ВЛАДИМИР НЕСТЕРЕНКО
  				
ОХОТНИКИ ЗА ЛЮБОВЬЮ

		РОМАН В ЧЕТЫРЕХ ЧАСТЯХ  

ПРОЛОГ	

АПРЕЛЬ 199. ГОДА

Жертвой должна стать она.  Но самоуверенность – ахиллесова пята громил и великанов, погубила многих: могучий Голиаф пал от пращи коротышки Давида. Так и   он, сильный  и красивый, пал от руки слабой женщины. Но, победив, она оказалась за решеткой.
Во всем неизбежность, определенная Богом.
Потому она на   некоторое время смирилась со своей участью, замкнулась в себе и почти более суток не предпринимала никаких действий. Неизвестно, как бы развивались события дальше, если  бы дневной выпуск  “Нью-Йорк пост” от четвертого апреля 199. года, а за ней все вечерние газеты, на первой странице не поместили ее портрет с заголовком: “Мисс Россия – фотомодель года в весьма пикантном виде”. На снимке Дана Новикова-Брянцева, одетая в ночную сорочку с короткими рукавами, изображена сидящей на подлокотнике кресла с окаменевшим лицом. Но застывшая печать ужаса отнюдь не снижала потрясающую привлекательность молодой женщины. Эффектно выглядевшие обнаженные ноги и правое бедро так и приковывали похотливые взгляды мужчин, пробуждая в них желание и  страсть..
На другой фотографии в “Нью-йоркер” Дана смотрела мертвенным взглядом на обнаженного красавца, лежащего на спине с кинжалом в груди. Нижняя часть незнакомца прикрыта простыней. Широкая кровать залита кровью.
Если внимательно присмотреться к другим снимкам Даны, которые, кстати, показывала телекомпания Си-би-эс, то на обнаженных руках дамы четко видны кровоподтеки, а на правой ноге – багровые круги. Какой-то репортер постарался  заострить  внимание читателей  и телезрителей на левом плече трупа молодого человека, где обозначались отпечатки крепких  и ровных  Даниных зубов. Фотографии несли  с собой не только сенсационное содержание, но и узко профессиональную подоплеку. Пространные комментарии к снимкам, репортажи из гостиничного номера отеля Манхеттен говорили о кровавой драме: госпожу Дану силой брал этот молодой красавчик, но жертва нашла в себе силы и нанесла ему смертельный удар в грудь охотничьим ножом, который принадлежал  ее мужу.
Новикову-Брянцеву арестовали. Она призналась в убийстве, но имя насильника называть отказалась, сославшись, что не знает его, предположив в нем одного из сталкеров. Вскоре бизнесмен, хорошо известный в деловых кругах Нью-Йорка, сэр Владислав Новиков внес залог в двести пятьдесят тысяч долларов, и Дану выпустили на свободу до суда, взяв подписку о невыезде. Однако еще до ее освобождения после первой продолжительной беседы с адвокатом из известной адвокатской фирмы “Гарри Хоккинс и Стивен Адамсон” отчаянная женщина назвала имя своей жертвы.
Сенсация продолжалась: пострадавший был Сергей Мотанин – солист  рок-группы “Самородок” из России.  Молодые музыканты совершали свое первое турне по городам США, их яркие концерты покорили сердца не только своих соотечественников из Брайтен Бич, но и американскую молодежь. Обвиняемая эстетка и певец – давно знакомы! Оба родом из сибирской глубинки. Связь между ними длинная, запутанная, и как обвинению, так и защите придется немало поработать, чтобы первым – упрятать красотку надолго за решетку, а вторым – доказать невиновность молодой звезды. Суду придется выслушать много свидетелей из России, что  создает немалые трудности в ведении процесса.
Столь пристальное  внимание к делу у общественности штата вызвано тем, что миссис Дана второй год подряд становится победительницей конкурса красавиц сначала Москвы, а затем России. Она подписала новые контракты с известными фирмами мод, в журналах которых снимается в качестве супермодели. Но оригинальность заключается в том, что она выторговала для себя исключительные условия: для мужских журналов будет сниматься лишь в том пристойном виде, какое определит для себя сама. Но и данные условия ничуть не отразились на успехе: гонорары ее были самые высокие, а новые предложения от журналов поступали отовсюду. Когда же она отказалась сниматься в эротическом телесериале, то вызвала восхищение у множества своих поклонников. Они не отказались от нее и в черные дни. К отелю, где она жила, подъезжали десятки лимузинов, из которых выносили корзины цветов и отправляли своей героине. Нашлись такие, кто перечислил на ее счет крупные суммы для предстоящих издержек в дни судебного  слушания. Хозяин отеля украсил фасад здания огромным портретом Даны, на котором она, в легком вечернем платье, обворожительно улыбалась. Приток посетителей в его отель увеличился. Всем хотелось взглянуть на живую и  прекрасную,  решительную  и  отважную Дану.
Судебный процесс, по словам солидной газеты “Нью-Йорк таймс”, предвещал быть захватывающим, его рейтинг настолько высок, что может оказаться на втором месте после разгорающегося скандала года Моники Левински и президента Клинтона.

Поздним вечером пятого апреля в квартире адвоката Валерия Грушина раздался продолжительный телефонный звонок.
“Междугородний”,– подумал хозяин, поспешно поднял трубку и услышал вопрос на ломаном русском:
–	Господин Грушин?
–	Я вас слушаю.
–	Вы говорите по-английски?
Голос слышался прекрасно, словно звонили из соседней комнаты.
– Не лучше, чем вы на русском.
–	О,кей, меня зовут Гарри Хоккинс, я адвокат. Вы что-нибудь слышали о деле миссис Даны Новиковой-Брянцевой?
– Очень короткую информацию в новостях: о насилии, убийстве насильника и ее аресте. Я потрясен, как и все ее друзья.
– Вы можете немедленно вылететь в Нью-Йорк? Виза и билет будут оформлены к вашему прибытию в Москву.    				
– М-м, это так внезапно.								
– Я понимаю. Час на раздумье вас устроит?			
 – Вполне, – более твердо ответил Валерий, чувствуя, что ему предстоит участвовать в очень интересном деле и упускать шанс нельзя.– Мне необходимо сделать несколько звонков.
   – О,кей, через час будьте готовы отвечать.
   Валерий Георгиевич Грушин задумался: Дана – убийца! Сама кротость и обаяние – нет, не умещается в голове. Как меняют людей годы, обстоятельства, среда. Он знал о ее успехах на конкурсах красоты, о работе по контракту во всемирно известном журнале “Плейбой” в качестве самой дорогой фотомодели, чему она обязана  в большой степени Владиславу Новикову и его жене Кэтрин. Они не дали ей сломаться после  гибели Станислава
Да, он готов был сделать все, чтобы облегчить участь Даны, всеми любимой. Но кто же насильник?
Валерий Георгиевич позвонил Александру Сергеевичу – своему приятелю и партнеру по Русскому клубу, также любившему Дану. Тот еще не ложился спать и, узнав о сути звонка, с некоторой горячностью, не присущей ему, сказал:
– Лети и немедленно, Валера. Если потребуется моя помощь, я все сделаю.
– Спасибо, лечу. Но чем могу быть полезен Дане? Как же я не спросил Гарри Хоккинса – кто насильник?	
–	Да это важно! Но, видимо, она на что-то ссылается относительно своего прошлого.
–	Именно так, неужели это ее преследователь? Не могу допустить!
–	А ты допусти! Он с  “Самородком” в Америке.
–	Тогда  могу быть ей полезен на все сто процентов! – возликовал Грушин.
–	Как у тебя с работой?
– К черту работу, два маломальских дела. Я лечу. Это мой шанс, Саша! До встречи!
   Разговор закончился. Грушин бросился к письменному столу, где хранились его старые бумаги, касающиеся Даны, ее мужа и Мотанина, цены которым теперь – нет.
Через час раздался звонок.
–	Вы приняли решение?
–	Да, один вопрос.
–  Вы хотите знать имя убитого? Это Серж Мотанин – сталкер, так сказать, “охотник” миссис Даны. Если у вас есть какие-то документы – возьмите с собой. Когда вылетаете?
 – Завтра утренним рейсом в Красноярск и оттуда сразу же в Москву.
 – О, кей, не забудьте про документы, – в голосе чувствовалось одобрение.

   Клара Сергеевна Долина с восхищением следила за взлетом своей бывшей сотрудницы Даны Новиковой. За короткое время совместной работы в музее они стали настолько дороги друг другу,  что расставшись, сохраняли привязанность, часто переписывались. Наконец, Клара Сергеевна по рекомендации Даны подрабатывает, выполняя некоторые поручения московской конторы фирмы Владислава Новикова, и скоро станет ее представителем в Красноярске. Жизнь значительно улучшилась, она перестала бесконечно нуждаться в деньгах, а это так приятно. Клара собиралась навестить подругу в Москве, и вдруг такой удар!
О трагедии она тоже узнала из теленовостей. Сразу не поверила. Но, увы, позвонил Грушин, подтвердил страшное известие и просил встретить его в аэропорту Красноярска. Грушин будет рейсом из Бирюсинска, а ей необходимо прочесть и подписать протоколы показаний по поводу старых происшествий Даны, связанных с Сергеем Мотаниным.
–	Кларочка, ты воспроизведи в своей памяти все события, связанные с Мотаниным, – говорил Валерий, – а лучше изложи все на бумаге, только сжато и толково, принеси мне. Это очень важно для Даны. Ты одна из главных свидетелей. Поняла? И ничего не бойся.
 – Я осмыслю все, Валера, подумаю и напишу.
 – Я надеюсь, милая Клара, до завтра.
 Клара долго, без движения, сидела с пикающей трубкой на коленях. Время как бы замерло, в голове стоял сплошной гул. В такие минуты не думалось ни о чем. Мысли блуждали в виртуальном пространстве. Наконец Клара оборвала мертвую паузу, энергично откинула на место телефонную трубку и принялась писать. Она подолгу задумывалась, вспоминая события, связанные с исчезновением Даны, и другие жуткие происшествия, пережитые ее подругой.

                    		 Часть первая
НЕИЗБЕЖНОСТЬ ВСТРЕЧИ
            			1 

Столкновение произошло в автобусе. Ничего подобного Дана не предполагала. В этот вечер, как обычно, она уезжать домой не спешила. Выждав, когда закончится час пик, пошла на остановку автобуса, поручив техничке закрыть музей.
Дана не любила толкотню в автобусах. Давка, “нечаянные” прижимы к ней нахальных парней выводили из душевного равновесия. Ее охватывал озноб, когда мужские бугры откровенно упирались ей в бедра или сзади. Она старалась отстраниться, но плотная масса пассажиров не позволяла продвинуться вперед, и девушка стояла, замерев, с неистово бьющимся сердцем.
 В голове упорно пульсировала мысль: почему же рядом с нею не стоит тот о ком думает в своих мечтах, не ограждает ее. Но она знала: он появится, это совершенно неизбежно.
Да-да, неизбежность встречи набухает почкой вербы…Хотя на дворе осень.
Но образ вырисовывался дальше: Неизбежность почкой вербы набухает постепенно, лишь подуют страсти ветры – лопнет почка, несомненно…
Она лопнет! И из нее выйдет ее романтический герой.
Но что-то ветры задерживаются, почка не набухает и не лопается, а поклонников у нее – хоть отбавляй.
День угас. Сумерки, что характерно для горной местности, наплывали на городок быстро. Дана любила минуты своего неспешного движения к остановке автобуса, особенно в сумраке, когда прохожих становится все меньше и меньше, а силуэты их размываются в сероватой мгле, становятся неузнаваемыми. Не надо кивать в знак приветствия и улыбаться малознакомым пешеходам, но в то же время ощущать трепет от появления встречной высокой и ладной фигуры в надежде узнать в ней… может быть, его. Почему-то в эти минуты нет разочарования от того, что встречный совсем не тот, о ком мечтает. Может, потому, что не удается разглядеть лица, увидеть блеск глаз, услышать голос...
Автобус подкатил как раз в ту минуту, когда Дана подошла к остановке. С болезненным скрипом распахнулись двери. Дана легко вскочила на ступеньку и обмерла: прямо перед собой она увидела Его.
Он стоял в небрежной позе, со снисходительной улыбкой на полных губах. В автобусе много людей, но она не видела никого, кроме этого высокого и плечистого молодого человека, одетого в  кожаную куртку с многочисленными карманами и молниями, в новые джинсы и щегольские черные туфли. Кудрявая голова неприкрыта, черные локоны касались плеч, загорелое лицо с правильными, тонкими чертами и крупные голубые глаза. Они сверкали и притягивали магнитом  огромной  силы.
Дана замерла на ступеньке и не могла оторвать взгляда от незнакомца.
“Вот она, неизбежность долгожданной встречи!”– успела с радостью подумать Дана, прежде чем услышала насмешливую фразу.
–	Проходи, крошка, поближе. Никак втюрилась с первого взгляда?
Дана вспыхнула. Каков нахал!
Но она чувствовала, как предательски заалели ее щеки. Если бы в эту секунду двери оставались открытыми, она бы выскочила наружу. Но двери захлопнулись, и автобус катил  в сторону дома, нет, скорее к романтическому приключению. А в том, что оно начинается, Дана поняла сразу же, как увидела эти сверкающие голубые насмешливые глаза. Но насколько могло быть отвратительно поведение их обладателя, Дана не могла предполагать.
Парень находился в том приподнятом и беспечном настроении, в каком бывают молодые независимые натуры, если находятся под действием изрядной порции алкоголя. Его рука вдруг отделилась от  поручня и, подхватив Дану под локоть, приблизила к себе. 
–	Иди поближе, крошка,– сказал он, вульгарно улыбаясь и охватывая девушку жадным взглядом. – Ты права, в меня нельзя не втрескаться, но и ты меня предельно заинтересовала.
Дана попыталась освободиться, но это еще больше разожгло любопытство парня.
– Пустите меня! Вы нахал! – негромко, но твердо сказала Дана.
–	Любопытная  реакция у крошки, –  весело  сказал голубоглазый  парень. – Вот сейчас приедем к тебе домой, и я тебе раздвину ножки!
Стоящие рядом мужчины обратили взоры на говорившего и на Дану. Кровь хлынула в лицо девушки. С молниеносной быстротой она влепила парню звонкую пощечину. Он опешил и разжал руку, которой удерживал девушку под локоть. Рядом раздался желчно-холодный смех. Дана смотрела на незнакомца с ужасом и видела, как удивление от пощечины в прекрасных его глазах сменяется гневом и яростью.

