стоит. Так оно и есть.
Я сам сказал бы что-то в этом роде.
Но как же мог его я не заметить?
Наверное, оно дошло, когда
я перестал уже смотреть на письма,
а просто доставал макулатуру
и скармливал дивану... Это страшно.
Открой, прочти мне. «Нет, я не могу.
Ты должен сам». Листочек из тетради
в простую клетку. Сам. Рука дрожит.

XVII. ПИСЬМО ЭВРИДИКИ
Орфей, я не приветствую тебя,
ведь мы с тобой и так всё время вместе.
Ни дня, когда бы ты не приходил
и песенок не пел, я не припомню.
Любимый мой, ты так красив, когда
твои глаза печальны. Это правда.
И рук твоих нежнее нет на свете.
Но я пишу тебе не для того,
чтобы сказать об этом. Знаешь,
есть вещи, о которых тяжело
мне говорить. Есть вещи, о которых
мне легче написать вот так. Прости.
Наверное, сумбурно. Я не знаю,
сумеешь ли ты правильно понять,
и лучше не пытайся, просто сделай.
Я так тебя люблю, но это нужно.
Оставь меня одну. Неделю, две
мы не должны встречаться. Так бывает,
что людям нужно вдруг побыть одним.
Наедине с самим собою легче
пытаться кубик Рубика души
собрать, свертеть, любой другой синоним...
Пожалуйста, Орфей, я не прощаюсь.
Орфей, я не прощаюсь. Эвридика.

XVIII
Сижу. Молчу. Я вспоминаю руки,
которые всё это написали,
я вспоминаю... Нет. Нет, так нельзя!
Зачем, зачем, зачем оно дошло
ко мне с таким ужасным опозданьем?
Не знаю, нет. И знать я не хочу,
а хочется, как будто черепахе,
под панцирь с головой залезть и всё.
Не думать и не двигаться, а слиться
со стулом, шкафом, кружкою, окном...

XIX
Ведь я её почти что вывел. Я
сам обернулся, потому что понял
абсурд происходящей суеты.
Она уже не стала б Эвридикой,
которую я так любил, люблю,
и я всё время маялся бы этим.
Но сделав то, что должен был, теперь
я не стыжусь и не корю себя.
Я лишь смычок, завидующий струнам,
чья мнимая классичность – мой предел.

XX
Остывший чай. Не знающий куда бы
себя девать молчит мой друг, и ты,
читатель, тоже мог бы помолчать,
загнувши уголок страницы этой
и на минуту книгу отложив.
Пусть смолкнет всё: машины, телевизор,
дома, деревья, люди, птицы, мебель,
точнее, стулья, стол, шкафы, постель
и тумбочки, и тапочки, посуда...
Накормим нашу память Эвридикой!

XXI
Заткнулась, память?! Ну, молчи, молчи.
«Орфей, послушай...» Память? «Нет, твой друг».
Да, извини, я слушаю. «Мне надо
уже идти. Ты мог бы проводить
меня до остановки. Самому
проветриться тебе не помешает.
Ну, что? Проводишь?» Да. Пожалуй, да.
«Тогда пошли. Переоденься только».
Да-да, сейчас. Пока иди, обуйся,
а я переоденусь и пойдем.

XXII
Мы молча вышли. В голове, как прежде,
один чафан. Простой автоматизм
в моих движеньях, действиях... Оделся,
обулся, запер, лифт, ступеньки, дверь –
всё как-то бессознательно, постольку,
поскольку руки, ноги, тело помнят,
что нужно делать. Вот и остановка.
Светло, тепло и легкий ветерок.
Погода шепчет, правда, разобрать,
о чём она там шепчет, невозможно.

XXIII
Стоим и ждём. «Орфей, ты позвони
мне вечером, скажи, что всё в порядке,
а, может быть, наоборот. Тогда
я брошу всё, приеду, чтобы быть
с тобою рядом. Позвони мне, ладно?»
Да-да, конечно, позвоню. Смотри,
вон твой автобус. «Ну, так я поеду?»
Езжай, езжай, а я сейчас, наверно,
немного прогуляюсь. В голове
такое уложить не слишком просто.

XXIV
Автобус укатил, а я остался.
Сам для себя шарада, ребус или
как книжка под заглавьем «Так и надо».
Смотрите, я аквариум прозрачный,
в котором золотая рыбка сдохла,
на зависть Станиславскому свои
глазёнки закатив... Мечта, и только!
Я, Ланселот, тринадцатый апостол,
любовник русской музы, умираю...
Пустая акробатика души!

