Анатолий ЯНЖУЛА

ПОМОЧЬ

Подвал был уже совсем ни к черту. Вторая снизу перекладинка подломилась, и Полина Федоровна чуток не ухнула вниз вместе с ведром, яко грешник в преисподню. Лестница сгнила окончательно, а рыжие пятна плесени тянулись уже не только по стенкам, но и по перекрытию.
Кое-как вылезла, присела на ляду. После сырости подвала, солнышко грело ласково, птички пели райски. Посидела, бездумно перебирая уже начинавшую расти картошку. “Хорошо то как, Господи... Но подвалу копец, это уж точно. Надо что-то делать”. Подхватив ведро, медленно пошла в избу.
– Толька, Люська, ись будете?
Баба Поля, моя двоюродная бабушка, Люська ей внучка родная, а я, выходит, двоюродный. Люська часто спекулирует этим. Подойдет, помылится, прижавшись к ноге – “Моя баба”, а мне украдкой язык кажет. Девчонка, что с нее возьмешь. Баба Поля часто сокрушается горестно вздыхая: “Мамой балована, а папы нет, чтобы ремнем жигануть”. Папы у Люськи действительно нет. Дядю Васю, мужа ее мамы, тети Лиды, Люська не называет никак. Баба Поля шпыняет ее украдкой, чтобы называла хотя бы “дядя Вася”, но Люська, отворачивая голову, тянет губы кривляясь.
А дяде Васе на все начихать! Веселый, рыжий и беззаботный, приходя с работы, шумно моется на огороде под умывальником, съедает все подряд, не разбираясь, что ему ставят на стол, и уходит играть в футбол. Он футболист! Настоящий футболист! В хозяйственной сумке носит бутсы с круглыми шипами на подошве, зашорканую майку и трусы. На красной линялой майке, полусъеденные трудовым футбольным потом буквы – “ДОК”. Он работает на деревообрабатывающем комбинате, и играет в заводской футбольной команде правым нападающим. Ноги кривые и волосатые, колени и локти, как и положено настоящему футболисту, сбиты до коросты. Когда вечером идем купаться на речку Базаиху, он, прямо с плотины, ныряет в воду обратным переворотом через голову. Говорит, что в армии служил в парашютных войсках, и там его научили кувыркаться. Баба Поля считает, что насчет парашютных войск он врет, потому как иногда и по-лягушачьи в воду шлепается. Может и врет. Но все равно здорово врет!
Сегодня он забрал свою сумку прямо с утра, и разрешил мне прийти на тренировку команды к шести часам, на заводской стадион. Но мудрая баба Поля, еще утром, как только он ушел, предупредила, чтобы я здорово губу не раскатывал.
– Слушай ты его, боталу. Набрехал он тебе с три короба.
– Так он же сумку сразу забрал.
– От того, что он сказал, и до того как он чегой то сделает, быня родится. Он забрал... Ох-хо-хо... Он много уже чего забирал… Брать, оне все... специалисты-футболисты. Приносить тока некому.
Я вижу, что она его шибко не жалует. Зря, наверное. Хороший мужик, веселый. С ним жить да радоваться. Тетя Лида вон как довольна, только и похохатывает. Если на улице не сыро, они спят на сараюшке, и по вечерам гогочут там как кони. Баба Поля ворчит. “Все бы ей хи-хи, да ха-ха. Нашла черта рыжего”. Чего он ей не нравится? И хохочут они весело. Тетя Лида вообще веселая женщина, вечно рот до ушей. Люську как начнет терюшить, так у той только головенка мотается. Вообще то баба Поля тоже веселая бабушка. Это она уж так, скорей для порядка ворчит. Глаза все равно смеются. Глаза у нее замечательные. Черные, и глубоко посаженные, они всегда, где-то в глубине, хранили смешинку. Маленькую, остренькую, чуть заметную... Казалось, что вот сейчас она скажет чего-то, и все тоже засмеются.
Здесь, на улице Каштачной, я житель временный. Мама приболела, и сдала меня на пару недель бабе Поле. Я вообще, по рассказам мамы, обязан ей жизнью. Когда мне было от роду четыре месяца, маму положили в больницу с тяжелым плевритом. Был сорок седьмой, послевоенный, и еще голодный год. Моя родная бабушка, отказалась водиться со мной, рассудив по-крестьянски, что раз Бог дитя дал, то и все остальное в его руках. Добрая душа, баба Поля была не так набожна, и привезла меня к себе домой, в маленькую хибарку на станции Енисей. Отец добывал всякими правдами и неправдами манную крупу, а она, прикупая у соседки по бутылке козьего молока, варила на нем жидкую кашу и кормила меня. Когда же я орал во внеурочное время, то чтобы отвлечь меня, она совала мне свою пустую грудь, приговаривая: “Побалуйся ребеночек, побалуйся. Как мамка выздоровеет, настоящую титьку даст”. Она это часто вспоминала позже, рассказывая при всех, как я плевался от ее пустой груди, и орал еще шибче. А я краснел от стыда и убегал, когда все смеялись. Божьими и бабы Полиными усилиями я выжил, ее средняя дочь, Нина, стала моей крестной, “лелькой”, и я считал бабу Полю своей родной бабушкой. Но это я так считал. А Люська всякий раз показывала язык, и предлагала мне идти к своей родной бабе Шуре, а не вязнуть к чужим.
– Ну что, архаровцы, натрескались? – Баба Поля вытерла тряпкой край стола, где Люська пролила молоко. – Люська, жуй шибче. Не наешь тело, будешь как щука волобная. “Волобная щука” – худая, безгрудая женщина. Я нечаянно подслушал, как в разговоре с матерью, она так называла тетю Людмилу, действительно худую, и вечно злую. Но из Люськи вряд ли выйдет “волобная”. Мордень у нее красная, ушей из за щек не видно. Сидит, лыбится, рожи мне строит. Строй, строй... Сегодня тетя Лида сказала сводить ее в ДОКовскую поликлинику, к зубному врачу. Не понимает, дурочка, что такое зубной врач. Я там уже был, и на ее месте так бы не лыбился. Вот сейчас и обрадую дурочку.
– А тебе к зубному сегодня... – И тут же получаю легкий подзатыльник.
– Че разбрякался? Доел кашу – беги на улку. А ты красотка долго еще выламываться будешь?
Но Люська уже насторожилась. Ее насторожил не сам факт похода в поликлинику, а мои интонации. Она отодвинула тарелку, надула щеки.
– Не пойду к зубному.
– Че ты, дурочка, че ты… – Баба Поля пыталась делать беззаботное лицо. Ну и че? Посмотрит тетя доктор тебе в ротик, и скажет: “Ах какая красивая девочка к нам пришла. Прям лампасейка, не девочка. И зубки твои поcчитает. Сколь у тебя зубиков? Дай-ка я взгляну. А... Раскрой ротик.
– Ты посчитай, а к тетке не пойду. – Люська развалила рот забитый непрожеванной кашей.
– Ой, тошнехоньки, да я и неграмотная. – Баба Поля картинно всплеснула руками, всеми силами пытаясь хоть как-то сложить безжалостно порушенную мной идиллию похода в поликлинику. – Вот пусть тетя и посчитает. Она ученая, институты кончала.
– Не пойду… – Люска заревела во весь голос, и каша поплыла по бороде.
– Тошно мне! Вот ведь дура. – За спиной погрозила мне кулаком. – Вот Толька то совсем недавно был, и ничего. Скажи ей, что там делают с маленькими детьми?
Сказал бы я ей “что там делают с маленькими детьми” Зубы там сверлят! Но раз нагрезил – надо изворачиваться.
– Да ничего и не делают. Там стульчик такой, красивый, ну как в парикмахерской. Ты была в парикмахерской, где одеколоном брызгают?
– Была...
– Тебе понравилось?
– Не-а...
– А почему?
– Волосы за шиворот насыпались.
– А здесь не насыпятся. Здесь лампочку включат, и тетя врач тебе в ротик заглянет. – Все, больше врать не могу. Сейчас я ей все скажу чего, там дальше делают! Но бабы Полин кулак за спиной опережает меня. Бабу Полю я уважаю. Ладно, Люська, еще раз прощаю тебе твои пакости. Порадуйся жизни еще немного. – Посмотрит, зубы посчитает, и скажет: “Все, иди девочка, играй в свои куколки”.
– А не врешь? – Люська смотрит недоверчиво.
– А чего мне врать. – Делаю беззаботное лицо, и мне, вероятно, это удается. Мне то не идти к зубному. Я сегодня вечером на стадион махну, к дяде Васе. – Чего мне врать. Все как есть.
Люська рот закрыла, баба Поля насторожилась. – Ну че, дети, наелись. Идите на улку играть. Толька, ты к деду Якову сбегай, скажи, что я его зову. А ты, Люсенька, иди родимая, посиди на скамеечке.
“Иди, Люсенька, иди. У тебя сегодня все радости еще впереди”.