 Вчера Сергей совершил глупость: привел незнакомую женщину к себе домой, и теперь, после бессонной и бурной ночи, она отсыпалась и никуда не хотела уходить. Время же приближалось к обеду, Сергею надо идти в контору прииска, получать зарплату старателя, честно отработавшего сезон.
“Не прихватить ли сумку, а то надают мелкими”,– подумал  Сергей, решительно вставая с постели, где ласковой кошкой мурлыкала его случайная подруга.
– Сереженька, куда же ты, лапушка. Неужели у тебя иссякли силы?– призывно пропела она, протягивая к парню обнаженную пухленькую ручку. Она откинула одеяло, раскрывая сочную грудь, которая едва умещалась между ее рук.
 Сергей не любил подобные сантименты. Он с усмешкой глянул в сторону подруги, потянулся за брюками, которые висели на спинке стула, но даже на расстоянии почувствовал жар ее прелестных сосков. Почти такой же жар, когда они прикасались к его обнаженной груди, и ему вновь захотелось вернуться в ее объятия. Но, пересилив себя, он язвительно сказал:
–	Ну и ненасытная же ты, Лизка. Бывали у меня горячие, но такие!..
–	Спасибо за комплимент,– женщина заулыбалась.
–	Хорошенького помаленьку. Мне в контору пора, бабки получать.
–	Много, если не секрет?– с холодным интересом спросила Лиза.
–	Мне хватит.
–	На бутылку портвейна и кило колбасы?
– Бери выше – на “жигули” с обмывкой
– А что ж пешком ходишь, не покупаешь?
– Еще в прошлом году хапнул. У дядьки стоит.
– Но-о! – воскликнула та.– Шутишь? Я юмор понимаю и ценю. Однако ты настроен решительно.
Сергей застегивал на себе рубашку.
–	Очень решительно, крошка. Вскакивай побыстрее на ножки и ныряй в свои тряпки, а то я ждать не люблю.
–	Что ты такое говоришь, Сержик? Ты беги, я лучше тебя в постельке подожду, – проговорила она, умильно улыбаясь, как бы ненароком высовывая из-под одеяла весьма аккуратную ножку.
–	Это исключено, крошка. С минуты на минуту появится моя сестра,– невозмутимо врал Сергей,– и полетят от тебя клочки по закоулочкам.
–	Но-но, Сержик, не смей говорить такие гадости,– притворно захныкала женщина.– Неужели твоя сестра не понимает, что ты уже  взрослый мальчик и в тебе бурлит дикая мужская сила. Ее время от времени надо выплескивать.
–	Почему же, сестра все  понимает. Но не в ее постели выплескивать. Так что поторопись.
–	Она у тебя холостячка?
–	Да, только она медик и крутого нрава. Так что одевайся. Вот твои шмотки.– Сергей сгреб в охапку лежащую на диване одежду любовницы и бросил на кровать.
Это подействовало на женщину отрезвляюще. Она неохотно поднялась с постели и, стоя боком к Сергею, принялась одеваться. Сергей смотрел на ее стройную фигуру, на сочное, разогретое постелью тело, но уже не испытывал к случайной любовнице особого влечения, может быть, от пресыщения прошедшей ночью, может быть, от того, что женщина была ему мало знакома и его ровесница, но скорей всего от того, что Сергей не знал постоянства и не испытывал к любовницам настоящего чувства. Впрочем, к верности женщине не стремился, более того, хвалил себя за то, что так легко мог завоевать расположение девушки, овладеть ею и потом без сожаления от нее отказаться. Да, он слыл циником, и не обижался, если кто-то из девиц обвинял его в бессердечье. Это устраивало его: притворившись оскорбленным, легче отделаться от надоевшей, но виснувшей на него девчонки.
–	Но, Сержик, неужели мы больше не встретимся?– умоляюще пропела Лиза.– Разве взаимная благодарность от подаренного друг другу удовольствия не осталась?
–	Благодарность? Пожалуй, но как говорят японцы, она выразилась в многочисленном сплетении ног, крошка.
–	В таком случае не мешало бы потеснее их сплести сегодняшней ночью.
–	Если ты подаришь мне новые ощущения – я согласен. Если нет – прощай. 
Это была коронная фраза Сергея при расставании с любовницами.
“Новые ощущения? Что же он имеет ввиду,– размышляла Лиза, удаляясь от Сергея.– Во всяком случае, это дает какой-то шанс на продолжение романа”.
“Чем она может меня взволновать?– мелькнула последняя мысль у Сергея, когда его случайная подруга растворилась в людском потоке  их небольшого, но уютного города.– А вот к моим бабкам эта опытная шельма может хорошо присосаться. Не выйдет”.
Он удовлетворенно хмыкнул и направился к конторе, где уже толкалась старательская братия его небольшой, но удачливой бригады.
Деньги выдавали крупными купюрами. Всего-то оказалось на руках несколько пачек. Когда Сергей их получил, то долго стоял и держал в руках, не ощущая никакого удовлетворения, потом захохотал.
            –Ты чего?– спросил его бригадир Семен Горанин, тридцатилетний высокий блондин с заметной строевой выправкой, одетый в свежую униформу десантника.– Все ли с тобой в порядке, парень?
            –В порядке,– кислым голосом ответил Сергей.– И это все? А я сумку взял! Ха-ха-ха! И за эти пачки бумажек я все лето, как зек отверженный, вкалывал, натирал мозоли, кормил комарье и был лишен общения с прекрасной половиной человечества!
          –Скажи спасибо, что крупными выдали, а то бы пришлось тележку заказывать,– смеясь, подошел к Сергею Антон Полежаев, смуглолицый, с вьющимися русыми волосами, откинутыми назад.– Теперь прекрасный пол у твоих ног. Зима длинная, натешишься. 
–Чего-чего, а девчонки к нему липнут, как мухи на мед,– сказал четвертый член бригады низкорослый крепыш Андрей Четвергов.– Я по глазам вижу – и сегодня у него ночь прошла присахаренная! Я прав, Сержик?
           – Прав-прав,– развязно-снисходительно ответил Сергей.
           – Женить бы тебя, Серега, да на свадьбе погулять.
           – Нет уж, увольте, я молодую жену на лето оставлять одну не собираюсь. Летом каждый кустик ночевать пустит.
           – Ну, это ты ни к селу, ни к городу, – сказал Семен. – Чего это молодая жена под куст побежит, если у нее квартира имеется.
            – Ха-ха-ха!– заржали друзья.
            – Смех смехом, а за тобой, Сержик, сегодня Петрович. Приглашай его в ресторан на ужин, – переменил пластинку Горанин.– Долг платежом красен.
            – Во сколько?
            – В двадцать ноль-ноль, не поздно?
            – Самый раз.
            – Решено. До обеденного перерыва еще есть время, – с нажимом сказал Семен,– советую деньги снести в банк, пусть накручивают проценты, только тогда разрешаю промочить горло, но в меру. Помните о ресторане.
– Под твоим мудрым руководством все будет именно так, Сема. Только почему ты в банк с нами не идешь?– спросил Сергей.
– Я спешу обрадовать свою ненаглядную. У нее столько желаний в магазинах!– грустно ответил он.
– Плакали твои гроши!– смеясь, заметил Андрей.
– А ты меня женить собираешься!– закричал Сергей.– Нет уж, дудки!
С прекрасным настроением, под стать солнечному дню, друзья вышли из конторы и направились на стоянку, где припарковали свои автомашины.
– Сережа, не забудь, за тобой Петрович, – еще раз напомнил Семен, садясь в свой подержанный джип.
– Помню, Семен, помню. Но ты обещал на моей машине повороты посмотреть, а то я без тачки не могу.
            – Завтра, Сержик, кровь из носу сделаю,– заверил Семен,– сегодня ты уж с Антоном покатайся.
Петрович волновал Семена не даром. Это был дядя Сергея, геолог, которому они обязаны своим хорошим заработком на прииске. Петрович один знал этот безымянный ручей с небольшой, но богатой россыпью золотоносного песка, удобного для разработки маленькой, в четыре-пять человек, артелью. Механическая скреперная лебедка да лотки – вот и все оборудование, которое было доставлено вертолетом на Мотанинский ручей, как теперь он стал называться с легкого слова Семена Горина в честь его открывателя.
    Петрович признался: берег находку для себя, начальству говорил, мол, россыпь там с пригоршню, бобра не убьешь, но постараться своим людям все же можно и подправить  семейный бюджет.
     Россыпь-малютка находилась в консервации десять  лет. И дождалась своего часа. Демократическая революция, переоценка ценностей,  разделение общества и свобода предпринимательства востребовали залежь. Петрович сколотил артель и высадил десант на безымянке, став тем пятым человеком бригады, который обеспечил все необходимое для разработки нового мини-прииска, и был весьма доволен предприятием. Четверо ломовых мужиков в первый же год взяли хороший куш. Но Петрович знал, что трое из них, подобно Фильке Шкворню, быстро спустят деньги и к новому сезону станут непригодны из-за алкоголизма и наркомании. И лишь Семен Горанин, его сосед по площадке, останется прежним и надежным компаньоном. Ситуация с членами бригады оказалась как нельзя кстати. Вернулся после службы в стройбате племянник Сергей, которого бездетный Петрович любил как родного сына. Узнав о хорошем заработке, в бригаду попросились сыновья приятелей-геологов Петровича – Антон и Андрей. Собралась четверка молодых крепких парней, жаждущих хорошо заработать.
Петрович уверен: при таком бригадире, как Семен, дело у ребят пойдет ходко. Люди свои, надежные, главное, управляемые.
После первого же сезона Семен купил четырехкомнатную квартиру. Петрович достроил собственный двухэтажный особняк. И они разъехались.

Сергей помнит первый день на Мотанинском прииске. Зелень еще не везде окутала тайгу,  снег плешинами белел  на северных склонах и под обрывами, в глубине распадка. Сам ручей уже очистился ото льда и  призывно  звенит в  каменистом ложе, кристально  чистый и  ядреный,  почти одинаковой  температуры что зимой,  что  летом. Ручей течет  на поверхности всего несколько сотен метров,  и даже в лютые морозы русло не перехватывает, и  наледи,  как обычно на  маломощных  речушках  не бывает, а ниже золотоносной россыпи он проваливается под валуны и струится где-то во мраке и тайне, едва слышен.
Вокруг довольно уныло и дико от  безлюдия и  замшелого русла. Рубленая из бревен избушка, у стены лотки, механическая скреперная лебедка с заляпанными солидолом, оскалившимися злыми шестеренками и огромным штурвалом, которые вместе удесятеряют силу ломового мужика; десятка два штыковых и подборочных лопат, кайло, ломы, ведра, носилки и две тачки.
“Беспощадный гулаговский инструмент,– подумал Сергей и посмотрел на свои ладони, успевшие отмыться и отпариться за месяц безделья после службы.– Ничего, не белоручка, стройбатовские, потянут”.
Такие же мрачноватые мысли бродили у Антона и Андрея, как потом признались они Сергею, но отступать некуда, вертолет разгружен, а Петрович собирается улетать.
–	Напоследок я вам еще раз хочу напомнить: Семен здесь бог и царь. Его слово – закон. Сегодня вы новички, через неделю пообломаетесь, а еще через две сможете потягаться с Семеном. Он вас всему научит. Главное – вы не лодыри. Но если что, Семен, – Петрович  многозначительно посмотрел  на  парней,_  я буду у вас через две недели. Все, до встречи.
Петрович улетел. Они остались, малознакомые друг другу, но с огромным желанием работать за хорошую копейку.
–	Сегодня устроимся, а завтра начнем обучаться,– сказал Семен будничным голосом, словно подобные события совершались с ним едва ли не каждый день.– Металл здесь есть, много металла.
 Семен выглядел внушительнее своих напарников: старше, собраннее, более подтянут. На нем, как и на каждом из ребят, сидел костюм на ватине, выполненный в северном варианте модной камуфляжной расцветки, яловые утепленные сапоги на прорезиненной подошве.
В Семене угадывалась выправка военного человека. Десять лет службы в милиции наложили свой отпечаток, что ничуть не мешало новой жизни гражданского человека. Он женат, имеет славную дочурку, старушку мать, которая живет вместе с ним.
      Из милиции Горанин ушел из-за крупной ссоры с замполитом буквально за несколько дней перед тем, как эту должность в органах ликвидировали. Но Семен не жалел о случившемся. Без работы не остался, спасибо Петровичу, направил на золотую жилу. Как способный человек, имеющий за плечами высшее образование, он быстро освоил старательское дело. Горанин имел репутацию честного человека, хорошо знающего и соблюдающего законы. Петрович на него потому и положился, отдав всю полноту власти на мини-прииске.
Перекуривая после разгрузки вертолета, новички смогли спокойно оглядеть окрестности. Прииск находился в глубокой котловине, куда редко врывались ветры. И сейчас здесь повисла безмолвная тишина, нарушаемая лишь хрустальным звоном ручья, вытекающего из-под огромного валуна, напоминающего избушку на курьих ножках из русской народной сказки. Валун едва не соприкасался с избушкой. Лес на склонах котловины густо смешан. Здесь  кедр,  сосна,  лиственница и береза. Выход из котловины кажется наглухо закрытым высокими кварцевыми стенами, сверкающими на солнце. Но если пойти к ним, стены расступятся, откроется широкая россыпь, под которой скрыто течет подземная река. Эта река когда-то нанесла в котловину драгоценный песок. Она бы унесла его дальше, но кварцевые стены долго преграждали путь реке, и она успокаивалась, отдыхала в горном озере, затем перескакивала через стену и исчезала в широком разливе серых  лишаистых валунов с зарослями черной  смородины и  кислицы.
Так бы все стояло и до наших дней, если бы несколько тысячелетий назад кварцевые стены не рухнули от подземных толчков. Озеро ушло, оставив на своем месте золотоносный песок, огромный валун, невесть откуда свалившийся, и этот неиссякаемый чудесный родник. Сергей поднялся и пошел отведать водицы из источника, которым не раз восхищался Семен.
Вода оказалась превосходной, о такой говорят: пьешь и не напьешься,  студеная с  легкой  солонинкой,   перехватывает дух  и  горло,  а  вот никогда  не  застуживает,  без  хвори.
 