XXV
Попятное движенье влажных мыслей...
Куда уж дальше?! Только на восток,
к спасительному берегу реки.
Да, там я успокоюсь, станет легче.
Вода – моя любимая стихия.
Она течёт и в простоте своей
уносит от меня не только смуту,
но даже тень, тяжёлую, как бредень,
в котором камни, водоросли... «Смута»
плохое слово, но другого нет.

XXVI
Слова вдруг перестали быть словами.
Теперь они прозрачны и мгновенны,
как пузыри, что выдувают дети
из мыльной пены, дунул и летят,
но только прикоснись – лишь мокрый след
на пальцах остается. Голова
наполнена такими пузырями.
Да, благостна бывает немота,
но эта же меня сминает грубо,
как я, бывает, мне ненужный лист.

XXVII
Что ж, в мусорной корзине бытия,
быть может, для меня найдётся место,
ведь для домов с чудовищной лепниной
и готики, цитируемой плохо,
не к месту между вафельных домов,
и для деревьев, только что на волю
отпущенных, для чёрствого асфальта,
для пепельницы города, в которой
окурки непотушенные труб
торчат, оно находится всегда!

XXVIII
А вот и набережная. Пуста. Тем лучше.
Здесь можно говорить и можно думать,
коль мысли притекут ко мне. Конечно,
появятся они. Так на лице
внезапно вдруг выскакивает прыщик
и требует внимания к себе.
Мне сесть бы где-нибудь. Вон, там скамейка.
Закрыть глаза? Нет, лучше их занять
водой, закатом, городом – неважно.
Хоть чем-то их занять, и хорошо.

XXIX
Хотелось бы мне вырастить свой дом,
хотелось бы мне дерево построить,
стаканы грызть, улыбкою хрустя
на радость кодаку, на зависть всем знакомым...
Но я, как по линейке, прошагал
по времени – и ничего не стало.
Я золотого петушка завёл,
но кончился его завод, а может,
какая-то пружинка соскочила,
он больше не звенит, я не звеню.

XXX
Незримой осью и столбом фонарным,
и поплавком внимательным, вокруг
которого круги даёт сознанье,
три лишних строчки зреют слог за слогом:
от наших близких и любимых женщин,
когда они уходят безвозвратно,
нам остаются слепки поцелуев.
Вот гипсовая правда грусти! Впрочем,
плохая строчка. Это мне сказала б
и Эвридика. Да, ты так сказала б.

XXXI
Вот, видишь, я черствею не по дням.
Я о тебе заговорил и в третьем
лице. Потом четвёртое найду.
Смотри-ка, Эвридика, вон идёт
весёлая и пьяная компашка.
А, может быть, и мне напиться вдрызг
да вдребезги разбить раздумья, дрязги?!
Товарищи, ударим же стаканом
простецкой русской водки по печалям!
Лёд тронулся, товарищи! Ура!

XXXII
«Эй, ты, пацан, дай закурить!» Кто? Я?
«Ну, ты, конечно». Нет, я не курю.
«Смотрите, он не курит». Ну, курю,
но сигареты вышли все, я долго
уже сижу здесь. «Ладно, не гони!»
Я не гоню. «Тогда на сигареты
дай денег!» Денег самому
мне хватит, чтоб доехать только, понял?
«Не понял! Ты нам чё, грубишь, пацан?»
Нет. Всё нормально. Шли бы вы, ребята.

XXXIII
«Не, вы, в натуре, слышали? Он чё?
он нас послал! Ты чё тут, лох, борзеешь?
Чё, в рыло захотел?» Да нет, не очень.
«Не очень?! Ща получишь, лох!» Не надо.
Ребята, правда, были бы... Под дых.
Потом ещё куда-то и ещё.
Потом ногами, тщательно, подробно,
все вместе. Только в позу эмбриона
свернуться бы, пока не потерял
последнее... лоскутное... сознанье...

XXXIV
Его потом нашли. Он был забит
до смерти этой пьяненькой компашкой,
а кто-то (самый смелый? самый пьяный?)
ножом на лбу три буквы начертил.
Три буквы: ЛОХ. И я теперь могу
расшифровать их, как расшифровал бы
Орфей. «Лежит он, хладный...» Для поэта,
я думаю, подобные слова
уже, как эпитафия, и лучше
ни вслух сказать, ни написать нельзя.

XXXV
Кто я такой, теперь лишь объясню
тебе, читатель, не кривя улыбкой.
Я тот, кто тем несчастным утром
зашёл к Орфею в гости. Я ему
был лучшим другом. Может, и не лучшим,
но другом был. И эти две строфы
я написал, а всё, что было выше
прочитано тобою, получил
в письме сегодня с маркой: «Из Аида
с любовью!»