Дед Яков ходил в чудных штанах-галифе, во втоках и на заднице обшитых кожей. Когда на него смотришь сзади, кажется что он все время идет на раскоряку. Баба Поля говорила, что он служил в войну в кавалерии, и им там такие штаны давали, чтобы дольше не истирались в седле. Как он в них не парился все лето, уму постижимо.
Дед Яков шел неторопливо, потому что калоши на босу ногу хлопали задниками и все норовили соскочить. Еще не войдя в калитку, он громко закричал: – “Ну че, старая карга опять зовешь? Соскучала, небось?
– Заходи Яков Палыч. Проходи вот в тенек. Толька, кваску нацеди деду Яше, там в сенях, под лавкой. Яков Палыч, дело есть.
– Коль дело, так чикушку ставь, а не кваску. – Дед, кряхтя, основательно уселся на скамейку, почесал волосатую грудь. – Чикушку, говорю, ставь, старая. – Крикнул громче, думая что баба Поля не услышала его намек.
– Не ори, слышу. Будет тебе чикушка, как дело сделаем.
– Како тако дело, говори последовательно.
– Подвал у меня считай накрылся.
– Чем накрылся. – Дед хитро глянул на соседку.
– Чем, чем… Медным тазом. Обвалился, считай.
– Дак пора. Годов десять как ему уже.
– А ты откуда знаешь?
– Откуда… Оттуда. Мишка его копал, как с войны в сорок шестом пришел. А я ему помогал. Брагу, помню, пили прямо в ем. В прохладку, значит. – Дед опять ухмыльнулся, вспоминая Мишкину брагу. – Лагушок, считай, и выдули. Еле потом вылезли.
– Вот потому и обвалился. По пьянке что подвалы, что дети, все недоделаны получаются.
– Не мели! “По пьянке…”. У его контузия было, снаряд ему прям в голову попал, вот и пил как собака. А все было по уму сделано, без булды. Мишки, прикинь, уже года как три нет, и меня вот всего скособенило, а он стоит. Все бы подвалы так стояли. Че позвала?
– Посмотри какого и сколько материалу надо для ремонта, чтобы все заранее приготовить. А я потом мужиков созову, да все и сделаем разом.
– Разом говоришь... – Дед кряхтя поднялся, кряхтя разогнул спину. – Ох-хо-хо... Как лом, в... в эту самую забили.
– Пчелу поймай, да на спину и посади, Пожалит, все как рукой и снимет.
– Че я мальчик, за пчелами бегать. Кажи подвал! Нековды мне тута у тебя прохлаждаться! – Дед неожиданно разозлился. – Пойдем!

Дед долго шарился по подвалу, было слышно как один раз даже долбанулся головой о балку, и матюгнулся. Баба Поля стояла на коленях, и, опустив голову в ляду, напряженно ждала приговор. – Ну, чего там Яша? Пропал что ли?
Из ляды показалась голова, измазанная на лбу плесенью. Отдуваясь, дед Яков сел на край подвала, и перевалил ноги наружу. Одной калоши на ноге не было.
– Толька, слезай, достань галошу. Соскользнула, курвина, в самый момент.
Когда я вылез с калошей, дед уже сидел с бабой Поле на скамейке, и она своим платком утирала ему измазанную плесенью голову.
– Не хрен тама ремонтировать, Полина. Все сгнило, к едрене Фене. Все надо выбрасывать.
– Обрадовал, сосед, хоть пляши.
– Пляши не пляши, а всему свой строк. Мишка то ложил из всякого хламу, что потолок что стены. Где в сорок шестом хорошую плаху найдешь. А ты вот листвягу заготовь. На сто лет хватит.
– Хватил тоже... на сто лет. Сколько материалу надо?
– Чего толку тебе говорить. Ты мне Ваську свово, рыжего пошли, я ему и растолкую чего и сколько надо. Материал то ему выписывать.
– Кому больше... ему. – Баба Поля вздохнула, горестно покачала головой. – Вот ведь и не хочешь, а пойдешь на поклон, к черту рыжему.
– Не жалуешь зятя. Заздря. Парень он хороший, незлобливый. И в футбол здорово играет. Как зафиндилит мячик, тока его и видно.
– Во, во... Зафиндилить он может. Так зафиндилит…Что мячик, что деньги.
– Ладно, не зуди, как муха. Присылай свово Ваську, я ему все чин чинарем и растолкую.
– А мы сегодня с ним в футбол идем играть. – Похвастался я, чтобы хоть как-то обозначить свою приближенность к обожаемому дедом футболисту. Но, как видно опять не в строку. Баба Поля так выразительно развела руками, и поглядела на деда Якова, что ему оставалось только крякнуть. Он поднялся со скамейки, и медленно, враскаряку двинулся на улицу. У калитки обернулся.
– Как наиграется, так пусть и заходит. Я долго не сплю. Посылай свово рыжего, не печалься, подруга дней моих суровых.
Непонятные, эти взрослые. Одному он нравится, другому нет. Непонятно…

Люська орала как резанная. Бант сбился набок, вся мордаха в слезах и соплях. Баба Поля тащит ее за руку с одной стороны, я с другой. У бабы она побаивается выкручивать руку, а у меня крутит. Фиг ей. У меня не выкрутишь, держу крепко.
– Кончай орать, дурочка с переулочка, люди вон оглядываются. Ишь моду взяла, орать на всю улицу. И делов то только зубы посчитать. Молчи, оглашенная, в ушах свербит. – Баба дергает ее в очередной раз за руку, но эта припарка уже не помогает. Тогда она решительно останавливается, поправляет Люське бант, вытирает морщинистым и скрюченным указательным пальцем сопли. Платочек, аккуратно уложенный в карман Люськиного платья, бережет до доктора. – Ну чего разоралась? Мамка сказала что сегодня конфеток купит, получка у их. А будешь орать – фиг тебе, а не конфетка.
Люська недоверчиво смотрит на бабушку, по инерции тихо подвывая. – А не обманываешь?
– Да вот те крест. – Баба Поля, не перекрестившись, хитро смотрит на меня. – Да вот и Толька подтвердит, как она утром все хлопотала, как бы не забыть детям карамелек с получки купить.
– А я чего не слышала?
– Храпела ты как трактор ДОКовский, вот и не слыхала. Толька, правда мать про конфетки говорила? – Баба Поля повернувшись ко мне боком незаметно подмигнула, чтобы я невзначай опять не опарафинился. – Правда?
Я молча кивнул. Чтобы не подводить бабушку. Врать не хочется, да и Люську уже жалко, тем более, что я знаю чем это пахнет. А о конфетах я и слыхом не слыхивал. Ругалась утром баба Поля, что огород некому полоть, заросло все как в тайге. А о конфетах что-то не помню... Ну да ладно. До больницы уже рукой подать, а куда идти с таким ревом.
– Говорила, точно, говорила, что ее Люсенька карамельки любит, “Слива” называются. Любишь “Сливу”?
– А не врешь?
– Вот те крест, – повторил бабушкину клятву, – чтоб мне провалиться.
Врать, так врать.