Спустя два сезона, Сергей чувствовал себя независимым богачом. У него есть все: квартира, машина, друзья и деньги. Бабки дядя обещал выгодно пристроить, если он сам не найдет применения. Но еще там, на прииске, у Антона родилась интересная идея, о которой они говорят постоянно. Решение пока не принято, но пройдет день-два, и точка будет поставлена.
Покончив со всеми денежными делами, Сергей решил отоспаться перед рестораном, тем более что прошедшая бурная ночь отняла много сил.
Проснулся он в шесть. Усмехнулся, вспомнив бессонную ночь с Лиз, улыбнулся своей немалой силе, вернувшейся к нему, сонному, словно и не бывало с ним ненасытной женщины, и, почувствовав жажду, потянулся к бутылке шампанского, которая осталась нетронутой после их пиршества. Он громко выстрелил пробкой в потолок, усмехнулся по этому случаю и наполнил полный фужер пенящегося вина.
Одна порция жажду не утолила, подумав, что до ресторана еще тьма времени, а ужин назначен на восемь вечера, он налил второй до краев, выпил не торопясь, смакуя, и лишь тогда почувствовал себя более счастливым и вполне  удовлетворенным человеком, чем минуту назад. Закусив  парой шоколадных конфет, Сергей отправился в ванную освежиться, чувствуя, как шампанское весело ударяет ему в голову. Мурлыкая  мелодию Антона, он бесцельно  послонялся по комнате, заглянул в кухню, где в беспорядке горками стояла использованная посуда, вернулся к тумбочке и допил оставшееся шампанское. Ему сделалось скучно, он пару раз тренькнул по струнам гитары, включил телевизор, где показывали какую-то дурацкую игру, и выключил его. Постояв и подумав, решил отправиться к Антону, с которым был наиболее дружен. Они ловко спелись под аккомпанемент двух гитар, отчего, собственно, и возникла эта идея Антона.
Антоша, несомненно,  являлся первым закоперщиком досуга. Он был старше Сергея на два года, за плечами имел музыкальное училище, обладал неплохим баритоном, ближе к тенору, что давало возможность брать высокие ноты и прекрасно веселить их малочисленную бригаду. Сергей ему подпевал и подыгрывал на гитаре. Особенно получались концерты нынешним летом. Вечерами у костра, за чаем, хоть и уставшие, они тянулись к гитарам, играли и пели. Это было прекрасно, романтично, вдохновенно. Не хватало лишь женской аудитории. К концу  сезона появился барабан, который Семен сделал из хорошо выделанной оленьей шкуры и посадил за него Андрея,  познавшего азы музыки в школьные годы. Семен стал единственным  слушателем, но и он  вскоре пополнил ансамбль в качестве танцора.
Представления были уморительны и милы. Воспоминание о них доставляло Сергею огромное удовольствие…
Надев белую сорочку, повязав галстук, Сергей отправился к Антону, чувствуя, как выпитое шампанское его покачивает.
“Чепуха, до ресторана еще есть время, протрезвею. А вот перекусить бы не мешало”, – озадачил он себя.
Шел седьмой час вечера. Он попытался поймать  такси, но подкатил автобус, он вскочил в него, чтобы  доехать до центра, где работало кафе. Сергей с утра ничего не брал в рот, кроме вина и шоколада. Его покачивало: на голодный желудок проглотить целую бутылку шампанского – конечно голова закружится. Но ему наплевать на свое состояние. Откинувшись на поручни парень спокойно стоял в автобусе, равнодушно глядя на дребезжащие двери, которые со скрежетом отворились на следующей остановке. И о, явление! В автобус вошла высокая девушка и приковала к себе его взгляд. Она была мила и свежа, с  проникновенным взглядом черных огромных глаз, красивым овалом лица и черными, падающими на плечи волосами.
“ Вот это девчонка!”– пробормотал Сергей, и снисходительная улыбка тронула его губы.
 Его пленила не только красота этого свежего лица, эти огромные, как два озера глаза с пушистыми бархатными ресницами, эти изящно изогнутые брови, но скорее грациозное движение ее гибкого стана, ее рук, ухватившихся за вертикальную стойку, и какое-то особенное, едва уловимое покачивание головы в такт движения автобуса, пробудили неизведанное прежде чувство и любопытство.
“Она совсем не такая, как другие,– пронеслось в его голове,– она как ласточка в полете, неуловимая, свободная!”
Но другой Серж, которого покачивал алкоголь и подталкивал на штурм девичьей крепости, вдруг произнес:
–	Подойди, крошка, поближе. Никак  втюрилась с первого  взгляда?
Ответа не последовало. Но как она вспыхнула, как гневом засверкали глаза! Еще немного – и они испепелят Сергея. И какая гордая осанка! Он не мечтал о такой девушке, он просто не знал, что такие есть на улицах Бирюсинска. Эта девушка – сама поэзия, та драгоценная речка с хрустально чистой водой, на которой он добывает благородный металл, речка, дающая радость быть  богатым. Вот кто сделает содержательной его жизнь! Но кто она, как с ней познакомиться?
“Очень просто”,– прорычал про себя ухмыляющийся Сергей, и его сильная рука подхватила девушку под руку.
_Иди поближе, крошка,– услышал Сергей свой вульгарный голос.– Ты права, в меня нельзя не втрескаться, но и ты меня предельно заинтересовала. 
Гневный взгляд был ему ответом.
Если раньше гнев, исходящий от  любовниц, только раздражал его, теперь же он вызвал гамму чувств: удивление и любопытство, возбуждение и страсть, угрызение совести и побуждение к действию. Покорить и наслаждаться победой! Но не как диктатор, как альпинист, мужественно покоряющий вершины, упивающийся своей победой. 
Девушка была прекрасна даже в гневе. Ее глаза напоминали ему черные  смородинки, которые он любил срывать с куста и отправлять в рот, там, на золотой речке. Смородинки были влажными от росы, крупными и сладкими. Целовать такие глаза-смородинки – райское наслаждение. Но вместо пленительного упоения предстоящей победой последовало новое, острое, никогда им не испытываемое ощущение поражения – звучная оплеуха обожгла физиономию.
Сначала он мертвенно побледнел, но удивительное ощущение от первого  поражения охватило его всего. За какие-то доли секунды он понял, что не одержит над девушкой легкую победу.
От этой мысли он устыдился своему хамству. Он, пожалуй, готов упасть на колени и просить у нее прощение.
Но автобус остановился, дверь торопливо распахнулась, и она выскочила на улицу, растаяла во тьме. У него не хватило решимости сделать шаг вперед, выскочить вслед из автобуса, догнать ее, просить, умолять о прощении. Он был оглушен неожиданным появлением и исчезновением незнакомки. Закрыл глаза, и до конца своего путешествия в автобусе, окаменело  стоял и молчал. Со стороны казалось, что человек спит. Но это обманчивое впечатление, Сергей быстро трезвел и мысленно вел диалог с незнакомкой. Он задался вопросами, кто она такая, где работает, куда собралась ехать в этом автобусе?  Всегда ли она садится на той остановке, кстати,  поблизости от его дома? Но, увы, на все вопросы нет ответов.
Из автобуса Сергей вышел почти трезвый и сбитый с толку, забыв поесть в кафе, направился к Антону. С ним  он делит хлеб и соль, радости и печали. Кому как не ему рассказать о необычайной незнакомке. Но чем она его так тронула? Что с ним происходит? Он собрался было расхохотаться над собой, но образ незнакомки сдержал этот порыв. Пожалуй, повременит с рассказом о ней Антону. Это же не очередная победа над женщиной, желающей развлечься, о которых его друг привык слушать, как, скажем, последняя над Лизой. Она наверняка сегодня будет в ресторане. Сергей поморщился при мысли о ней. Он не сможет ответить взаимностью из-за этой поразительной встречи с незнакомкой.
Сергей поймал себя на том, что слишком долго идет к другу, бредет где-то в стороне  от его дома, и сдается ему, что встреча с Антоном, болтовня о том, о сем совсем ему сейчас не по душе. Если бы не обещание навестить его перед рестораном, затем поехать вместе, он бы сейчас повернул назад, заглянул бы в кинотеатр: захотелось посмотреть хороший фильм о любви. Сергей знал –  такую ленту там сейчас  крутят. Кажется, “Барышня крестьянка”.  Взглянув на часы, с сожалением вздохнул: времени до ресторана осталось лишь около часа. Пировать почему-то не хотелось, но не прийти на званый ужин невозможно.
“ Ладно, поворачиваю к Антону, у него музыка на любой случай жизни, она отвлечет от дум о незнакомке”.

Антон, как и Сергей, вел холостяцкую жизнь, жениться не собирался. Он был большим мастером устраивать вечеринки. Его комната в родительской квартире заполнена магнитофонами, усилителями. Стены оклеены портретами наших и зарубежных звезд  эстрады. Саксофон, электрогитара и обыкновенная семиструнная – являлись самыми ценными вещами Антона. Он прекрасно владел инструментом. До прииска в Бирюсинске работал художественным  руководителем Дома культуры. Но начавшаяся ломка застоявшегося  советского строя, его экономики разрушила перспективу музыканта. За труд почти не стали платить, а собранный Антоном коллектив стал разваливаться. И Антон ушел в старатели. Но отношение к карьере музыканта, как теперь понял Сергей, у его друга однозначное. Но путь окольный: золотородный прииск, заработанные деньги, покупка недостающего инструмента и создание эстрадного ансамбля. Одному такое дело не потянуть, потому он сначала присматривался к Сергею как  к будущему гитаристу и певцу, к Андрею – барабанщику,  Семену – администратору, и убедился, что ребята способные, а  вместе с денежным паем могут составить фундамент будущего коллектива. Это интересное и увлекательное дело Антон вынашивал два года и в конце нынешнего сезона выложил все карты.
Прошлую зиму Антон играл в ресторане, пел. Все у него получалось. Но это не его амплуа, не в ресторане его самовыражение, а в собственных сочинениях, исполнении их на эстраде для широкой публики. У него есть свой кумир – Юрий Антонов. Сейчас, когда полевой сезон закончился, Сергей знал, Антон музицирует каждую свободную минуту, восстанавливая форму. За этим занятием его и застал Сергей.

2.
Дана долго не могла успокоиться. Весь вечер из головы не выходила сцена в автобусе, эти омерзительные реплики глазастого парня, оглушительная оплеуха, его разъяренное лицо. Она, кажется, встретила интересного  парня. Первый  взгляд – и в  сердце вспышка! Мгновенно  захотелось трепетного  знакомства и  будущих  встреч с  избранником.. Но, видно, не судьба. Жизнь и мечта – понятия, далекие друг от друга. Неизбежность встречи с ее мечтой превратилась в неизбежность разочарования. Как все глупо и наивно! Совсем недавно Дана отказалась от хорошей партии. Знакомый геолог, что ухаживал за ней три месяца, признался  в любви и предлагал выйти за него замуж. Нет, не предлагал, а просил, умолял. Но она не решилась сделать этот шаг, не испытывая никаких чувств к этому человеку, кроме товарищеских. Теперь он уехал в заграничную командировку и уже написал два письма, на которые она так и не ответила. Она знала: он не обиделся и будет ждать ее решения бесконечно. Какое счастье, что она не ответила ему, осталась свободной, веря в появление своего рыцаря. И он появился?
Дана еще точно не знала. Ах, если бы не эта грубость с его стороны! Дана не терпела хамства и наглости. Она получила  хорошее воспитание и образование. Правда, не помнит ни отца, ни матери, погибших в Саянах от снежной лавины, но их светлые образы глубоко порядочных, честных  и горячо любящих друг друга людей донесла до ее сердца бабушка – дочь ссыльного инженера-петербуржца, основателя  рудника Бирюсинска. От него к бабушке перешла квартира в старом каменном двухэтажном доме – первенце на прииске. В этом доме прошла молодость бабушки, рождение сына – отца Даны. Отсюда,, женившись, он ушел в свою новую квартиру. Но Дана помнит только эту, бабушкину – все достояние, какое смогли получить ее мученики-предки от прежней власти.
Теперь нет и бабушки. Дана еще студенткой похоронила ее два года назад. Бабушка, чувствуя свою близкую кончину, приложила немало усилий, чтобы квартира после ее смерти осталась за Даной. Она была для нее сейчас большой – три огромные комнаты, кухня, кладовки, ванная. Но не вечно же ей жить одной! К ней не раз уж приходили с выгодным обменом, но Дана не могла отказаться от памяти своих предков.
Бабушка ничем не болела, умерла от старости с безмерной тоской по погибшему сыну и с мольбой перед Богом о заступничестве за свою внучку, о том, чтобы Всевышний ниспослал ей взаимную любовь к благородному человеку.
Ночью Дане снился один и тот же бесконечный сон. Ей грезилась она сама в белом платье по-модному сшитом. Она стоит и улыбается, а на нее из чьих-то рук сыплются цветы. Вот они  на ее груди, на плечах, на голове, а вокруг так светло и тепло, и чья-то волшебная улыбка чудится-чудится, она не видит эту улыбку, но знает, ей улыбается тот, кто осыпает ее  этими  чудными цветами.
Дана просыпалась, вспоминала чудные грезы и снова погружалась в сладостное сновидение. Потом это ощущение сменилось ожиданием чего-то неизвестного, она стала уставать от сна и страшно испугалась, когда вместо цветов на нее  обрушился град камней.
Напуганная  кошмаром,  стремясь избавиться от сновидения, Дана просыпалась, с трудом размыкая веки. Страх отступал. Но стоило ей заснуть, все повторялось сначала. Дана видела себя во  сне,  как   она сидит на постели, массирует виски, чтобы окончательно проснуться, но все напрасно: сон не покидал ее. И лишь утром она вскочила от требовательной трели будильника и почувствовала облегчение.
На работе девушка  избегала встреч с сотрудниками музея, не хотелось ни с кем делиться впечатлениями от неожиданной встречи с парнем и ее беспокойных снов. Она присела в одном из павильонов и  стала изучать новую лекцию, присланную из отдела культуры. Лекция кстати: сегодня ожидается приезд  экскурсионной группы из санатория. Дана должна познакомить туристов с историей прииска и экспозициями геологического павильона, где были собраны чудесные образцы минералов, руд, пород горного края. Дело это обычное, и Дана почти не волновалась.

Его она увидела в толпе экскурсантов. Парень выглядел  напряженно взволнованным. Рой вопросов закружился у нее в голове: кто он, отдыхает в санатории и приехал на экскурсию? Но каким образом  оказался вечером в автобусе?  Дана стала спотыкаться в своем повествовании о музее. К счастью, ее рассказ подходил к концу. Но теперь он вдруг отделился от группы и стал рассматривать коллекции минералов в конце зала. И когда экскурсия удалилась, а сотрудники тут же поспешили на обед, как обычно, поручив Дане закрыть музей, парень исчез из ее поля зрения. Она вздохнула, потому что испугалась его, вспомнив звонкую пощечину, язвительный смех пассажиров и ярость в его глазах.
“Он пришел со мной рассчитаться,– мелькнула мысль у Даны,– и поджидает на улице. А я на обед сегодня не пойду”.
Но, увы, она вздрогнула от его голоса:
– Не торопись закрывать музей, мне надо тебе кое-что сказать.
Парень стоял в двух шагах от нее: высок, широкоплеч и красив. Его глаза! Она тонет в его глазах, ах, если бы не вчерашняя пощечина! Он пришел со мной рассчитаться!
– Не подходите ко мне! – вскрикнула Дана, она видела в окно, как в автобус, не спеша, садятся экскурсанты. Я сейчас позову на помощь.
– О чем ты, опомнись! – в голосе парня Дана уловила раздражение.– Я должен объяснить вчерашнюю нелепость.
Но Дана, не слушая парня, устремилась к выходу.
– Да постой же!– он ловко схватил ее за руку и больно сжал.
“Он намерен расправится со мной за вчерашнюю пощечину, и безлюдный музей прекрасное место, чтобы свести  счеты. Недавно в городе над одной девушкой кто-то надругался,– лихорадочно думала Дана. – Но его глаза, неужели такие глаза могут быть у жестокого человека?”
Она на мгновение остановилась, но еще больше испугалась, увидев лихорадочный блеск в его глазах и необычайное возбуждение, и новое подозрение охватило ее.
“ Нет! Он не возьмет меня силой!”
Дана резко повернулась к парню, схватила стоящий на стеллаже кубок. Парень, увидев это,  резко дернул на себя Дану, но, не рассчитав силу своего рывка, стремясь сохранить равновесие, зацепил ногой за стеллаж и повалился навзничь, не выпуская руки Даны, увлекая девушку за собой.
– Негодяй, никому не взять меня силой!
– Извини, я не рассчитал…– только и успел пробормотать парень, как тяжелый кубок выскользнул у нее из руки и непроизвольно обрушился на его голову. Брызнула кровь и стала заливать левый висок парня. Глаза его остекленели и закрылись.
Дана некоторое время еще лежала на нем, затем в ужасе вскочила.
“Что я наделала? Я убила человека!”
Кто может подтвердить, что она сопротивлялась насилию, а этот кубок  просто выронила, когда падала. На ней же нет ни царапинки, даже платье не измято и не порвано, а человек убит!
Дана в ужасе  вскрикнула, выбежала из музея и, спасаясь от страха, охватившего ее, юркнула в открытую дверь экскурсионного автобуса, где возбужденные пассажиры делились впечатлениями, покупками и не обратили внимания на появившегося лектора из музея. Дана пробралась на заднее  сиденье, опустилась в мягкое кресло и закрыла глаза. Через несколько минут автобус тронулся, унося Дану с места преступления, где истекал кровью человек,  глаза которого ее поразили.