Как Люська орала на обратной дороге, это уже отдельный роман. Баба Поля, невозмутимо, и чувством исполненного долга, шла впереди шагов на десять, всем своим видом показывая полную непричастность к дико орущей на всю улицу девочке. И только когда завернули на свою, Каштачную, и прикидываться незнакомкой не было уже никакого смысла, баба Поля остановилась, дождалась пока воющая Люска дойдет до нее. Прижала к себе, подолом юбки утерла слезы.
– Ну, ладно внуча. Не плачь уж. Не рви душу. Эта тетка, сатана, обманула. Сказал, что только посчитает твои зубки, а сама давай там чего-то ковыряться. Ух сатана, ей бы так в зубе поковырять той железякой. Не реви внуча, скоро пройдет. Через два часа как она сказала, уже можно конфетку мусолить. Мать как раз подойдет. Я вот Тольку наперед пошлю, чтобы он ей про конфетки да и напомнил. А то ить и забыть может. Чтоб прямо у магазина и словил. Пойдешь?
– А меня дядя Вася на футбол ждать будет.
– Ага, разевай рот шире. Ребенок весь в слезах, ему журавля в небе пообещали, он и поверил.
– Не журавля. Он сказал, что я тренироваться вместе с ними буду. Футбол настоящий попинаю.
– Иди, потренируйся. Он тебе наврал с три короба, футболист... Ну ладно. Если не наврал, так сам будет до ночи его пинать. Вот и напинаешься. – Украдкой подмигнула. – Ребенок обещщену конфетку ждет.
– Ладно, встречу. – Я так думаю, что и мне кое-чего перепадет. А с конфеткой в кармане футбол пинать еще интересней.

Тетю Лиду я перехватил прямо на остановке. Как мог объяснил ситуацию. Она долго хохотала, потом взяла меня за руку, и мы пошли в магазин. Она купила кулек “Сливы”, отсыпала мне горсть в карман шаровар. Когда я сказал что иду к дяде Васе на тренировку, она удивленно пожала плечами. – Да нет у них во вторник тренировок. Может, какая внеочередная. У них скоро соревнования. – Еще раз пожала плечами. – Ну, иди...

Бабушка была права. Я долго шатался один по пустынному и кочковатому полю, сидел на скамейке, но никого, кроме козы в кустах акации, на стадионе так и не появилось. А я все ждал. Может, по работе чего задержались, или тренер дает какие указания. Так хотелось попинать настоящий, кожаный футбол. Крепкий, звонкий, с аккуратной шнуровкой! Я уже начал придумывать, как замочу вратарю гол в “девятку”, и мужики будут меня хлопать по плечу, хвалить на все лады, и говорить что из меня получится настоящий “хавбек”.
Просидев так не меньше двух часов, я медленно пошил со стадиона. Постоял еще немного на углу... Нет, надо уходить. Обидно, хоть плачь. Я и поплакал немного. Самую малость.
Когда я вошел в калитку, то уперся во взгляд бабы Поли. Она стояла на крыльце, горестно подперев щеку рукой. Мне стало стыдно... будто я сделал что-то плохое. Стыдно, что меня обманули.
– Ну что? Я тебе что говорила? Ись хочешь, футболист?
– Не-а – Я прошел во двор, сел на краешек штакетника. – Не хочу. У них, наверное, отменили тренировку.
– Ага, отменили! Лида! – крикнула в глубину комнаты. – Обманул ведь парнишку, охламон твой.
Тетя Лида вышла на крыльцо, весело посмотрела. – Ну и что? Подумаешь. На следующую тренировку сходишь, лето длинное.
– Чего ребенчишко то дурить. Мужик ведь уже, а дите дурит.
– Да ладно, баба Поля. На следующий раз пойду, больше попинать дадут.
– А мы его накажем. – Тетя Лида, словно вспомнив что-то очень смешное, расхохоталась. – Чтоб ему неповадно было. Сейчас. – Быстро ушла в комнату. Баба Поля недоуменно поджав губы посмотрела вслед. Через минуту тетя Лида вышла на крыльцо, и развернула на руках... новые, полосатые гольфы. Новейшие!
– Бери. Пусть в старых бегает, и вспоминает, что будущего футболиста обманул. Так ему! – И снова весело расхохоталась. – Это он к соревнованиям готовил. Бери, бери, они твои.
– А он тебе не накостыляет? – баба Поля, по-прежнему поджав губы, недоверчиво смотрела на дочь. – Казенные, поди. А ты раздаешь.
– Мам, да ты что. Да он... У него душа доброго и доверчивого ребенка. Он и штаны последние отдаст, если кому надо будет. Мам... Ну, чего ты так о нем. Он хороший... – Тетя Лида, неожиданно закраснев щеками, смутилась, махнула рукой, и быстро ушла в комнату.
– Бери. Черт иху знает, молодых. Зубы им тока скалить. Во, как за молодых замуж выходить. “Хороший он”, и все. Бери! Носи Толька на радость, выкобенивайся!

Вот тебе и “футболист”. До конца недели, считай за неполных три дня, дядя Вася навозил досок столько, что можно было еще одну избу построить, не только что подвал. Когда мужики разгружали последнюю ходку, баба Поля поймала зятя за рукав, оттянула в сторону.
– Кажи, Василий, не ворованы?
– Да что вы, Полина Федоровна. Все чин-чинарем, вот и наряд.
Дядя Вася полез в карман за бумажками, вытащил их, провел кругалем у тещи перед носом, и быстро засунул обратно. – У меня без булды, все как положено, получи-распишись.
– Вижу, что врешь, вражина. Придут архангелы, повяжут под белы ручки. И меня старую дуру вместе с тобой. Ох, Васька, связалась я...
– Не волнуйтесь мамаша. – Сзади подошел дяди Васин дружок, совершенно бандитской наружности парнишка. – Если и уперли чего немного, так он не причем. С нас, с Витькой спрос. А с нас, с Витькой спросишь! И спрашивать больше не захочешь. Не волнуйтесь мамаша. Как ваш зять голы забивает, так его на руках носить надо, а не токо что пару лишних досок натибрить. Не волнуйтесь, мамаша.
– А я и не волнуюсь. Я жизнь прожила, ничего не тибрила. И не надо мне ваших досок. Сраму не старости...
– Да пошутил он, Полина Федоровна. – Дядя Вася вновь достал из кармана пачку бумажек. – Все тут без воровства. Просто вместо необрезной хоздоски, они с Витьком кинули немного обрезных. Самую малость – Он незаметно подмигнул тому, с бандитской рожей. – Не беспокойтесь, все по-нашему, по-советски.
– Как бы тебя, вместе с твоим Витьком на нары не кинули по-советски. А что, он у вас в почете? – Как бы между делом спросила у Витька, кивнув на любимого зятя.
– Мамаша! Таких форвардов на ДОКе он тока один, в городе и пятерых не наскребешь, а по Советскому Союзу от силы с десяток. С-с-сука буду. – Парнишка ударил себя в грудь.
– Ну ты при старухе то не сучись. Тоже мне, урка.
– Прошу прощения за выражение. По другому тут не скажешь.
– Ладно... Скидывайте побыстрей, да валите отсюда, пока милиционеры всякие не нагрянули. Согрешишь тут с вами... с футболистами. – Баба Поля махнула рукой и быстро ушла в избу.

Вечером они долго шептались с тетей Лидой, подсчитывая, сколько надо зазывать работников на “помочь” и сколь готовить угощения. “Помочью” – когда собирают родню, друзей и соседей для разовой работы, в Сибири много чего делают. Надо сруб на дом поставить – созывай “помочь”, за день поставят. Колодец ли выкопать, капусту на зиму пару бочек посолить, да мало ли чего по крупному надо сделать. Коли ты хороший человек, и в обществе тебя уважают – только свисни, да стол накрой, а работников валом навалит. Работу гужом ломанут, а потом еще и погуляют вволю.
– Шурик Гришин, Шурик Ефимов, Андрюха, Виталя, твой ...футболист. – Перечисляла, загибая пальцы, баба Поля. – Ну и хватит. Пять мужиков за глаза.
– Мама, да чего людей беспокоить. Вася дружков созовет, они тебе не только подвал выкопать, они тебе всю избу на крышу могут поставить.
– Вот то-то и оно милая. Они поставят. Они че хошь на крышу поставят. А мне надо подвал ладненько поставить. И чтоб надолго. Я твоих футболистов знаю. А наши мужики, пуртовские, уж как сделают, так сделают. У всех руки не из задницы выращены.
– Ну, хорошо. Давай родню соберем, да заодно и погуляем. В новой избе еще не все и были.
– Погуляем то погуляем. Денег у нас с тобой не жирно. Шибко не разгуляешься.
– Да брось ты горевать. Картошки наварим, винегрету наделаем, соленуха еще есть. Водки надо бутылки четыре...
– Щас! Четырьмя ты их уговоришь, как раз. У Витали одна норма – ведро, и еще ведром по голове. А ты “четыре бутылки”. Само мало штук шесть надо.
– Мам, так мужики же не придут порожняком. Считай, каждый по бутыльку прихватит. Не много будет?
– А ты бутыльки в чужих карманах то не считай. Свои надо иметь. А что принесут – это я и не сомневаюсь. Наши пуртовские никогда крохоборами не были. И бутыльки принесут и еды всякой, да еще невестки друг перед дружки будут форсить, кто басче. Это я все знаю. Но на это и не рассчитываю. Раз созываешь людей – свое имей. – Бабушка вздохнула. – Ладно, придумаю что-нибудь. Завтра вот в город поеду, на воскресенье и созову мужиков.
– А ребятишки с кем останутся?
– Да сами посидят. Толька уже большой. Хороший парнишка, послушный. За Люськой присмотрит.

Я лежал на сундуке за перегородкой, и сквозь вязкую полудрему слушал, как меня хвалила баба Поля, какой я хороший и домовитый, и представлял как соберутся мои дядья, родные и двоюродные. В нашей пуртовской родове, Сашек, как собак нерезаных. Откуда пошла мода называть парнишек немудрящим именем “Саша” Бог ее знает, но только в ближнем окружении, их было человек пять, а то может и более. Чтобы не путаться в родне, их дополняли приставками, кто чей Саша. Мой родной дядя, мамин брат, был “наш Шурка”, в родне он был “Шура Гришин”, значит сын моего деда Григория. “Ефимов Шура” – сын деда Ефима. У двоюродной бабушки Ксении Федоровны, по домашнему “Сины”, тоже был сын Саша. Но он как служил на Дальнем Востоке, так там и остался жить, и в редкие приезды на родину прозывался “Синин Саша”.
Из общего ряда моих дядьев выбивался Витя, или как его звали, ”Виталя”, мой двоюродный дядька, большой любитель погулять и побазлать по пьянке хулиганские песни – сын бабы Тани. Любили его в родне за шебутливость, задиристый, но совершенно беззлобный характер, за песни, которые он пел до слезы. Душа у мужика была, шире свету. Глаза, немного навыкат, с легкой сумасшедшинкой, были столь бесхитростны и просты, что этим многие пользовались без меры и совести, отчего ему частенько перепадало совсем не по своей вине. Широко жил, широко шагал, не оглядываясь, порой и не думая каково тем, кто с ним рядом. Такой уж уродился мой двоюродный дядька, орел мужик “Виталя”, которому совершенно не шло благостное имя “Витя”. Кстати, своего сына, он тоже назвал Саша. Мало ему было в родне “Саш”.
Вот поди ты свежему человеку и разберись, кто есть кто. Но чужому и не фиг разбираться, а свои и так не запутаются. Когда они собирались все вместе, дружней компании не было. Что пить, что работать. Чтобы меж собой чего поспорить – Боже упаси. Но уж если кто под горячую руку подвернется – мало не покажется. Вломят так, что долго будешь тот двор обходить. Единственный кто мог немного покочевряжется, так это “Виталя”, но и то, только для куражу, и яркости красок в гулянке. Набравшись за красную черту, он мог себе позволить поскрипеть зубами, и исподлобья поглядывая на застолье, спросить, не хочет ли кто в морду. Мой дед Гриша в таких случаях говорил:”Хорош человек, да водка в ем дурна”. Но, зная его безобидность, на него никто не обращал внимания, и он, поскрипев зубами, и на всякий случай еще спросив пару раз, не хочет ли кто “в морду”, тихо засыпал, аккуратно уложив голову между тарелок. Именно между тарелок. Выросший в бедности, и прошедший фронт, он даже в самом пьяном виде, не позволял себе испортить “за так” еду. И в пьяном кураже надо меру знать. А ведь и ему я в некоторой степени обязан своим появлением на свет. В 41 году, уходя на фронт, он на вокзале кричал плачущим женщинам: “Не ревите, дуры! Фашистов всех перебью, живой вернусь, а сеструхе еще и жениха привезу. Жди Лидка с женихом!”. И ведь привез! Привез с собой своего фронтового друга, хохла Андрюху, который отказался ехать в свою разгромленную хохляндию, и соблазнясь рассказам Витали о красоте и просторах Сибири, приехал с ним в Красноярск. Волею судьбы, первой из родни кто встретил их в городе, была как раз баба Поля. Ожидая на вокзале “мотаню” до станции Енисей, она сначала услышала, а уж потом увидела Виталю Пуртова. Пуртовы вообще от природы горласты, но у Витали глотка луженая, что у дьявола. Базлая на весь вокзал, и обнимая бабу Полю, Виталя шепнул ей на ухо, что стоявший рядом невысокого роста парень, и есть обещанный для сестры жених. Баба Поля, добрая душа, плюнув на “мотаню” и домашние дела, рванула на Качу, в дом моего деда, сообщить, что Виталя привез жениха для ее любимой племянницы. Пока обсуждали новость, с улицы прилетел младший брат Колька, и заорал на всю избу, что по мосту идет Виталя, и ведет с собой какого то ефрейтора.
Он вел моего будущего отца для знакомства с моей будущей матерью.