3.
У Стаса Брянцева прекрасное настроение. С утра похолодало, а это верный признак хорошего клева хариуса. Торба, куда он складывал пойманную рыбу, потяжелела, широкая лямка изрядно давила на плечо, и рыбак время от времени поправлял ее. Ощущение тяжести умиротворяло, перерастая в блаженное удовлетворение.
“Обловлю вон ту шиверу и на сегодня хватит,– размышлял Стас.– Надо еще рыбу потрошить, солить, а дело к вечеру, потемнело, обложило тучами. Неровен час  –  хлестанет дождь”.
Стас снял с плеча торбу, поставил ее у валуна и переменил на удилище снасть на спиннинговую катушку. В знакомой  ему  речной ямке  всегда брал тайменей. И сейчас намеревался бросить серебряную блесну-вертушку, игра которой очень привлекает царственного хищника.
 Бирюса в этом месте делала крутой поворот, так как на ее пути встал высокий претор, и река  за многие века вымыла у  его основания глубокую и широкую яму – прекрасное место для зимовки. Уже сейчас  рыба начинает скатываться сюда, но  еще долго, до самого ледостава, будет выходить  из ямы кормиться. Перед ямой шивера. В ее  лабиринтах зависают таймени и ленки,  хватая зазевавшихся ельцов или хариусов.
Стас бросил блесну туда, где шивера  после  бурного и  пенистого  бега успокаивается, где словно  по  ранжиру стоят хищники.  И таймень взял сразу же.  Стас понял – рыбина крупная.  От подсечки и последовавшего за ней толчка он выпустил ручку трещотки, и катушка стала раскручиваться с бешеной скоростью. Он поймал ручку трещотки ценой сбитых в кровь казанков, не чувствуя боли,  остановил уходящую в глубь рыбину. Опасаясь, как бы она не сошла с якорька, торопливо вошел в воду, продолжая давать слабину, одновременно наматывая леску на барабан катушки. Убедившись, что таймень прочно сидит на крючке, рыбак помчался по воде вниз по течению, где метрах в десяти находилось удобное место для того, чтобы  подвести добычу к берегу и выбросить на сушу. Иначе в валунах его не возьмешь. Но и тут непросто – глубже. Стасу уже выше колен, ледяная вода залилась в сапоги, но он не чувствовал холода, отдаваясь весь борьбе.
Таймень сделал свечку, выскочив из воды, сверкнув своим могучим телом. Стас быстро и ловко подмотал лесу, держа рыбину некоторое время на поверхности, и обмер: голова тайменя была едва ли не с его шапку.
– Врешь, не уйдешь! – закричал возбужденный Стас, лихорадочно наматывая лесу на барабан. Но, почувствовав опасность, рыбина ударила хвостом, скользнула по поверхности своим огромным телом, ушла  под воду, стремительно выскочив едва ли не напротив  Стаса, у валунов, где шумела и пенилась шивера. Стас бросился вон из реки на берег, быстро наматывая лесу, стремясь увести тайменя в глубину, подальше от валунов, пока тот не зацепил грузилом за какой-нибудь камень. Если это случится, то таймень ляжет на дно между валунами и его вряд ли возьмешь.
Весь мокрый, радостно возбужденный Стас выскочил на то место берега, к которому стремился.
– Ну, тут-то я тебя, красавчика, возьму! – орал Стас, не слыша своего голоса в реве шиверы.– Сейчас ты у меня в глубину пойдешь, а там галечник, и я тебя спокойно на бережок выведу.
Стас продолжал энергично наматывать леску, и когда рыбья морда вспорола поверхность воды в нескольких местах от берега, он стремительно отбежал от воды, с силой дернул на себя рыбину, выбрасывая ее на берег. Но он не рассчитал, вернее не хватило силы броска, уж очень тяжела оказалась добыча. Таймень вылетел из реки только наполовину, заюлил по берегу, ища мордой воду. Стас не растерялся, отшвырнул удилище далеко назад, схватил лесу руками и, приподняв тайменя, рискуя вырвать якорь из его пасти, потянул его ближе к себе. Почувствовав сушу, таймень мощно ударил хвостом и тут же сорвался с крючка. Стас бросился к добыче и оказался проворнее: что есть силы гребанул руками, выбрасывая добычу на берег. Бросок не совсем удался,  таймень плюхнулся у самой кромки воды, но Стас, не мешкая в падении, отбросил его дальше, отгораживая своим телом рыбину от воды, отпихивая великана на сушу.  Вскочив, рыбак  изловчился и схватил тайменя за жабры, поволок и, ликуя, в  изнеможении распластался рядом.
В борьбе  Стас не заметил, как  пошел дождь, густой и холодный. Отдышавшись, похлопав по голове свою трепыхающуюся добычу, он вновь подхватил тайменя за жабры, поднял его.
– О-го-го! Килограммов на пятнадцать, – воскликнул рыбак.– Такого я еще не лавливал. Жаль, нет Дениса, восторгам не было бы конца.
Стас глянул на низко нависшие  тучи, слыша нарастающий  шум дождя, пошел с добычей к оставленной торбе и, подхватив ее на плечо, смотав леску спиннинга, счастливый и веселый, вымокший до нитки, торопливо направился к палатке. Он понимал:  хлесткий дождь промочит то, что осталось на нем сухим после борьбы, и что если он зарядил надолго, а по всему  видно, что именно так, то у костра не обогреешься и не просушишься. Оставалось одно – сбросить с себя все мокрое и нагишом – в спальный мешок.  Благо, он у него сшит из собачьих шкур,  и хотя тяжеловат, зато теплейший. Затем он примет граммов сто спирта, закусит, напьется горячего чая из термоса. Палатка стояла на кривой излучине, в километре от ямы, не больше. Она вмещала  только двоих, его и Дениса. Обычно ставили палатку на хорошую подстилку из лапника. Бросишь спальник, как на перине. Мягко и тепло.
Денис сейчас в гипсе. Сломал руку и, естественно, не смог выбраться на их традиционную рыбалку. Стас, как и Денис, не любит шумные компании в тайге с выпивками и дурачествами. Выпить можно и в городе, потанцевать, попеть. Здесь, на реке, он видит себя добытчиком, тем человеком, который в безлюдных местах находит себе кров и пищу. Они, современные робинзоны, уезжают в горы, чтобы отдохнуть от городской суеты, семейных дрязг и производственных интриг.
 Стас торопился. Дождь усиливался, внезапные порывы ветра, падающие с горных пиков, глушила тайга,  наполняясь стоном и скрежетом. Минутами стало пробрасывать мокрым снегом, леденило. Стас прибавил ходу, чтобы согреться. За шиворотом у него понемногу стала браться испарина, но в сапогах хлюпала холодная вода. Мокрые штаны продувало насквозь, хотя они были сшиты, как и штормовка, из  плотной ткани.
 Добежав до палатки, он быстро подвесил  тайменя на сук стоящей рядом лиственницы. Торбу плотно закрыл, привалил к стволу и юркнул в палатку, куда порывы ветра не залетали. Рыбак быстро разделся донага, обтерся насухо полотенцем и юркнул в спальник. Некоторое время он возился в нем, устраиваясь поудобнее, натягивая на плечи байковый вкладыш. В мешке сухо. Мех стал понемногу согревать его. Полежал несколько минут не шевелясь, блаженствуя, вспоминая недавнюю борьбу, прислушался к шуму дождя и ветра. Он нарастал. Стас протянул руку к карману палатки, вынул оттуда фляжку со спиртом, разыскал там же алюминиевую кружку, фонарик с магнето, называемый жучком. Отвинтив крышечку фляжки, он плеснул в кружку примерно сто граммов, жикнул фонариком, убеждаясь в объеме, и, выдохнув, не спеша, выпил обжигающую жидкость. Несколько мгновений не дышал, ощущая, как горячий комок проваливается в глубину его утробы, и, восстановив дыхание, потянулся к термосу запить спирт  горячим чаем. Где-то в рюкзаке у него лежат хлеб и крекер. Достав все, что ему требовалось, принялся  неторопливо пить чай, закусывая крекером, с наслаждением ощущая, как тепло разливается по всему телу, особенно по ногам. Он блаженствовал, вновь и вновь вспоминал удачливую рыбалку, особенно борьбу с тайменем, потягивал горячий чай, а когда на лбу выступил пот, отправил термос с остатком  напитка на место и погрузился в приятную дрему, сознавая, что рано еще спать, сумерки только-только начали сгущаться, а надо бы привести рыбу в порядок.

4.
“Что же теперь со мной станет?– спрашивала себя Дана. – Все, что случилось – неизбежно должно случиться. Но я не желала никому зла, тем более не собиралась убивать этого парня”.
Если бы он остался жив! Дана, не раздумывая, бросилась бы к нему, поцеловала от счастья и больше не содрогалась бы при мысли, что она преступница. Пройдет совсем немного времени и труп парня найдут в музее, а через некоторое время хватятся Даны и, обнаружив, что ее нигде нет, поймут чьих рук дело. Но она в это время будет далеко от города.  Однако ее бегство не меняет сути случившегося. Объявят розыск и быстро отыщут, будь она далеко или близко, на курорте или у себя дома. Девушку охватило безотчетное отчаяние.
Автобус шел к экзотическому водопаду на Бирюсе, к каменным идолам, рассыпанным по кряжу. Дана ни разу не бывала там, хотя выросла в Бирюсинске. Когда  автобус остановился, а экскурсанты шумно высыпали наружу, Дана решила уйти от людей подальше. Она знала, что все пойдут к водопаду, чтобы на его фоне сфотографироваться. Ее могут заметить и станут расспрашивать, куда она собралась, а ей это ни к чему. Лучше убраться подобру-поздорову.
 Дана вышла из автобуса последней, завернула за него и увидела чуть в стороне широкую тропу вдоль реки. Неторопливо направилась к ней, боясь окрика. Но его не последовало. Все увлечены дивным водопадом, его шумом, брызгами, пеной, клубящейся по краям воронки, высокими стройными деревьями, похожими на мачты, которые близко подступили к реке, дополняя величественную красоту горной жемчужины.
 Дана, одетая в осеннее шерстяное платье и простенькую кожаную куртку, обутая в демисезонные сапожки на высоком каблуке, поначалу не обратила внимание на свежий горный воздух и тучи, сгущающиеся над горными пиками. Она уходила прочь от людей. Они могли задать ей вопросы, на которые не могла ответить. Вскоре тропа стала менее торной, затем разбежалась в нескольких направлениях, сделалась едва  заметной, потонув в мягком мхе.
Куда же она идет, что с ней станет? Ведь  здесь дико и страшно, хотя люди теперь ей тоже страшны. Какая-то птица шумно  снялась с дерева и, гулко хлопая крыльями, стремительно улетела. Дана вздрогнула и остановилась. Так ведь это же тайга, в ней есть звери, которые могут напасть на нее и съесть. Но если и не нападут, то где же она будет ночевать? Какая глупость! Не вернуться ли назад к автобусу, пока не поздно. Девушка испуганно заозиралась вокруг, и через секунду  уже бежала назад, спотыкаясь и увязая во мху. Налетел шквальный ветер. Он  оглушительно щелкнул сломанной верхушкой сосны, напугал Дану. От неожиданности и страха девушка запнулась за корягу и упала, уткнувшись носом в мох, но  быстро вскочила и, боясь, что автобус уйдет, бросилась бежать дальше. Если бы этот неожиданный резкий хлопок сломанного ствола, похожий на выстрел малокалиберной пушки, приведший ее к падению, то наверняка она бы заметила на этом злополучном месте схождение троп. Одна тянулась  вверх вдоль реки, говор ее сейчас заглушал  шквальный ветер, вторая уходила вправо, по которой девушка и направилась.
Дана торопилась и не замечала, что тропа ныряла в небольшие лощины, то извивалась по косогорам, то стлалась по ровной площадке, каких прежде на ее пути не встречалось. Но вскоре девушка ощутила тревогу, так как ей показалось, что она уже довольно долго бежит по тропе, а дороги, где стоит автобус, нет и нет. Остановилась, всмотрелась в просвет между деревьями и ничего не увидела, кроме низко ползущей  тучи. Внутри у нее похолодело.
“ Где же дорога? – подумала в страхе Дана, – Неужели, я  успела  от  нее  уйти  так  далеко?”
 Собрав  силы, девушка пустилась дальше под усиливающийся шум тайги. Но, пройдя совсем немного, вновь остановилась, в тревоге озираясь по сторонам: едва заметная тропа упиралась в густой, стоящий стеной  молодой соснячок, который раньше ей не попадался. Дана впервые испугалась от  пронзившей ее мысли – заблудилась. Цепенея от ужаса, она дико закричала, но голос потонул в порыве ветра и в шуме тайги. Дана повернулась и бросилась назад отыскивать ту тропу, по которой шла от автобуса. Она помнила, та тропа  шире, заметнее, местами с твердой оголенной почвой. Дыхание ее  участилось, бешено билось сердце. Ужас гнал ее  вперед, как волк косулю, она не могла больше ни о чем думать, кроме того, как  выйти на злополучную тропу, а затем к дороге, тогда  спасена. На попутной машине вернется домой и пойдет в милицию.
Пугающе налетали новые и новые порывы ветра, раскачивая верхушки деревьев, срывая с них отмирающую хвою и листья, осыпая Дану, словно погребальной землей, и она не сразу заметила, как  вместе с листьями на нее посыпался мелкий и колкий дождь. Девушка обратила на него внимание лишь, когда он полил неистово, как из ведра с  жутко  пугающим шумом. Дана остановилась, ища убежище. Но кроме могучих стволов деревьев ничего вокруг, и она прижалась к сосне, решив переждать дождь, а затем снова броситься на поиски дороги.
Вынужденная остановка позволила прийти в себя и более трезво взвесить обстоятельства случившегося. Паниковать не стоит. Хуже того, что с ней уже случилось, не может случиться. Стоп! В первые  минуты  бегства хорошо слышался шум реки, справа от тропы доносился  нестройный  гул. Где же теперь река? Дана внимательно огляделась. Сквозь пелену дождя трудно что-то разглядеть и определить. Вот если бы взобраться на дерево и посмотреть с высоты, в какой стороне река. Но как же  забереться на это огромное,  с голым стволом дерево? В институте Дана занималась гимнастикой, сил хватило бы  подтянуться и влезть на дерево. Стоит  только дотянуться хотя бы до одной из высоко растущих веток. Надо попытаться найти дерево с низко растущей веткой. Вон, кажется, там находится подходящее. Дана бросилась к лиственнице, но, подбежав, убедилась, что и здесь ветки разместились на стволе слишком высоко и  недосягаемые. Дана подпрыгнула. Увы, даже не коснулась пальцами.
Дождь не прекращался. Порывы ветра несли ледяной холод, и Дана заметила, что нет-нет, да пробросит мокрым снегом. Девушка похолодела от мысли, что дождь сменится на мокрый снегопад,  тропинки исчезнут под белым покрывалом, и до наступления темноты она  не сможет выбраться на дорогу. Пока еще видна тропа, надо идти. Но куда? В поисках удобного дерева она окончательно сбилась с пути. Заметив звериную тропу, петляющую между деревьями, торопливо пошла вперед. Девушка изрядно промокла, кожаная куртка размякла и растянулась, пропуская внутрь струящиеся  потоки дождя, особенно в многочисленных швах. Дана чувствовала, как холодные струйки сбегают по спине,  вызывая  неприятные ощущения. Сапожки промокли, и в них чавкала вода. Идти  трудно, ноги то и дело увязали в глубоком мхе, цеплялись за корни деревьев, за колодины, на которых густо росла брусника, маня к себе рубиновыми каплями ягод. Но Дана не замечала их. Вскоре в одежде не осталось  ни одной сухой ниточки. Дана чувствовала, как струйки дождя теперь стекают у нее  и по груди, роскошные темно-каштановые кудри превратились во влажную паклю, по которой струились целые ручьи. 
Девушка изнемогала от усталости, руки, обдуваемые свирепым ледяным ветром, закоченели. Стихия  же угомоняться не собиралась, более того, все чаще пролетали хлопья мокрого снега, как будто его кто-то собирал на лопату и сбрасывал на  девушку. Это стало походить на сон прошлой ночью, когда вместо цветов сыпались камни, не причиняя  боли,  но  вызывая в  душе  страх. В сгустившихся сумерках Дана уже  ничего не видела, то и дело натыкалась на стволы деревьев, не позволяя себе останавливаться, понимая, что это грозит смертью. Но сил становилось все меньше и меньше, и Дана погружалась в какое-то невесомое состояние, в котором  чувствовала себя иным человеком.
Подобное состояние она уже  испытывала однажды, тем вечером, когда произошло первое столкновение с парнем. До мелочей вспоминается, как шла по тротуару, не чувствуя под собой ног, плохо владея своими мыслями: они сами собой возникали в  сознании и подсказывали, что “неизбежность почкой вербы набухает постепенно…”, еще несколько мгновений – и свершится встреча,  о которой  мечтала всю   жизнь. Дана делала все машинально, шла, видела силуэты людей, движущихся навстречу, почувствовала, как подошел автобус, как автоматически вошла внутрь и – яркая вспышка: она увидела его глаза. Эти глаза и сейчас засияли перед ней, повели выбивающуюся из последних сил до  места  неловкого падения.
Она упала, споткнувшись о какой-то предмет. Он выглядел квадратным и тяжелым ящиком. Дана попыталась подняться, но сил не хватило. Девушка откинулась навзничь, в  изнеможении прислонилась к стволу дерева, чувствуя, как влага, собравшаяся во мху, на котором  сидела, проникает в  колготки, холодит бедра и поясницу. Руки, упирающиеся в мокрый снег, леденеют. Девушка попробовала подобраться выше и уселась на корень лиственницы, мощной жилой уходившей от комля в землю, как бы уцепившись за нее крепко-накрепко, держа в вертикальном положении исполина. Он стоял могучий, непобедимый, но холодный в своем безразличии к судьбе девушки.  Обессиленная и сломленная, несчастная  беззвучно зарыдала. Горячие слезы бежали по  мокрому лицу, и она не вытирала их, потому что никто не мог видеть ее слабость, как и никто не мог  утешить, ободрить,  поднять на  ноги и  встряхнуть, чтобы  не закрывались  от  усталости сонные  глаза. Никого  рядом, дебри, и  неумолимый  мокрый  снегопад. Пройдет еще некоторое время, она  закоченеет под лиственницей, а труп  никто не найдет. В отчаянии Дана поджала под себя ноги и вновь задела сапогом за квадратный ящик, и он показался ей знакомым. Девушка напрягла память. Точно  такой  же ящик есть  у соседа по квартире. Да это торба! Но как торба попала сюда?
Дана потянулась к ней, нащупала в темноте крышку и откинула: в ней лежала свежая рыба, хариус. Девушка вскрикнула  не то от радости, не то от неожиданности. Но спокойно! Уж, не на рыбацкий ли стан она набрела? Но где же палатка? Дана  напрягла зрение и огляделась. Сквозь пелену дождя и мокрого снега впереди себя  увидела невысокое серое пятно, напоминавшее палатку. Собрав последние силы, Дана бросилась к пятну в надежде найти укрытие и помощь.