В воскресенье я проснулся рано. Полежал тихо. На кухне было слышно как баба Поля мяла тесто на пироги. Тесто сердито пыхало и глухо шлепаясь на стол, фыркало. Я вышел из комнаты, и сел на теплый порог открытой в сенцы двери.
– Разбудила?
– Не-а. Я выспался.
Видно, что баба Поля умаялась с тестом. Капельки пота дрожали на бровях, и она быстро утирала их рукавом платья.
– Фу-у... Есть пироги легче. Вы с Люськой с утра в палисадику уберитесь, а потом гостей будешь встречать с автобуса. Избу новую еще не все знают. Вот такое тебе будет мое партийное задание. Понял?
– Чего не понять. А ко скольки будут?
– Сказала, чтоб к десяти подтягивались. Люську буди, нечего дрыхать.
– Пусть спит, я сам приберусь. А тетя Лида где?
– На станцию поехала, на рынок, овощу прикупить. В нашем то огороде еще ни фига не растет. Назьму, поди, сроду не видел. Стары хозяева, говорят, не любили в земле ковыряться, вот и запустили. Морковка толком вылезти не может.
Умятое тесто улеглось в большую кастрюлю, и затихло до поры, изредка сыто попыхивая. Пришла тетя Лида, меня быстро накормили, и к десяти часам, полисадик, где по замыслу бабы Поли мужики будут курить и обсуждать мужские дела после того как выпьют, блестел чистотой и порядком. Старой метлой я вымел весь накопившийся мусор, даже из-под кустов смородины, где курицы нагребли кучи, устраиваясь в теплой земле. За стайкой нашел дырявую кастрюли, и поставил ее впереди скамейки. Чтобы не бросали окурки куда ни попадя. Баба Поля от удивления всплеснула руками, увидев мои старания.
– Господи! Да полисадик от рождения такой чистоты не видывал. А кастрюля то зачем?
– А чтобы окурки бросать. Чтобы культурно было.
– Тошнехонько мне. Лида... Лид, иди быстрей! Смотри чего внучек то придумал. Как в парке отдыха и этой... культуры.
Тетя Лида подошла, взглянула, заулыбалась.
– Во, элемент. Да, Толька, быть тебе начальником. Порядок любишь.
Что такое “быть начальником” я не понимал, но мне всегда нравилось, чтобы было чисто, и каждая штуковина лежала и стояла при месте.
– Ну что, я пошел встречать.
– Иди, милок, иди. Ты там на бугорку сиди, на дорогу не выбегай. С бугорку хорошо видно кто от остановки идет.
Сидеть “на бугорку” и смотреть, как внизу пацаны в речке купаются – сущая пытка. У меня уже мелькнула предательская мысль сбегать и быстро скупнуться. Но... Чувство долга не позволило. Интересно будет, если провороню мужиков. Так все с утречка хорошо началось, не стоит рисковать. Ничего, потерплю.
А пацаны на речке орали как резанные. Вода со старой мельничной плотины толстой прозрачной струей сваливала вниз, и, пенно разливаясь, успокаивалась, по инерции крутя буруны и бурунчики. Нырять в кипящую воду было приятно и страшно до холодка в животе. Но интересно! Воздушные пузырьки приятно щекотят тело, и когда в воде откроешь глаза, они крутясь снежными вихрями, тянутся вверх, там где светлой рябью видно небо. Баба Поля рассказывала, что в старое время здесь была мельница, с плотины по лотку степенно стекала вода, и неторопливо крутила здоровенное колесо. Мужики на помол занимали очередь еще с вечера, и всю ночь на нижнем плесе жгли костры, варили кашу и рассказывали страшные истории. По осени на омуте ставили донки, и между делом ловили пузатых и скользких налимов. Мельницы давно уж нет, мельника, говорят, как нетрудового элемента сослали в далекий северный край, и без хозяина кормилица рассыпалась в прах в первую же весну. По большой воде некому было открыть сброс, вода поперла через край, разнесла верхнюю опояску плотины, а заодно и выворотила крепление колеса. Поставить все это обратно никому вроде бы уже и не нужно, и мельница, долгие годы кормившая всю округу, тихо умерла.
Первый, кого я увидел на остановке, был “наш Шурка”, мой крестный, дядя Саня, мамин брат, паровозный машинист. Что мне в нем нравилось больше, он сам, или то, что он ездит на паровозе, сказать сложно, но меня к нему тянуло здорово. Думаю, что все-таки паровоз. Первый раз он взял меня в поездку когда мне не было еще и семи. Какой ему был интерес таскать за собой пацана, который суется в каждую дыру, неизвестно. Но, прокатившись на паровозе один раз, я влюбился в железную дорогу раз и навсегда. На всю жизнь. Если по большому счету, он наградил меня судьбой. Но это отдельная история.
– Ну чего паря, встречать отправили?
– Не-а, я сам пошел.
– Молодец. А то я уже хотел расспрашивать где тетя Поля живет. Ну, веди, Иван Сусанин.
– Кто…?
– Не знаешь кто такой? Вы в школе еще не проходили?
– Не-а.
– Мужик такой в истории был, провожатым работал. За что потом и пострадал.
– А за что пострадал?
– Привел друзей прямо в болото. А они его и кокнули.
– Так он что, специально их в болото повел?
– А черт его знает. Может просто заблудился, а они подумали что специально. Сильно разбираться не стали, время было военное. Бахнули по башке, и готово. Производственная травма.
Дядя Саня одет в новый шевиотовый костюм, новую, с топорщащимся воротником рубаху, и замечательные хромовые “прохаря”, слегка обжатые вниз, в гармошку. Я довел его до угла, показал на дом, и бегом рванул обратно к остановке. И не напрасно. На углу, озираясь, стоял отец. Увидев меня, торопливо пошел навстречу.
– Ну, чего, кто уже пришел? – Отец одет тоже по праздничному, от него пахло “Шипром”, в руках узелок, вероятно с рабочей одеждой. Мама не приехала, значит приболела серьезно. По его виду я определил, что он не в настроении.
– Только дядя Саша.
– Ефимов Шурик что ли?
– Нет, наш дядя Саня.
– Ну во видишь, никого еще нет. А мать все торопила меня. – Ладно, встречальщик. Показывай куда идти, и дуй на свой пост.

Последним конечно же пришел Виталя. Как и положено в воскресенье слегка навеселе, жена, тетя Зина сзади, на подтычках. Во двор вошел с ревом и матом.
– А растудыт-твою... все гоп-компания здесь, меня лишь раз…ая не хватает! Тетя Поля, дай я тебя поцелую, так уж давно не видывал! – Полез целоваться, баба Поля давай отбиваться, тетя Зина за штаны тянула его в сторону.
– Иди ты... черт, всю омослюкал. С утра уже пьян. Зинаида, ну где он так рано выпивку находит? – Баба Поля, утираясь, ругала непутевого родственничка.
– Свинья грязи, где хошь найдет, и когда хошь. – Виталя сам и ответил на вопрос. – Ну, вы чего сидите, хмыри болотные? – Прошелся колесом по двору. – Мы сегодня работать будем, или выпьем и пойдем?
– Прижми задницу, работник. – Отец сегодня был не в настроении, и Виталины шуточки его не развеселили. – Сядь, покури. Сейчас разберемся что к чему, вот тогда и отличишься.
– Ша, молчу Андрюха! Как скажешь. А я что, я так, для настроения. Теть Поля, есть что погрязней, а то я при параде.
– А ты куда шел, на гулянку аль на работу?
– Да я же знаю что ты тетка хозяйственная, уж чего ни будь найдешь.
– Все то ты знаешь. На, выбирай. – Баба Поля вынесла заранее приготовленный узел со старой, рабочей одеждой. – Ищи себе порты по вкусу. Размером только не ошибись, а то мотня лопнет.
– За мою мотню тетя Поля не боись. Виталя дело туго знает.
– Мужики, а вы не обидитесь если я деда Якова приглашу? Он тут у меня главный советчик.
– Да какой разговор, тетя Поля, зови.
– Давай своего советчика. Крепкий еще дед?
– Крепкий, если ветру на улице нет. Такая же развалина, как и я.
– Ой, вы уж и развалина. Да кто вам…
– Скромничаете...
– Тетя Поля, давай своего деда, мы и ему нальем.
– Виталя, лешак! Тебе бы все наливать. – Баба Поля хлопнула его по загривку. – Зина, чего это он разбаловался у тебя?
– А... – Тетя Зина горестно махнула рукой. – Дня нет, чтобы не приложился. С шоферов уже сняли.
– Виталя!? – Отец вопросительно посмотрел на друга. – Правда?
– Да, Андрюха. Такой вот коверкот получился. Ни хрена! Да верну я права! Падла буду, верну!
– Говорил же я тебе, обалдую!
– Ладно, Андрюха. Не ругай его. Хороший он мужик, расхалобай только. Ну что, деда Якова зовем да и начнем с Божьей помощью. Толька беги за дедом. Я и вправду ему чикушку пообещала, как дело сделаем.

Когда развалили перекрытие, растащили в стороны землю и гнилые доски и все стали кругом расхабареной ямы, то убогость старого подвала была очевидна.
– Ну, робя... Это не подвал, а яма под сортир.
– Да... Одно название.
– Умные вы больно. – Дед Яков присел на кучу свежеразрытой земли. – Бывший хозяин этого подвала, Мишка Бажков, пришел с фронта весь израненный на куски, голова контужена. Какой хрен был с него копатель. На скору руку мы с ним и счечурили. А вы “яма под сортир”. Эта яма вон сколь лет людей кормила, овощ всякий берегла. А вы “сортир”.
– Не обижайтесь дядя Яша. Мы к тому что новый надо копать, больше. Зять вон сколь материалу напер.
– Васька молодец. – Дед сразу оживился, коль разговор пошел о его любимце. Кряхтя, стал подыматься с земли. – Васька он... ух! Как даст по мячу – штанги звенят!
Дядя Вася весь день держался в тени, вперед не вылезал, в разговоры не вступал. Почти все видели его в первый раз, и ему очень хотелось понравиться пуртовской родове. От дедовой похвалы он зарделся и стал еще рыжей.
– Да, материал добрый. Вась, тут листвягу то много?
– Да считай с половины. Мне кореша специально для подвала подбирали.
– Теть Поль. Ну что, копаем три на четыре?
– А по мне хошь шесть на девять. Матерьялу бы хватило.
– Да молодец твой зять. Все с запасом.
– Ну валяйте три на четыре.

Прошло уже много лет… Я сам сегодня старше мужиков копавших тот подвал, но я до сих пор отчетливо, порой до мелочей помню, как они работали. Песня, а не работа! Столько в них было радости оттого, что молодые, здоровые, что можно работать так, что черена у лопат гнутся, что это работа на людях, а от этого сил еще больше прибавляется. Мужики, попарно, сменяя друг друга, принялись копать так, что земля летела вверх как с транспортера.

Виталя успевал везде. Хмель уже прошел, остался только гонор, и он крутил в нем все пружины и рычаги до упора и звона. Ухватив за пилу бросился с дедом Яковым пилить бруски на стойки. Таскал пилу, что у деда только голова моталась.
– Ты, черт заведенный, руки мне оторвешь вместе с пилой.
– А ты шевели мотней. Пилить не водку пить, стараться надо.
– А я и когда водку пью, стараюсь.
– Ты думаешь я не стараюсь. Еще как.
Напилив стойки, пока дед отпыхивался сидя на досках, Виталя схватил лопату и стал отбрасывать глину от ямы.
– Виталя, пружина в заднице лопнет! – Баба Поля принесла кувшин с квасом. – Охолонь, попей кваску.
– Некогда, теть Поль. Когда работа в радость даже и водочки не хочется.
– Робята, перекур, кваску попейте.
Мужики сели рядком на досках, кувшин пошел по кругу.
– Ох, квасок...
– Да, знатный…
– А я вот помню, однажды одна бабуся нас бражкой угощала. – Виталя бросил лопату, тоже присел. – Ох, и бражка была!
– Кто про что, а вшивый про баню.
– Да иди ты. Я же не про бражку. Ну, так вот, слушайте…
– А сколь той бабусе лет было?
– И не про это. Слушай орясина, не перебивай. Ну так вот, пили мы ее, пили, и добрались до гущи. Я и спрашиваю бабку – а чего там на дне то? А она – “Хмелю сыночки, хмелю это”. А у нас один корешь попался сильно умный, это значит пьет больше меня, так вот он зенки свои вылупил, пригляделся, да как заорет, да как бежать, за угол.
– А чего он бежать?
– Как чего… Травить побежал.
– ???
– Он разглядел что там за “хмелю” было. Там тараканы были. Бабуся четверть открытой держала, они на халяву полезли туда побухать, да и попадали в пьяном виде. А бабка то слепая... Вот и говорит – “хмелю”, “хмелю”.
– Ну ты и гад. – Дядя Саня отставил кувшин с квасом и поморщился, поглядывая на туалет.
– Я те как дам щас этим кувшином по башке, ирод! – Баба Поля схватила кувшин и занесла его над Виталиной головой. – Люди как люди, а ты все…как хрен на блюде!
– Теть Поль, так я чего... Я ничего… Я это так для смеху.
– Очень смешно получилось. – Отец встал, плюнул длинно, охлопал верхонки о край доски. – Ладно, мужики, давай за работу. Солнце уже на перевал пошло.
Крестный копал на пару с дядей Васей, а отец – с “Ефимовым Шурой”, то есть сыном деде Ефима. Ефимов Шура если и говорил пару слов в час, и то хорошо. Не горластый, не в пуртовских, он и внешне походил на мать. Невысокий, кряжистый, немного косолапый, с широкими, как лопата ладонями, жил он несуетливо, говорил мало и делал все основательно, с расчетом если не на век, то уж надолго это точно. Копал сосредоточено, неторопливо, но земли из ямы вылетало не меньше. Дядя Вася же наоборот горячился, стараясь, что бы все у него получалось не хуже чем у других. Земля часто срывалась с лопаты и падала, то ему на голову, то и отцу.
– Василь, не торопись. – Отец, усмехаясь, хлопал его по плечу. – Земля не любит спешки. Мне вот на фронте приходилось целиком ЗИСка своего в одиночку закапывать. Правда, один только раз. Сказали бы раньше что я смогу такую яму выкопать – убей, не поверил бы. А к заднице прижало – и выкопал. Но самое обидное знаешь что было? Только выкопал, приперли мне пушку в прицеп, и с ней четыре пушкаря. И морды у тех пушкарей – шире ЗИСовского радиатора. Они бы эту яму без лопат, руками выгребли. А я один валохал. А, да чего только не было. Так что не спеши паря, копай вразумительно.
– Да я хочу как лучше.
– Я вижу. – Отец понизил голос, наклонился к уху дяди Васи. – Не тушуйся, мужики оценили твое старание. Думаю, и теща оценит.
– Пока не оценила.
– Шустрый ты больно. Теща она и есть теща.