5.
Клара Долина – директор музея, как всегда вернулась с обеда за пять минут до его окончания. Двери оказались не запертыми, и она подумала, что Дана уже сбегала в кафе, перекусила и находится в павильоне. Клара чрезвычайно довольна новой молодой сотрудницей, скромной, аккуратной и умницей. Вот только  несколько замкнута. Это от мечтательности. Но если разговорится – неудержимая фантазерка.
Клара хотела поделиться с ней своими впечатлениями от шумной и большой  экскурсии с курорта. Средних лет, эмоциональная и впечатлительная, зеленоглазая, Клара Сергеевна обладала  хорошо поставленной образной речью,  была лучшим гидом музея и всегда производила прекрасное впечатление на экскурсантов. Она  гордилась своей  работой и  мастерством  лектора,  имела  массу  поклонников, но тем не менее была несчастна в браке, одна воспитывает сына и стремится найти в Дане не только хорошего сотрудника, но и подругу.
– Дана, Даночка!– позвала Клара девушку, проходя геологический отдел музея.– Иди сюда, милая.
Директриса остановилась посередине павильона, высматривая девушку. Но на  зов никто не откликнулся.
– Дана, где же ты? – Клара обошла стеллажи – никого. Она быстро прошла в соседний павильон в надежде обнаружить девушку там, но напрасно. Клара встревожилась не на шутку. Музей не заперт, а из сотрудников в нем никого нет! Здесь немалые ценности. Чрезвычайное происшествие! Что же случилось? Вдруг взгляд ее упал на пол, и директриса вскрикнула от неожиданности и ужаса: на полу застывала  лужица крови!
Какое-то время Клара, оцепенев, стояла и смотрела на лужицу, соображая, откуда она могла взяться. 
“Это кровь Даны, кто-то напал на нее, ранил, а может и убил, спрятал труп!”
Волосы у Клары зашевелились от ужаса, ароматные сочные губы побледнели, на лбу выступила холодная испарина. Дрожа всем телом, перепуганная  женщина бросилась к телефону и стала звонить в милицию. К счастью, ответили сразу же.
– Дежурный, голубчик, приезжайте немедленно в музей, здесь на полу лужа крови… Откуда взялась лужа крови, вы спрашиваете? Что за вздорный вопрос: чья кровь! Человеческая кровь, кровь нашей Даны, ее нигде нет, она исчезла… Могу ли я говорить спокойно? Не могу, я вернулась с обеда, смотрю, музей открыт, а Даны  нет. Мне страшно одной здесь оставаться, вдруг убийца прячется где-то здесь, я вас умоляю, приезжайте быстрее.– Клара бросила трубку и стремительно ринулась вон из музея.

6.
Станислав погрузился в приятную дрему. Сон его был безмятежен и глубок, каким бывает он у здоровых молодых людей после длительной физической нагрузки. Неизвестно сколько бы он проспал, не разбуди его шорох. Чу! Кто-то скребся в закрытый клапан палатки.
“ Зверь, росомаха чертова,– промелькнула мысль,– пропал мой таймень. Раздерет на куски и бросит”.
Не успел Стас додумать, что в этих местах не так страшен четвероногий зверь, как двуногий, и схватить нож, лежавший под спальником, как сквозь шум дождя, монотонно бьющего по палатке, услышал слабый женский голос, как писк пищухи.
– Помогите, ради Бога, есть кто-нибудь здесь?
Стас не робкого десятка, но по спине побежали мурашки. Что за чертовщина, не сплю ли я? Откуда здесь взяться женщине?
– Кто там? – сипло выкрикнул Стас, высовываясь из спальника, безошибочно хватая кинжал.
– Помогите, ради Бога, я замерзаю!– вновь послышался слабый голос, заглушаемый шумом дождя и ветра.
Окончательно очнувшийся ото сна, Стас понял, что все это наяву и кто-то заблудился. Он протянул руку к дверному  клапану и, нащупав в кромешной тьме бечевку, без труда развязал петлю и, перехватив шнур вверху, выдернул  из петель. Клапан раскрылся, в палатку ворвался холодный, сырой ветер.
– Заходите, смелее!– в руке у Стаса  появился фонарик-жучок Жиг-жиг-жиг раздались  скрипящие  звуки, и слабый луч света упал на непрошеную гостью. Хозяин  палатки почти наполовину вылез из спальника, обнаженной грудью и спиной чувствуя, насколько свеж воздух за пределами меховика, и что стихия разбушевалась не на шутку. То, что парень увидел в слабом луче фонарика, потрясло. Перед ним на коленях стояла женщина, с которой, казалось, потоком лилась вода. Ее мокрые длинные волосы едва не касались земли и напоминали  только что вынутую из воды паклю.
– Быстрее, быстрее вползайте в палатку, вот сюда в угол!– Стас направил луч фонарика туда, где  комком лежала и его мокрая одежда. – Смелее!
Девушка повиновалась. Стас задраил входной клапан, подсвечивая себе фонариком. Усиленно работая жучком, выжимая  из фонаря приличный луч света,  с изумлением уставился на сидящую незнакомку с бледным лицом. Некоторое время висела мертвая пауза, в которой  слышался лишь шум дождя, да вой ветра.
– Вы меня не тронете?– едва слышно жалобно спросила незнакомка.– Я только обогреюсь и уйду.
– Куда вы уйдете!?– воскликнул Стас выведенный ее вопросом из оцепенения. – Разумеется, я вас не трону, если вы, в свою очередь, меня не съедите.
– Нет, что вы!
– Ну и прекрасно,– удовлетворенно сказал Стас, поудобнее садясь, машинально нагребая на себя упавшие полы спальника, обнажившие спину и живот.– Но вы, я думаю, хотите непременно выжить?
– Да, а что?– едва слышно ответила девушка, а Стас услышал, как у гостьи не то от страха, не то от холода стучат зубы.
– Ну и прекрасно! Жить хотят все, а потому слушайте меня и подчиняйтесь. Обогреться у меня в палатке нечем, примуса я с собой не беру, паяльную лампу тоже, но есть спальник и спирт. Сейчас вы снимите с себя все, что на вас надето, оботретесь моим полотенцем и очень быстро залезете ко мне в спальник. Здесь вы выпьете сто граммов спирта, и тогда я гарантирую, что вы согреетесь.
– Но это невозможно! – воскликнула незнакомка протестующе.
– Возможно! В вашем положении возможно. У меня нет ни другого спальника, ни сухой одежды кроме носков и портянок. Час назад я был такой же мокрый, как вы.– Стас чувствовал, как холодеют его спина и грудь, как тепло потихоньку улетучивается из раскрытого спальника, и нырнул в него глубже, подтянул к себе замок молнии и, улавливая немое возражение гостьи, иронически добавил. – Не хотите ли вы в одиночестве занять мое место?
– А нельзя ли по очереди?
– Нельзя. Моя мокрая одежда у вас под ногами.
– Тогда, может быть, вы разожжете  костер? Или дайте мне спички, я сама попробую.
– Не получится. В такой дождь костра не разведешь. Да и что толку стоять у огня и мокнуть. У вас же нет зонтика.
– Нет.
– Вот видите, еще немного, и вы окончательно продрогнете, тогда я не ручаюсь за ваше здоровье и жизнь. Раздевайтесь! Я погашу фонарик.
Мгновенно тьма в  палатке стала непроницаемой. Дана зажмурилась, и в ее глазах побежали оранжевые и фиолетовые полосы, превращаясь в синие вспышки. Дана в испуге распахнула ресницы. Вспышки превратились в слабые исчезающие светлячки. Что с ней творится, где этот человек?
– Вы здесь? – тихо, содрогаясь всем телом, спросила Дана.
– Здесь, где же еще!
Зубы у Даны выбивали чечетку. Не управляемую.
– Вы издеваетесь надо мной.
– Нисколько. Раздевайтесь, у вас нет выбора,– сурово сказал Стас.
– Но я не могу. Вы, наверно, голый!
–А какой же еще, если  я  вымок под  дождем  до нитки?– он жикнул фонариком, протянул девушке полотенце.– Просушите, насколько сможете, волосы. Сейчас я достану носки и новые портянки. Одной вы повяжите голову, так как волосы вы все равно не высушите, а вторая послужит набедренной повязкой. Больше я вам ничего не могу предложить.
Дана озябшими руками приняла теплое и сухое полотенце, несколько мгновений согревая им закоченевшие пальцы, затем принялась осторожно сушить волосы. Небольшое полотенце быстро намокло, еще через несколько секунд его можно было выжимать. С головы Даны теперь не капало. Стас жикнул на девушку фонариком.
– С первой задачей вы справились, теперь быстро сбрасывайте с себя мокрую одежду. Будьте благоразумны, если  хотите  жить.  Я вас не трону.
Стас потянулся за фляжкой со спиртом и кружкой, вынул из кармана термос, зашуршал целлофановым  пакетом с крекером. Прислушался, девушка не шевелилась, ее бил озноб. Дыхание было прерывистым.
– Ну что же с вами делать, откуда вы свалились на мою голову. Раздеваться не хотите, тогда хоть выпейте горячего таежного чая.
Стас открыл термос, налил полкружки горячего напитка, затем не зажигая фонарик, плеснул из фляжки три були спирта и протянул девушке.
– Пейте, это поможет вам несколько согреться.
Дана дрожащими руками приняла кружку, показавшуюся ей раскаленной, и несмело поднесла к губам, но остановилась.
Стас  заметил, что волосы незнакомки уложены в высокую копну. Он зажикал фонариком, направляя лучик вниз, и увидел, как  мокрое пятно вокруг девушки разрасталось, струйки воды скатываются под спальник. Это говорило о том, что на девушке не осталось ни  одной сухой нитки. Стас нащупал свою мокрую рубашку и стал вытирать пол палатки. Тем временем Дана попыталась отхлебнуть глоток горячего напитка, но острый запах спиртного ударил ей в нос.
– Я не могу пить это,– жалобно прошептала она,– вы хотите меня споить, как вам не стыдно!
– Мне стыдно?  Мне должно быть стыдно!– воскликнул изумленно Стас.– Черт меня подери, как вас там?..
– Дана, – сказала она.
– Я Стас, Станислав Брянцев. Дана, какое приятное, неожиданное имя, это же нужно вам, а не мне. Я лежу себе в тепле, дожидаюсь, когда перестанет дождь, чтобы разжечь костер, выпотрошить рыбу, сварить уху. И вот я лежу, более того, сладко сплю, но являетесь вы, просите помощи, я  пытаюсь сделать все  возможное, но  вы все отвергаете, да меня же еще и стыдите. Но Бог с вами, я понимаю ваше состояние, но поймите же  и вы: больше того, что  я вам предлагаю,  я не в состоянии сделать. Не последуете моему совету, к утру вы – труп. Этот дождь зарядил на всю ночь, а может и на сутки. Что от вас останется? Я уверен, что ночью вывалит снег. Вы это понимаете? Нет, вы не понимаете. А потому слушайтесь человека, который что-то смыслит в таких делах. Так что потрудитесь выпить напиток. И побыстрее, пока  не остыл. У меня больше ничего нет, даже таблеток аспирина.
Злость  на жеманницу охватила Стаса, он снова сидел в мешке с обнаженными плечами и услышал, как гостья осторожно принялась пить чай.
– Молодцом, – похвалил Стас,– возьмите крекер, закусывайте,–  подождал, пока Дана не выпила все до дна, и сказал. – Ну вот, умница, как, пошло тепло по жилам?
– Кажется,  пошло, – робко сказала девушка и впервые в темноте улыбнулась.
– Если бы вы это сделали в спальнике, то эффект оказался бы гораздо  выше. Ну да, лиха беда начало. Теперь подойдите ко мне поближе.
– Зачем?– настороженно спросила Дана.
– Я помассирую вам шею и плечи, как бы не застудить бронхи, да и пневмонию немудрено схлопотать.
Дана по-гусиному приблизилась к Стасу. Он ощутил это по прерывистому дыханию, опустил на  плечи руки, стал массировать тело через куртку и платье. Дана чувствовала его силу и тяжесть рук. Вот они пробрались к ней за шиворот куртки, ближе к  телу.
– Вы меня извините, но я вынужден раздеть вас силой и затолкать в  спальник.
– Нет!_ вскочила Дана с неожиданной  для него силой, пулей бросилась к выходу, но уперлась  в низкий свод палатки, ойкнула от боли, опрокинулась навзничь, но тут же перевернулась и на четвереньках, протаранив слабо захлестнутый клапан, очутилась снаружи. Дана ничего не видела перед собой, так как на тайгу опустилась ночь, но ощутила, как густо сыпал мокрый  тяжелый снег, который мог стать ее саваном. Жестко ударил в лицо ветер, пронизал острым холодом  мокрое тело, начавшее было согреваться изнутри.