Женщины на кухне готовили обед, и баба Поля ласточкой летала между кухней и накрытым в комнате столом.
– Бабы, а что если мужикам по стопочке для веселья плеснуть, а?
– Нет! – Тетя Зина бурно запротестовала. – Мой только продышался, много ему на старый запал надо.
– На твоего глядеть, так и другим дорога завязана. Я ему много не налью.
Баба Поля быстро напластала ножом кусок сала и хлеба. Из под тумбочки выдернула за горло бутылку.
– Мужики, по стопочке для промочки горла.
Виталя, услышав клич, сразу бросил пилу, и дед Яков, держась за другой конец, смаху сел на задницу.
– Етит-твою мать, этого пилильщика! – Дед, как жук на спине, махал в воздухе ногами, и никак не мог перевернуться на четвереньки. – Дал же Бог помошничка. Помоги хоть встать, обалдуй.
Ефимов Шура, подав деду руку, выдернул его из неудобного положения.
– Прости, дядя Яша. – Виталя уже держал в руке стопку. – Некогда тебя подымать. Серьезное дело подвернулось. А чего ты вставал? Так бы и лежал. Я бы тебе и лежачему налил.
– Тебе самому то еще нальют или нет, наливальщик хренов.
Мужики, конечно, отказываться не стали, и устроились на досках в рядок. Стопка была одна, баба Поля рванула было еще за стопками, но ее остановили и сказали, что пить будут по очереди. Было бы что, а выпить можно и с одной. Потому как она была в руках у Витали, а отобрать ее у него можно было только вместе с руками, ему первому и налили.
– Ну теть Поля, за тебя пью. Ты у меня самая лучшая тетка на свете. – Виталя смаху хлопнул стопку, поцеловал донышко. – А хошь и тебя еще поцелую?
– Иди ты, барбос. Хороший ты мужик Виталя, вот люблю тебя от души, но ты барбо-о-о-с. Истинный Бог, барбос!
– Согласен на “барбоса”. Я мужик простой, меня как хошь называй. Уважай тока! Вот уважение, – Виталя затряс кривым указательным пальцем, – уважение в первую очередь. Вот уважай меня как человека, и я тебя буду уважать. Вот я тебя, тетя Поля очень уважаю! Ну прям не знаю как уважаю. Ух как уважаю. Вот за это, ты мне еще стопаря и плеснешь.
– Ты че? Во барбосина! Мужикам еще и по первой не налито, а он уже на вторую набивается. Ну-ка давай сюда. Налей ему вторую… Щас, раскатилась под горку. – Баба Поля отобрала у него стопку, и передала ее дяде Сане. – Шурик, держи.
Мужики выпили по стопке, зажевали салом, закурили. Виталя вопросительно смотрит на бабу Полю. Она, стоя с бутылкой в руке и стопкой, старательно пытается не замечать его взгляда. Но где тут утерпишь, когда взгляд жжет.
– Да на, на! Пей! Думаешь, мне ее жалко! Тебя, дурака, жалко. Зина вот увидит, настукает по затылку за тебя барбоса. У-у-у, смотри мне. – Наливает ему неполную стопку. – Да закуси хорошо. На вот сала еще.

Пока мужики копали яму, дед Яков с помощью заводного Витали напилил досок, и сколотил боковые щиты для обшивки стен. Доски были листвяные, гвозди старые, и пока щиты сколачивались, они услышали много ласковых слов из неистощимого фольклора деда Якова. А так как кухонное окно в огород было приоткрыто, то невольными слушателями оказались и женщины. Когда дед в очередной раз вспомнил поименно некоторых апостолов, а их он помнил, как позже выяснилось добрый десяток, баба Поля не выдержала, и с треском распахнула окно.
– Яков Палыч! Красиво ты материшься, но уж больно пакостно. Боженьку то с боженятами не трожь. Они то тебе чего плохого сделали.
– Ты вот за них заступаешься, а чего они тебе хороших гвоздей не послали? Я бы тогда их и не тревожил.
– Ну че ты мелешь, старый хрен! Не Божье это дело гвозди добывать. А где я тебе их возьму. Какие есть, те и бей. Новыми-то и дурак собьет. Ты вот старыми сумей.
– Ладно, захлопни ставню. Много ты понимаешь в гвоздях. Не лезь в мужские дела. – Ставня с треском захлопнулась. – Тоже мне, прораб. “Новыми и дурак сможет”. Дурак он, ни старыми, ни новыми ни хрена не сможет. Так я говорю, Витек!?
У “Витька”, после двух стопочек на старый квас прыти поубавилось, и он периодически придремывал в удобные для этого моменты.
– А? Чего дядя Яков?
– А того. Дуракам, говорю, что старые что новые… Да чего тебе толковать. Тащи, говорю щит ближе к яме. Да не так! Черт косорукий! Той говорю, стороной. Разворачивай, говорю!
– Ты, старый, не командуй. Я не пальцем строчен, чтобы ты тут кырмовал надо мной. Сам не хуже тебя знаю какой стороной разворачивать. Раскомандовался... Шурка! Подмогни-ка мне! Во, во... подтягивай свой край... Ну вот и молодец! Мы и сами с усами. Ну че, архаровцы, вы еще долго тут колупаться будете?
– Расчирикался... – Отец подмигнул Шурику. – Дядя Яков, а ты дай ему затрещину. Или ремнем, вдоль спины, чтобы старших уважал.
– Пусть евонный папа его лупезит. – Дед вытряхивал глину из своего вечно спадывающего чирика. – Я ему не родитель, чтобы уму-разуму учить.
– Вить, а тебя в детстве часто лупили? – Отец по доске с набитыми поперечинами полез наверх.
– Нет, все пряниками кормили. Дядь Яков, да ты не обижайся на меня, дурака. Это я так, с запалу. Хошь я тебе один свой стопарь уступлю?
– Всю ночь потом плакать будешь.
– Даже не вздрогну.
– Не надо, Виталя. Ты пей свои стопари – а я свои. Чужие глыкать не приучен.
– Ну че, не обижаешься?
– Как на тебя, черта крученого обидишься. Давай, таскай доски, мужики яму уж скоро закончат.

Пока мужики докапывали яму, ставили щиты, и клали перекрытие, баба Поля наливала им еще несколько раз. Держала их так сказать в тонусе. Виталя был в ударе. Он успел еще пару раз разозлить деда Якова так, что тот поименно перечислил всех остальных боженят, правда оглядываясь на окно. А Витале на все наплевать. Он перетаскал тяжеленные листвяные доски на перекрытие, и сев на перевернутую рассохшуюся бочку во всю пуртовскую широкую глотку спел похабную частушку о неразумных девках, которые высоко качались на качелях и сверкали своими прелестями. Так с Виталиными песнями и дедовыми матюгами, закончили часам к четырем. Бабу Полю пригласили на приемку объекта, она слазила вниз по новой лестнице, осмотрела все, и вылезла в полнейшем восторге.
– Вот это да! Ну, мужики! Ну, молодцы! Ну, мастера! Так там же танцевать можно! Да за такой подвал!.. Ух, чего за такой подвал вам надо! Быстро умываться и за стол.
– Теть Поль, давай сразу ларь под картошку сколотим.
– Нет! За стол! Ларь мне и зять сколотит. – Коротко, и слегка смущаясь своей сентиментальности, взглянула на дядю Васю. – Я думала он тока по мячику пинать мастер, а он вишь какой работяга.
– Ну, Васька, пиши пропало! – Виталя хлопнул его по плечу. – Рассекретился ты... на все сто. Вот щас теща и возьмет тебя в оборот.
Дядя Вася от похвалы покраснел как маков цвет, и его рыжая голова засветилась солнцем. Опустив голову, он старательно отскребал глину с рук, но я видел, как он украдкой, искоса взглянул на отца, и тот ему одобряюще подмигнул. Мне тоже было приятно что баба Поля похвалила его. Я видел как он старался.
Умывались мужики прямо на огороде. Дядя Вася приносил воду из дождевой бочки, а я ковшиком поливал им на спины. Вода, настоявшая за день, теплая как парное молоко, чуть припахивала бочкой. Мужики ухали, когда вода попадала по спине в штаны, и просили полить и на голову.
– Мужики, айда на речку!
– Мойся здесь. На столе уж все накрыто. Ух, варнак! Нет на тебя упокою. – Баба Поля шутя хлопнула Виталю полотенцем по голове. – Мойся, мойся, барбос чумазый. Чего ты грязней всех?
– Ну так работал, теть Поля, не увиливал. Дядь Яков, скажи?
– Молодец! Здорово работал. Порядок бы еще кто у тебя в голове навел, цены бы тебе не было. И как ты на войне не пропал? Дисциплины никакой.
– Потому и не пропал. Дисциплинированных-то знаешь сколь там лежит. А вот таки баламуты и выживали. Где дурью, где везеньем, а где и крученьем. Согласно правил да уставу, целые полки в окруженье попадали.
– И то прав. – Дед Яков вытирая мокрую голову полотенцем, присел на остатны доски. – Я моложе был тоже, не хуже тебя куралесил. Это уж сейчас задницу прижал. А раньше то у-у-у...
– Ну все мужики, за стол! Картошка стынет. – Баба Поля, накинув Витале полотенце на шею, повела его как бычка на привязи. – Тебя пока не стреножишь – не утолкешь.

Потом была гулянка. Обыкновенная, каких я видел немало. Пока мужики набирали градус, Виталя успел даже слегка приспнуть, и иногда поднимая голову, и глядя осоловелыми глазам спрашивал: “…А, робя… кому в морду надо?”. Его со смехом посылали куда подальше, и он опять аккуратно бухал головой промеж тарелок.
И все-таки это была необычная гулянка! Спроси меня, чем необычна? А Бог его знает. Искренность ее веселья была так чиста и звонка, что сейчас, по прошествию многих лет, я с мельчайшими подробностями помню все, что тогда происходило.
Я гляжу на них откуда то высоко… Я огромный, старый, мудрый… А они?
А они?
Они молодые, веселые, душа нараспашку! Хохочут, пьют водку, поют… А чего не петь. На войне уцелели, семьи завели, одежонку кой какую справили, на столе не пусто, а жизнь впереди – немерена.
Мне сверху все видно…
Баба Поля хлопочет, ласточкой носится то на кухню, то в сени за каким припасом, чтоб на столе не пустело. Вот присела около тети Зины, обняла за плечи, уговаривает не журиться, говорит что Виталя ее хороший человек. Бог его любит за широку душу. Ведь всю войну прошел и даже не раненый. А счастливый, Богом любимый Виталя, спит безмятежно промеж тарелок, свистит носом. Спит счастливый, и ничего не желает знать. Не знает, что к шестому десятку проклятая водка догонит, и долбанет его по-предательски, в спину. Обе ноги оттяпают, по самое… как говорится… Чуркой будет лежать почти десять лет. Ох и намается… А дети его не кинут… И тетя Зина… Терпеливо будет нести свой крест, и не роптать на судьбу.
А рядом его друг закадычный, мой отец. Вот Виталя проснулся, отец что то говорит ему… Хохочут… веселые… У отца рубаха нараспашку, шея загорелая, крепкая. Молодой, глаза черные, блестят.
Отец всю жизнь проработал на одном заводе. Без двух месяцев пятьдесят лет. Слесарь был – экстракласса. Ближе к семидесяти стал забывчивым, постоянно все что то искал. Но руки… Руки знали свое дело с точностью хорошо отлаженного станка. Ему последнее время и платили какие то копейки, зная что старик роптать не будет. А он и не роптал. Когда я возмущался, что такому специалисту столько платят, он меня успокаивал. “Да плюнь ты. Я же не для них на работу хожу. Я для себя. Я и сам бы приплачивал, чтобы туда ходить”. Какая то административная сволочь не дала ему доработать до пятидесяти лет, всего два месяца. Уволили за один день, и спасибо не сказали. Но самое страшное случилось, когда он через неделю, переломав в душе свои обиды, решил все-таки сходить в свой цех, попроведать старых друзей. На проходной его не пропустили. Режимный завод, вдруг какой секрет старик разболтает, хотя к тому времени завод уже почти растащили, военных заказов не было и выпускали всякую дребедень. Пятьдесят лет ходил через эту проходную… а тут не пустили. Придя домой, он плакал, как ребенок. Через неделю, на медкомиссии в госпитале ему сказали, что у него был инфаркт. Протянул он потом не больше года. Тихо уходил памятью в прошлое, и часто подходя к окну и глядя в даль, говорил о чем то своем, нам порой и неведомом. Умирал почти в полном беспамятстве, маленький, потухший, словно с памятью ушли и все его жизненные силы.
А сейчас… Молодой, здоровый… Хохочет, рассказывая что то Витале. Тот отмахнулся, тряхнул головой, встал, расправил грудь, и реванул во всю широку пуртовску глотку свою любимую: “Ревела буря гром гремел… Во мраке молнии блистали…”. Реванул так, что бумажные цветы на божничке зашуршали.
“Наш Шурка”, мой крестный дядя Саня, хоть и был тоже горласт, петь совершенно не умел, и в лучшем случае мог только кивать головой, словно поддакивая поющим. Орать громко он приучился еще и на паровозе, от шума. Если в трезвом виде и пытался говорить тише, то по мере нарастания выпивки тормоза отпускались, и он, наращивая голос все громче и громче, со временем переходил на ор. “Шурка, да не ори ты” – пытались очурать его. Он виновато улыбаясь согласливо кивал головой, на время прижимал громкость, но через пару минут опять орал так, что жилы на шее надувались. Втянул он меня в железнодорожное дело накрепко еще с пацанов, и работая машинистом, часто брал с собой в поездки. Лет в пятнадцать, давая ночью поспать помощнику машиниста, я уже уверенно выполнял его обязанности. По ночам, под мерный стук колес, крестный рассказывал мне длинные истории о нашей большой, и сложно перепутанной пуртовской родне, порой и сам запутываясь, кто кому и кем приходится. Замечено, что машинисты, выходя на пенсию, и не найдя себе другой работы, живут недолго. Крестный, ничего делать, кроме как классно водить поезда особенно не умел, и, оставшись без любимого дела, быстро зачах. Растолстел, стал одышливым, навалились болячки. Его положили в железнодорожную больницу, и там выяснилось, что он уже обречен. В тот, его последний день, я собирался проведать его после работы, но где-то ближе к обеду, душа заныла так, что я, не утерпев, бросил все дела, и поехал в больницу. В коридоре, у двери палаты, увидел плачущую тетю Дину, его жену. Я опоздал всего на пять минут.

Все это будет еще очень не скоро. А сейчас…
Виталя орет “Ревела буря…”.
Крестный, улыбаясь, кивает, поддакивая ему, и машет в такт песни вилкой…
Отец смеется, приглаживая растрепанные волосы…

Господи, сделай так, чтобы это продолжалось бесконечно!
Сделай так, чтобы они всегда были такими!
Останови этот счастливый миг…

Нет мне ответа…

Нельзя остановить неумолимое время. Нельзя остановить текущую воду. Останавливаясь, она теряет силу жизни. А зачем нужна бесконечная, но холодная и пустая жизнь.
Пусть все остается так.
Это и есть жизнь…