7.
Сергей открыл глаза, и гулкая тишина, словно в ушах торчала вата, поразила его. Перед ним громоздилось какое-то сооружение, похожее на стеллаж.
Где он? Что же с ним произошло?
 В ту же секунду в голову ворвался звон и шум, а затем и боль. Сергей все понял. В виске остро саднило, а по щеке, щекоча, стекала струйка крови. Он ощупал висок и обнаружил, что кожа чуть выше виска пробита чем-то острым, словно разрублена топориком. Сергей застонал и выругался.
“Чертова девчонка! Чем это она меня саданула? Где же она?”
Сергей еще некоторое время полежал, прислушиваясь, перевалился на левый бок, стал дожидаться, когда кровь перестанет течь. Но она сочилась и сочилась. Тогда он вынул из кармана носовой платок и с силой прижал его к ране.
Шум в голове не прекращался, но Сергей осознавал  свое положение и поторопился убраться из музея, боясь накликать на себя /этого еще не хватало/ ментов. Пошатываясь и закрывая висок платочком, вышел из здания, пересек  людный тротуар, прошел к своей машине, стоящей на площадке у  музея, и поехал к Антону, увидев в конце улицы уходящий экскурсионный автобус.
“Вот чертовка,– усмехнулся Сергей,– какая отчаянная. А я дурак, ой дурак! После вчерашней оплеухи надо бы с букетом роз к девчонке, а я, как агент КГБ, пустился в слежку. Как же тут не перепугать крошку. Вот смеху-то не оберешься от Антоши. Я ему ничего не буду говорить. Наступил на арбузную корку, упал, очнулся – кровь. Надо бы прижечь йодом и заклеить пластырем. Не идти  же в больницу, там начнут расспрашивать, что да как? Заживет, как на собаке”.
Но Антона дома не оказалось. Куда же теперь податься? Вот влип. Перед глазами стояла она, с удивленным и в то же время восторженным взглядом крупных черных глаз-смородинок…Именно смородинок, какие  видел  впервые и какие запали ему в душу тогда, в автобусе. Сергей понял, как приятно носить в душе свет приглянувшихся глаз. И сейчас, оказавшись в нелепом  положении,  нисколько не злился на девушку, а лишь ругал себя последними словами за хамское поведение. Следующий визит нанесет как джентльмен. Розы, букет роз, только они спасут его, растопят лед настороженности. Он – сама вежливость и галантность. Лучший черный костюм, белоснежная рубашка и бабочка. Галстуки  не терпел. Изысканная модная прическа…
Да, это будет совсем не тот пижон, каким девчонка видела его впервые.
И пусть в музее толпится народ, пусть будет людно, он у всех на глазах подарит своей  избраннице огромный букет роз! Он завоюет ее  расположение,  узнает  имя, дождется  улыбки, добьется  поцелуя.
 Это будет, но пока следует поторопиться и перевязать рану, кровь не перестает сочиться, в виске постукивает.
“Заеду-ка я к Наташке Брянцевой, ведь она медик, возможно, дома. Как-никак, моя первая любовь”, – решил Сергей.

8. 

– Дана, куда же вы, остановитесь!– услышала девушка встревоженный, но вместе с тем просящий голос Стаса.– Вернитесь в палатку, клянусь вам, не  дотронусь до вас пальцем.  Я человек серьезный, женат. 
Голос Стаса  звучал убедительно. Дана съежилась от холода. Она и сама понимала, что если не подчинится Станиславу, то погибнет, а так хотелось жить, еще раз взглянуть в прекрасные глаза того парня. Но какие глаза? Их больше нет, она убила их.  Слезы жалости помимо воли навернулись у нее на глазах.
– Дана, я выхожу из спальника и сейчас надену свою мокрую одежду.
Она услышала жужжание фонарика, и бледное пятно света расплылось внутри палатки.
– Если бы я был негодяй, то не уговаривал бы вас поступать благоразумно. Какое дело негодяю до совершенно незнакомого человека? Вот я натягиваю насквозь мокрые брюки, чтобы идти за вами, а это принесет нам только огромный минус. Вы, очевидно, не читали “Последний костер” Федосеева, не представляете, что такое стужа в тайге.
– Читала, я возвращаюсь в палатку,– решила Дана, содрогаясь от нового резкого порыва леденящего ветра.– Не надо приносить  себя в жертву. Залезайте снова в свой теплый спальник.
– Нет, я не залезу и буду мерзнуть, пока  вы не войдете в палатку, а через минуту я просто зашвырну вас сюда, чтобы потом не оправдываться за ваш труп.
– Простите, Станислав,– ответила Дана и осторожно протиснулась внутрь палатки.
– Прекрасно! – удовлетворенно сказал Стас, быстро и надежно зашнуровывая входной клапан.–Наконец-то благоразумие берет верх. Видите, как тяжелеет палатка, как провисает._ Лучик  света ударил в  потолок и  потух._ Это говорит о том, что снегу уже навалило много,  он не тает, не скатывается, на дворе почти зима, и сейчас здесь будет  так же холодно, как снаружи, поэтому прошу быстро раздеться и – в мешок. Я посвечу, куда надо залезать, и отвернусь.
– А вы?
– Я попытаюсь одеться и разжечь костер. Дождь перестал?
– Дождь перестал, но идет мокрый снег и дует холодный ветер, вы же хорошо это знаете.
– Что же остается делать, если вы капризничаете, буду надеяться на свое железное здоровье и уповать на Бога, чтобы он уберег меня от воспаления легких.
 Стас высунул из палатки руку, она сразу же  покрылась снегом, стала мокрая, словно кто-то  окатил из ведра водой.
– Да, самое  верное – это зарыться в спальник,– задумчиво произнес он.
  – А вы обещаете ко мне не прикасаться? 
  – Так ведь я и не прикасаюсь.
– Нет. Там в мешке?
– В мешке проблематично, там нет перегородки и довольно  тесно,– почесал затылок Стас.
 Если бы в палатке было светло, то Стас  увидел бы, как румянец заливает лицо девушке, но, слава Богу, не видно ни зги.
– Я понимаю,– сказала медленно  Дана,– но я имею в виду с умыслом прикасаться.
– Зачем мне к вам прикасаться, – снова начал терять терпение Стас,– надо торопиться, здесь изрядно свежо, а я не из парной выскочил.
– Ну, как зачем? – не унималась Дана, нервничая.– Все мужчины наглые обманщики и первое, что у них на уме – поцелуи!
– Ах, вот вы чего боитесь!– воскликнул Стас.– Тут не до жиру, быть бы живу. Клянусь клятвой джентльмена! Торопитесь, не то мы скоро превратимся в сосульки, и вряд ли нам поможет спирт.
– Хорошо, ложимся на спины, а наши руки будут служить перегородкой,– продиктовала свои условия Дана.
– Заметано, если только таким  образом поместимся в мешке. Вы готовы?
– Ну, смотрите, вы дали клятву джентльмена,– сказала Дана, и Стас услышал звук расстегиваемой молнии на куртке.
– Я ныряю в мешок, нагреваю вам местечко пока вы раздеваетесь,– он сбросил себя мокрые штаны, быстро нырнул в мешок.– У-у, да здесь изрядно поостыло, пока мы с вами торговались. Ничего, мы люди молодые, согреемся. Эвенки, чукчи никогда не топят чумов, они заворачиваются в шкуры и согревают их своими телами. Так же поступаем и мы,– безостановочно сыпал словами Стас, считая, что его монолог успокаивающе действует на недоверчивую девушку.
– Я готова, где ваши носки и портянки?
– Вот, пожалуйста,– Стас протянул девушке скомканные вещи и, жикнув фонариком, попал лучиком света на обнаженное бедро девушки.
– Ай, что вы делаете!
– Я нечаянно, – дернул рукой Стас, словно обжигаясь. – Простите, я ничего не видел, я  считал, что вы левее.
– Не включайте больше фонарь, иначе я не полезу в мешок.
– Не буду, становитесь на спальник и быстрее одевайте  носки. Нет, лучше садитесь, иначе вы поднимете головой палатку. Вот так хорошо.– Стас ощутил тело рядом, от него пахло дождем.
– Вы что, видите в темноте? – заволновалась Дана.
– Нет, я не рысь, я как летучая мышь, у меня прекрасно работают эхолокаторы и обоняние. Протрите еще раз ваши волосы портянкой, она совершенно новая, байковая, или завяжите ей голову, а второй обмотайте ваши бедра, если хватит длины.
– Однако вы многословны, сударь,– недовольно ответила Дана, клацая от холода зубами. Выпитый напиток уже больше не согревал, и девушка чувствовала, что замерзает, сомневаясь, что и теплый мешок  выполнит свою  миссию.
– Хорошо, я буду молчать,– согласился Стас.– Но вы же ничего не видите и не знаете, куда лезть. То вы запретили мне светить, то теперь лишаете слова. Диктатор, да  и  только! Произношу последнюю фразу. Внимание сюда, я распахиваю  мешок, залезайте, осторожнее, иначе вы раздавите мне живот. Так, вы почти на месте, теперь устраивайтесь поудобнее, мешок  вряд ли позволит нам  лежать на спине, поэтому вы можете отвернуться от меня, этакого скверного малого, и лечь на левый бок.
 Стас никогда не отличался многословием. Но сейчас  сыпавшиеся слова, как из рога изобилия, удивляли. Причиной служили те неизъяснимые чувства, которые  охватывали его при неизбежных соприкосновениях с девушкой, и, уподобляясь балагуру, он пытался отвлечь себя от искушения. Но оно подбиралось к нему, невидимое, как партизан. Стас   зажмурился: какой к черту партизан, когда ее стройное, молодое  тело рядом, и хотя лицо как следует не успел разглядеть при тусклом лучике фонаря, но догадался, что оно прекрасно, во всяком случае, глаза.
– Ой,– обожглась Дана своими широкими бедрами о его бедро, и Стаса  пронизало словно током, хотя тело гость напоминало ледышку, но ледышку живую, мягкую, способную быстро разогреться.– Вы не могли бы подвинуться?
– Я бы с удовольствием, но ведь некуда.
Ноги ее, протискиваясь в глубь спальника,  запутались в его ногах. Он беззвучно застонал. 
– Вы бы с удовольствием! – с гневом сказала Дана, начиная осознавать, что в спальнике куда приятнее, чем сидеть на корточках в мокрой одежде.– Неужели вам так противно мое прикосновение?
– Что вы, Дана, напротив, я весь пылаю!
– Как пылаете? – испугалась Дана и остановила свое продвижение в глубину спальника.
– Мне стало очень жарко. Ведь человек представляет собой некую печь, так сказать, нагревательный прибор, и вот две полные энергии печки в одном спальнике…
 Он вдруг замолк, ощущая, как Дана, ища опору руке, чтобы окончательно продвинуть свое тело внутрь, неожиданно опустила кисть на то место, где у Стаса начинали расти  густые завивающиеся в кольца волосы. Ладонь и пальцы наткнулись на что-то твердое…
– А-а-й!– взвизгнула Дана и пулей вылетела из мешка, но так как встать во весь рост  не позволила палатка, она ткнулась головой в упругий потолок, как несколько минут назад, упала на мокрую одежду, стремясь отползти подальше от коварного обнаженного мужчины. Но куда бы  ни ползла, всюду натыкалась на упругие стенки палатки. Она искала выход, но, поняв, что оказалась в противоположной стороне от входа, затихла. Куда же  бежать совершенно обнаженной, продрогшей и уставшей, если за палаткой кромешная  тьма, идет мокрый снег, в дебрях бушует холодный ветер. Дана уткнулась в  ладони, и страх перед неизбежной гибелью сковал  рассудок. Она уж в который раз сегодня  заливалась горючими слезами и вот снова плакала навзрыд.
Станислав молчал.
После нескольких  громких всхлипов, ощущая, как  холодок безжалостно охватывает все тело, девушка вдруг резко оборвав себя, замолкла.
– Сейчас я  поправлю спальник, покину его, а вы залезете, повернетесь на левый бок, а затем залезу я.– И сурово добавил.– Ну, живо, если хотите жить. Вот вход, – он осветил  расстегнутый  клапан спальника. Она повиновалась. Развернулась на четвереньках, передвинулась к слабому лучику света.
– Смелее. Я не смотрю на вас, не нужна мне ваша красота, я  думаю, как бы выкрутиться из этой ситуации,– но в голосе у Стаса не слышны нотки раздражения и досады, а скорее  нежность и удовлетворение от знакомства с такой необычной девушкой.
– Но вы не можете отрицать своего возбуждения, – возразила Дана, залезая в спальник.
– Это говорит о том, что я психически и во всех отношениях здоровый человек, но совсем не значит, что  я не смог бы контролировать себя. Ни слова больше, я запрещаю вам пререкаться. Отвечайте на мои вопросы односложно,–  в его голосе звучали  нотки не столь раздражения, сколь благосклонности.
– Хорошо.
– Вот и славненько. Устроились? 
– Да.
– Подвигайтесь, сколько можете влево.
– Подвинулась.
 – Вы на спине?
– Нет, на левом боку.
– Лягте на  спину и проверьте пространство справа.
– Проверила.
– Есть там место на одного человека?
– Есть, но  мало.
– Гм.  И все же повернитесь на левый бок и вытянитесь в струнку. Я вхожу в спальник.
Все это время Стас сидел на корточках зажмурившись и светя фонариком. Его начинало знобить. Теперь он открыл глаза и увидел  обнаженное девичье плечо, часть спины и бок до талии. Далее в спальнике вздымалась  волна  бедер, и раздражение, какое еще оставалось в нем, мгновенно исчезло и, невзирая на холод, тело его в определенном  месте стало увеличиваться, он с неимоверной быстротой юркнул в спальник как-то  по необычному, чиркнув, как бы спичкой, своей спиной по ее спине, отчего спичка вспыхнула, но тут же погасла. Затем с трудом перевернулся на спину,  прикасаясь плечом к ее левой лопатке,  застегнул клапан спальника, и следом байкового вкладыша.
– Ну как, устроились?
– Да.
– Согрелись?
– Нет. 
– Немудрено, столько времени капризничать…
– Я не капризничала, я боялась.
– Понятно, я же зверь, дикарь, вампир.
– Может быть, и вампир, но пока вы мой спаситель.
– Вот это уже теплее.
– Но мне от этого не жарче, я вся дрожу.
– Н-да. Что же вас занесло сюда?
– Я заблудилась.
– Это и так понятно. Как вы здесь  оказались, что случилось?
– Я не могу вам этого сказать, я вас совершенно не знаю.
– Резонно, но я чувствую, вы и впрямь выплясываете зубами краковяк, да и мне признаться не жарко. Вы можете повернуться на спину? 
– Зачем? Вы же обещали!
–Затем, чтобы, не расстегивая больше спальник, сесть и выпить последний чай, закусить шоколадом и печеньем.
– Хорошо, только я сейчас поправлю свою набедренную повязку, она куда-то съехала с меня. Так я поворачиваюсь, кажется, получилось. Я хорошая ученица,– сказала Дана, пытаясь улыбнуться в темноте, и ее широкое бедро плотно притерлось к его узкому. И хотя тело еще леденило, Стас зажмурил глаза, в чем необходимости не наблюдалось: никто не видел их блеска  в этой кромешной  тьме.
 Девушка убедилась в  том, что соседнее тело  действительно горячее, но не более. Вдруг в голову  пришла шальная мысль:
“Почему же такая встреча не произошла с ним, с обладателем тех незабываемых глаз? Ведь она когда-то жаждала  романтического приключения”.
 Но разве настоящая ситуация  не фантастическая? Даже в самых смелых мечтах и невероятных грезах  могла  ли увидеть себя в одном спальном мешке с незнакомым молодым человеком и, вероятно, приятным мужчиной!
Дана вспомнила свое  отчаянное состояние, когда подходила к палатке, не видя ее, не зная, что рядом человек, который протянет  руку  помощи.  Это состояние далекое от того,  когда  в автобусе залепила хаму оплеуху.  Но и в том и другом случае оно неординарное. Впервые  подумалось о некой связи между событиями, которые неотвратимо надвигались на нее, и то, что сейчас с ней происходит – закономерная неизбежность ее судьбы:  отсутствие любви и счастья.
Голос Стаса прервал ее мысли.
– Дана, я  освещу наше убежище, чтобы  вы могли ориентироваться. Видите, как просел верх палатки под тяжестью снега. Палатка надежная, непромокаемая,– говорил он, энергично жикая фонариком.– Теперь на счет три –  мы садимся одновременно.  Итак, раз, два, три!
Молодые люди рывком сели в спальнике. Дана увидела, как светлое пятнышко  пробежало по палатке еще раз  и остановилось на объемистом кармане справа,  там торчал термос, выглядывала фляжка.
– Сейчас начнем пить чай.
– Его много? 
– Не более пол-литра.
– Жаль.
– Спасибо Всевышнему, что остановил меня от обильного чаепития после рыбалки. Вам в чай я добавлю пятьдесят граммов спирта.
– Нет, не надо, я опьянею.
– Ничего страшного. Выпьете напиток, закусите поплотнее и спать, буянить вам негде. Утром встанете, как новая копейка.
– А вы?
– Я тоже выпью и перекушу.
– У вас, Станислав, – с благодарностью произнесла она его имя, от чего ему  сделалось теплее,– ничего нет, кроме шоколада и печенья?
– Рыба есть, но она свежая, варить надо. Хлеб есть. Больше  из продуктов я с собой на рыбалку ничего не беру.
 – Вы не беспокойтесь, у меня в куртке есть деньги, я заплачу.
 – Зачем мне деньги в тайге?– рассмеялся Стас,– деньги в городе имеют ценность, где на них можно купить продукт питания, хотя любой продукт всегда  дороже любых денег даже в городе, а здесь, в тайге, продукт питания вообще бесценен.
– А вы кто, философ?
– Я – рыбак. Придерживайте спальник изнутри, чтобы он не съехал с плеч, мне надо орудовать второй рукой,– сказал Стас и, убедившись, что его партнерша усвоила урок, похвалил.– Молодцом!
 Дана услышала журчание наливаемого  в кружку чая, и легкий аромат его поплыл по палатке. Пахло смородиной, шиповником,  родиолой розовой и еще чем-то неуловимо приятным. Послышалось бульканье из фляжки, затем раздался спокойный голос Стаса.
– Теперь побыстрее выпейте этот великолепный коктейль,– он протянул ей кружку, точнее поднес к губам, она прикоснулась к кружке рукой снизу, поддерживая.– Пейте, не обожжетесь, чай приостыл. Пейте маленькими глотками. Прогревайте ваш организм. Закусывать будете лежа, иначе мы растеряем все оставшееся тепло спальника. Вот так, хорошо,– он беспрерывно жужжал фонариком.
 Было неудобно сидеть вполоборота корпусом к ней, но он терпеливо поил девушку, и когда в кружке ничего не осталось, расслабился. Затем  тут же плеснул в кружку спирту три  були, выпил, хлебнул остатки чая. Сидеть больше нет необходимости, и, передав пакет с шоколадом и печеньем девушке, скомандовал:
– Теперь ложимся. Раз, два, три!
Они улеглись, поворочались для удобства, ощущая прикосновение друг к другу в  разных точках, от чего приятная волна побежала по их членам, не вызывая  больше ни раздражения, ни испуга у Даны, ни опасного возбуждения у Стаса, может быть еще и потому, что  оба принялись есть  печенье с шоколадом. Дана чувствовала, как она  начала плыть по теплым волнам, и  качающийся маятник тепла стал захлестывать голову, опускаться к ногам, как недавнее  отчаянье сменяется умиротворенностью. Дана благодарна этому незнакомому человеку. На какое-то время отдалилось происшествие в музее, стал несущественным страх перед правосудием,  появилось безразличие к своей  виновности. Она, пожалуй, станет держать себя посвободнее. Дана пошевелилась.
– Вам неудобно? 
– Нет-нет, в тесноте, да не в обиде.	
– Прекрасно излагаете.
– Что вы хотите сказать?– насторожилась она.
– Я хочу сказать, что у вас улучшилось настроение, и мы можем наконец-то познакомиться.
– Но мы уже знакомы. Вас зовут Станислав, а меня – Дана.
– Верно, но как говорил один вождь пролетариата– фамилия ни о чем не говорит, а вот профессия скажет о вас уже больше. Разве вам не интересно знать, с кем проводите ночь в одной постели?
– Безумно хочется знать,– тихо, замирая сердцем, ответила Дана, на что Стас пошевелился, и его нога коснулась Даниной и та поспешно отдернула ее.
– Пардон, Дана, так  на чем мы остановились?
– Да мы еще и не трогались, – она улыбнулась в темноте.– Вы – Станислав…
– Брянцев,– подхватил он.– Прошу вас, посмотрите мне в лицо.– Стас жикнул динамкой фонарика, направив лучик света прямо себе в лицо, повернув при этом голову к девушке.– У меня орлиный профиль и русые волосы, как у всякого чистокровного русича. Кровь моих предков не смешалась с тюркской, они в прошлом – новгородцы. Я высокий, вы можете определить по спальнику, да  ведь вы тоже высокая девушка.
– Да. Чем вы занимаетесь?
– Я инженер, работаю на обогатительной фабрике. Рыбалка – мое хобби.
– Почему вы здесь один?
– Обычно я приезжаю сюда в это время с другом Денисом, но он сейчас сидит дома с загипсованной рукой и завидует мне.
– Вы на мой счет не обольщайтесь, от меня вы ничего не получите,– нараспев сказала Дана, чувствуя, как выпитый напиток продолжает расслаблять  волю и сознание.
 – Дана, ну что за манера в каждой моей фразе видеть намерение в покушении на вас. И чтобы вас больше не тревожить, я умолкаю.
Стас хотел перевернуться на правый бок, но тогда спина его оголится и холодный воздух проникнет внутрь. Если бы застегнуть хотя бы  наполовину капюшон спальника, тогда станет удобнее лежать на боку, но его надо извлекать из-под головы девушки, а это очень неудобно, придется возиться и прикасаться разгоряченным телом к капризуле, и, чего доброго, та снова выскочит из спальника, вот тогда наверняка загриппует, а то и подхватит воспаление легких. При такой обузе нечего думать о продолжении рыбалки, на которую  собирался все лето и всю осень. Но как только бранные мысли  закончились, а он вознамерился полежать спокойно, ощущая согревающееся бедро и плечо, как в нем проснулся мужчина. Стас с ужасом понял, что этот мужчина поднимает голову, встает во весь рост и собирается узнать, какова же эта женщина, что лежит под боком. И только Стас собрался ругать  непрошенную гостью, как услышал  жалобный голос.
– Станислав, вы обиделись? Простите меня, но я  никогда не попадала в такую ситуацию.
– Со мной, вы думаете, такое  происходит каждую ночь? К спящему приходит прекрасная принцесса, просит, чтобы ее обогрели.– Тут он почувствовал, что его парень не только не укрощается, а, наоборот, заявляет о себе, и что если Стас  сейчас ничего не предпримет, то ему ничего не остается делать, как  либо выскочить из спальника, либо прижать Дану к себе и зацеловать. Но он  не сделал ни того,  ни другого, а принялся неистово подпрыгивать на спине.
– Станислав, что с  вами случилось?– взмолилась девушка.
– А-а, проклятый муравей! Он укусил меня за бок, сейчас  я его раздавлю. Он залез в мой спальник днем: рядом оказалась муравьиная кочка.– Стас не говорил, а кричал, неистово  прыгая и прыгая, пока не потушил в себе загоревшегося мужчину.
– Неужели так больно кусается муравей?
– Нет, конечно, не очень больно, но я их боюсь с детства. Однажды эти великаны чуть не закусали меня до смерти. Я забрался  на дерево, свалился оттуда, сильно ушибся, потерял сознание, а муравьиная куча находилась рядом, и эти людоеды набросились на меня,– неудержимо врал Стас.– Меня потом обметали метелкой.
Дана засмеялась.
– Я в детстве любила муравьиную кислоту. Мы с девчонками брали былинки, клали их на кочку, муравьи облепляли былинки, кусали, оставляя на ней кислоту. Подождешь минутку, стряхнешь муравьев с былинки и– в рот ее, проведешь между губами – кисло.
– Вы жили в деревне?
– Нет, на прииске. Двадцать лет назад он был совсем маленьким городком, и околица  выходила прямо в рощу с муравьиными кучами, мы туда бегали.
– Замечательно! Но я не хочу больше  прыгать на спине! Как бы нам уснуть? Это самый лучший выход.
– Из чего выход?– не поняла Дана.
– Из создавшегося положения: ваше бедро настолько разогрелось, что  прожигает меня насквозь.
 Дана сжалась и, насколько могла, отпрянула.  Но ей только казалось, что  отпрянула – их бедра соприкасались по-прежнему.
– Что же нам делать?– взмолилась девушка.
– Думаю, скоро подморозит, снег не будет  мокрым и тогда можно будет развести костер, обсушиться.
– Вы правы, у нас нет выхода, кроме как уснуть. А вы во сне не храпите?
– Храплю на спине.
– Ладно, храпите, я вас не услышу.
– Так вы уже засыпаете?
– Хотелось бы, но я боюсь.
– Меня?
– Нет, муравьев, которые вас кусают.
– Ну, вы-то великанов  с детства не боитесь. Так что они вам не угроза.
– Не угроза, но все-таки, вдруг какой-нибудь заползет мне в ухо.
– Не заползет, муравей не дурак.
– Вы думаете.
– Определенно, но я так же боюсь земляных пчел. Они похлеще муравьев.
–А что, и пчелы заползли в спальник?
– Заползли и, думаю, скоро одна из них ужалит меня, если вы тот час же не уснете.
– Все-все, я уже сплю. Спокойной ночи.
– Приятного сна,  и не заболейте.
Они замолчали, каждый погруженный в свои мысли.
“Может быть, ему ничего  не надо рассказывать о себе,– подумала Дана  и закрыла глаза, но сон не шел._ Как же можно уснуть нагой рядом с нагим мужчиной? Откуда прилетит   спокойный сон, если не известно, что  же  делать дальше, куда идти завтра, ведь она – преступница. Если довериться Станиславу и рассказать ему  обо всем, может быть, чем-то поможет. Знать бы,  что он за человек? Наверняка завтра утром  спросит, какая   нелегкая занесла в таежную  непогодь?  Можно  не говорить правду, а что-нибудь придумать. Такое правдоподобное, такое  опрометчивое, но  невинное.  Да, она заблудилась, но как, почему оказалась возле водопада? Где тому объяснение, почему она ушла от него? Если  приехала сюда на машине, а  на чем же еще, то почему пошла невесть куда, и как можно заблудиться, если водопад слышен за километр. Пусть  увлеклась, далеко ушла, но кто-то же остался в машине и должен был броситься на  поиски”.
И как бы упреждая  еще не выдуманную ложь гостьи, Стас спросил:
– Дана, вы спите?
– Сплю.
– Хорошо, а разве вас никто не разыскивает?
– Почему это вас тревожит?– испуганно ответила Дана.
– Ну, как же, потерялась девушка, я надеюсь, вы приехали к водопаду на машине, и представьте себе ярость человека, который обнаружит свою женщину  в спальнике с другим мужчиной, разумеется, после любовных утех…
– Но ведь никаких утех нет и не будет! Это вынужденная мера борьбы за выживание!– воскликнула Дана.
– Совершенно правильно! Но это знаем мы, но как вы будете доказывать разъяренному человеку, отыскавшему вас у меня в спальнике? Вы не ответили на мой вопрос.
– Меня сейчас никто не разыскивает, во всяком случае, здесь. Я не замужняя, у меня нет любовника. Так что будьте в этом отношении спокойны и не трусьте, что кто-то из ревности вам сонному оторвет голову.
– Я думаю, вы погорячились. Трусоватые в одиночку на рыбалку  в тайгу не ходят. Разве мой вопрос лишен логики?
– В принципе, не лишен. Но  заверяю – вы в безопасности.
– Охотно принимаю. Но с вами случилось что-то экстраординарное, и думаю, в дальнейшем вам понадобится помощь.
– Вы правы, Станислав,– после некоторого раздумья сказала Дана, поймав себя на том, что ей нравится произносить его имя.–Но я не могу вам сразу открыться. Я работаю в музее. Может  быть, слышали такую фамилию – Новикова.
– Что вы говорите! Я прекрасно знаю Клару Сергеевну,– воскликнул Стас.– И вы никак внучка основателя нашего рудника?
– Правнучка,– поправила Дана, польщенная знаниями ее родословной.– Клара Сергеевна ко мне очень хорошо относится. Я бы  сказала, как  к дочери, хотя я совсем недавно там работаю.
– Замечательно, общие знакомые помогут нам.
– Чем?
– Хотя бы тем, что вы перестанете бояться меня, а будете доверять.
– Вы непременно хотите услышать мою историю?
– Если сочтете необходимым, то расскажите. Ведь друзья моих друзей – мои друзья, И могут рассчитывать на поддержку.
 – Я поняла, что вы джентльмен и умеете держать свое слово.
 – Спасибо. Только, ради Бога, ни слова больше на эту жгучую тему. Скажите лучше, как вы себя чувствуете?
– Озноб проходит, но, кажется, весь он так и не выйдет из меня.
– Вот видите, послушайтесь вы меня сразу же, никакого бы опасения. Но не беда, отлежитесь, главное – вы сухая и в тепле. Если вы не склонны к простуде – ничего страшного.
– У меня ангина.
– Ангина не воспаление легких и не обморожение. Я знаю кучу травяных настоев, которыми все эти  простуды лечатся за два-три приема. Дайте вашу руку, я пощупаю пульс. Ого, у вас прекрасные длинные пальцы, как у пианистки. Играете?
– Да, и едва не стала профессиональным музыкантом.
– Вот как! Что помешало? Если не секрет.
– Секрета никакого. Смерть бабушки.
– Простите, я не знал… Пульс у вас несколько учащенный.
– Неудивительно, я же выпила ваш дьявольский напиток.
– Я имел в виду  не это.
– Вы считаете, что я заболею?
– Если вы спортом не занимались и неженка, то – да.
– Что вы, я гимнастка. Художественная гимнастика.
– Приятно слышать. Тогда  слегка лишь поднимется температура. Горячая уха из тайменя и хариуса, целебный напиток из трав быстро вернут вам форму.
– Вы не находите, что пора бы вернуть  мою руку на место.
– Пожалуйста,– спохватился Стас, и в ужасе почувствовал, как его бросило в жар от знакомой, безусловно, приятной ситуации чувствовать себя полноценным мужчиной.– Я, знаете, люблю гитару и петь  у костра. Больше всего романсы, правда, собственного сочинения. Вот, например, – и он, чтобы сбить поднимающуюся горячую волну, которую  любил ощущать рядом с Наташкой, громко запел:
Вы чем-то очень мне знакомы…
Ваш бирюзовый взгляд весны…
Вы часто-часто мне являлись 
В те романтические сны.
Дана с  первых  слов уловила  приятный баритон Стаса и  стала  мысленно  наигрывать неизвестную   мелодию, в  следующее мгновение  готова  была  взять нотный лист  и  записать рождающуюся музыку. А  Стас, наращивая голос,  продолжал:
Я видел вас, и сердце билось, 
И пела  звонкая струна. 
Но облик ваш, ваш образ милый
Смывала бурная волна.
Я вновь и вновь хочу вернуться
В тот чудный мир волшебных грез.
Хочу, чтоб мне улыбку милой
Мой ангел на крылах принес.
Голос  певца  настолько  окреп,  что,    казалось,  собрался заглушуть  шум  тайги  на десятки  километров без микрофона  и всевозможных  усилителей,  но  от  этого  прелесть  исполнения  ни чуть  не  утратилась.
Вы чем-то очень мне знакомы…
Ваш бирюзовый взгляд весны…
Вы и теперь ко мне явились
На гребне страстия волны.
Стас так громко никогда не пел, как сейчас, он, казалось, обезумел от натуги, но притушить разгорающуюся в  нем  страсть к  девушке так  и не смог.
– А вот послушайте – шуточная баллада, но ее надо, исполняя, танцевать, и Стас принялся дрыгать ногами и подпрыгивать, напевая:
На свиданье приглашаю
В час полночный, при луне. 
Травку к травке собираю,
Чтоб явилась ты ко мне.
Я сварю зелье любови, 
Выпьешь ты, как квас хмельной!
И тогда ни черт, ни тролли
Не разлучат нас с тобой!
– Как вам,  мое  хобби?
– Браво, браво!– вполне искренне  оценила Дана.– Вы что, поэт?
– Инженер. И вообще давайте спать. Нечего издеваться друг над другом. Я  дал вам слово и должен его держать,– сердито закончил он.
Несколько грубоватый тон озадачил девушку, она невольно съежилась, затем повернулась на левый бок, затихла. Холодный воздух закрадывался  в спальник сверху со стороны плеча, но она решила не шевелиться, и правильно сделала. Стас осторожно вытащил из-под головы капюшон спальника, и Дана услышала, как сосед, которого  от горячей девушки разделяет  только  одна тонкая набедренная  повязка  из  байки, застегивал молнию, Послышалось его  невнятное бормотание: “Простите за прикосновение, спокойной ночи”,– и он повернулся на правый бок.

9. 

Наташа Брянцева возвращалась домой в хорошем настроении: выдали зарплату, и молодая  женщина  пробежалась по магазинам, благо теперь их стало много, накупила продуктов и с тяжелыми сумками  поднималась по лестнице. В полумраке подъезда она посторонилась, давая  дорогу молодому человеку, но тот проходить не собирался, а остановился в ожидании, прижимая носовой  платок к левому виску.
– Батюшки, Сержик! Откуда ты нарисовался?– изумилась Наташа, глядя на улыбающегося Сергея.
Пышущая здоровьем и открытой красотой своей безупречно сложенной фигуры, с нескрываемым интересом, написанным на ее румяном лице, с выразительными полными  губами и бирюзовыми  лучистыми глазами, Наташа всегда вызывала возбуждение  у Сергея,
– Что с тобой? – уже тревожно спросила Наташа.
– Ошибки молодости, крошка. Я к тебе за помощью,– Сергей легко сбежал по ступенькам к подруге, чмокнул  в губы, не проявляя излишних эмоций, словно совершал  это с ней  ежедневно, и, подхватив свободной рукой сумку, пропустил  вперед. Наташа легко поднялась на свою площадку,  на ходу вынимая из сумки ключи, отомкнула двери и, распахнув их, шепнула:
– Живо, моего нет дома.
Сергей шагнул проворно в квартиру, она за  ним, щелкнув замком.
– Раздевайся и проходи,–  с насмешливой и в то же время игривой  улыбкой сказала Наташа.– Вспоминаешь старую любовь только по несчастью?
Хозяйка быстро расстегнула сапоги, скинула черную из добротной кожи куртку, поправила перед зеркалом прическу и, взяв у Сергея сумку, прошла в кухню, чтобы разложить  продукты в холодильнике. Сергей последовал примеру хозяйки и, разоблачившись, прошел в комнату, опустился в широкое мягкое кресло. Он слышал, как Наташа мыла руки, что-то искала в столе и вышла к нему.
– Кто же это тебя, мой милый, так хватил по буйной головушке?– она отняла его руку с платочком, осмотрела рану.
– Никто,– простовато ответил Сергей,– бросают, черти, на лестнице арбузные корки, поскользнулся, упал, очнулся – кровь.
– Ты мне байки не рассказывай. Это тебе кто-то двинул чем-то металлическим с полусферой. Идем-ка к раковине, я рану обработаю раствором, как-никак голова. Бесшабашная, – добавила она, смеясь.
– И которую ты не прочь прижать к своей пышной груди.
 – А ты рад стараться. 
– Мы с тобой этой слабостью повязаны,– Сергей шел следом за Наташей, оглядывая попутно квартиру.– У тебя не хило. Ковры, мебель богатая и пышная, как твое тело – так и хочется погрузиться.
– Погрузишься, успеешь. Мой на неделю уехал. Так что не торопись. Вот я сейчас тебя полечу, выпьем за встречу. Сколько мы с тобой не виделись? – говорила она, умело обрабатывая рану.
– Почти три года, крошка. Обещала дождаться, но, увы! Ой-ой, больно!– Сергей поморщился. – Ты бы много не выстригала, а то буду походить на зека.
– Ничего, меньше будешь на девок заглядываться. Ты лучше расскажи, чем занимаешься, с кем спишь, а то ведь я могу тебя и не допустить к себе.
– Беспокойства твои напрасны,– Сергей обхватил Наташу за талию и с наслаждением сжал  упругое, молодое тело.– Я, крошка,  все лето старался на далеком прииске, вчетвером. Представляешь, одни мужики. Всего неделю, как вернулся.
– Богатенький Буратинчик!– воскликнула Наташа,  с тебя бутылка коньяка и коробка самых дорогих конфет.
– Не вопрос! Сергей весело осклабился. – Одна нога здесь, другая – там. И выпьем за ушедшую любовь.
– Все холостяжничаешь?
– После тебя нет достойных. Правда…
– Что правда, договаривай.
– Нечего мне договаривать. Просто приметил одну, но  кто такая – не знаю.
– Ты всерьез или разыгрываешь?– Наташа метнула молнию своих лепестковых глаз, которые Сергей когда-то обожал и видел в  грезах  на солдатской койке, но были однажды для него потеряны. Об  этом Сергей узнал,  вернувшись домой после  службы. Наташа, его школьная любовь, вышла замуж. 
Случилось это буквально за несколько дней до возвращения Сергея. Оскорбленный парень не захотел даже увидеть подругу  юности. Вскоре попал на прииск на все лето, где, перегорев любовью, встреч с Наташей  больше не искал, не стремился узнать о ее житье-бытье. Сейчас, слушая  искусственные ужимки ревности, он держал себя свободно, с некоторым равнодушием,  вынашивая маленькую месть за то, что она  предпочла Брянцева. Эта игра несколько забавляла Сергея, и,  держа ее в своих руках, он вдруг  загордился собой, унижая отсутствующего мужа, посмеиваясь не только над его чувствами, но и мужскими достоинствами, коль его жена все  же предпочитает тайную связь со своим  бывшим любовником. Сейчас  сбегает в лавку, купит все, что надо, крепко выпьют с Наташей, и  тут же за столом разденет ладушку и будет владеть ею, как владел последний раз в солдатском отпуске. Как владел потом многими, но только ощущение для него от этой связи будет особое, потому что тот отвергнут, а он принят, в чем и заключается вся суть. Наташка будет отдаваться ему вся, выплескиваться со страстью голодного человека  с такой неистовой силой, какая потом заставит вспоминать эти безумные, переполненные эмоциями часы и мгновения, те сладостные стоны, которые хочется исторгать и  исторгать. Он и сам отдастся ей весь, будет смотреть на нее, думать о Брянцеве унизительно и мысленно бросать в  лицо сопернику, что тот не может так взять женщину, не способен довести  до такого оргазма, за которым больше нет ни земного, ни райского удовольствия.
Но Сергей ошибался, потому что никого еще глубоко не любил и  не знал, что вершины сексуального наслаждения можно достигнуть в том случае, если партнеры обладают божественным даром глубоко любить и быть любимым, когда душа и сердце сливаются  в одно целое, а это целое принадлежит обоим.

10.

Обычно Стас засыпал быстро: голова до подушки, два-три  глубоких вздоха, и  отключался. Сейчас же об этом нечего и думать – рядом лежит обнаженная девушка. Какая-то нереальная безумная  обстановка.
Только не надо думать о ней, о ее свежем теле и ни в коем случае не воображать…Вдруг Стаса обожгла жуткая догадка: она больна!
Ему стало дурно от такой мысли. “Версия потянет на все сто, во всяком случае, на девяносто. Доказательства тому – отчаяние девушки, побег от людей и это блуждание по тайге. Обнаружила в себе это от обманщика, в которого влюблена, и пустилась в бега. Логично. Может, даже задумала покончить с собой. Так бы и случилось в эту промозглую холодную ночь, но  случайно наткнулась на  палатку рыбака. Первоначальное  настроение прошло, и теперь, после  жути блужданий  и перспективы  закоченеть, больше не помышляет о самоубийстве. И хотя настроение у девушки несколько улучшилось, на душе  по-прежнему тяжело”. Стас крепко задумался, и через некоторое время мысли его потекли в обратном направлении.
“Предположу, что моя догадка верная, то какого же черта ей было ломаться и оберегать свою честь. Падшие девицы в такой ситуации сами лягут под тебя. Они мстительны. Но Дана не падшая, скорее всего  ее мог  обмануть любимый человек, но негодяй и подонок. Но  тогда бы она тоже не ломалась и безо всякого воспользовалось бы мешком, и прикосновение незнакомого голого мужчины к своему обнаженному телу не вызвало бы такой реакции. Нет, эта девушка чиста, как ангел. Как кроток и мягок ее голос, осторожны движения и непосредственны чувства.
Стас устыдился своей первоначальной версии. Но как ни странно, она сослужила ему службу: его возбуждение исчезло незаметно, как тень плывущего  облака.
Но что же все-таки с ней случилось? Конечно же, ссора с любимым человеком. Проще простого. Ссора не рядовая.  Крупная обида толкнула девушку уйти от водопада, где они остановились, возможно, по ее требованию. Она, решив проучить его, подлеца, на время потерялась. Пусть, мол, поищет меня, понервничает, сразу же станет ясно – любит ли,  или  просто притворяется. И ушла в задумчивости по тропе, а когда опомнилась, то оказалось, что заблудилась. Он же, негодяй, подождал-подождал и уехал со спокойной совестью. Дана предугадала такой исход, потому так уверенно говорила, что ее никто здесь не ищет.
Но это же хладнокровное убийство, за которое его вряд ли посадят в  тюрьму: она психанула, убежала, заблудилась и замерзла. Он ее искал, но не нашел. Возможно, с друзьями. Несчастный случай. Ловкий расчет.
Жаль, что я давно не встречался с Кларой, и  не в  курсе   о новой  сотруднице. Вернусь домой, выясню у Клары все, что знает о Дане. Придя к такому умозаключению, Стас решил непременно уснуть и принялся даже монотонно считать.
– Станислав, вы спите?– услышал он тихий голос, как легкий  шелест ветерка.
Стас не ответил.
– Простите меня. Вам, наверное, очень трудно бороться с собой. Я молюсь за вас Богу. Я вам очень благодарна, Станислав Брянцев.

Дана лежала, как мышь, тихо и спокойно.  Ей  приятно сознавать присутствие мужчины. Оказалось, это несравненное чувство, приятное, необъяснимое. Может быть, на нее действует алкоголь. Несомненно. Ей приходилось выпивать и раньше, но ничего подобного не случалось. Алкоголь толкал на озорство, на шум, на веселье, а здесь, наоборот, на покой и тишину, на грусть и ласку. Смогла бы она приласкать этого человека, потрепать по шевелюре, поцеловать, прильнуть губами к его телу, она  не знала. Это же не ее рыцарь. Но как же хочется назвать его своим. Я не видела его лица, но, когда он осветил себя фонариком,  внешность произвела впечатление. Может быть, потому-то она смягчилась сердцем, и прикосновение их тел уже не является синдромом  неприятия, не действует отталкивающе, а, наоборот, успокаивает, вселяет веру в доброе начало и продолжение отношений.
Дана лежала с открытыми глазами, готовая к диалогу, к ответу на любой  вопрос  великодушного спасителя. Но теперь Станислав наверняка крепко спит и не слышит, как шумит тайгой ветер, как  мягко,  но  густо шуршит о палатку крупа, как где-то в ногах капает, но удивительно, в этом море воды их островок остается сухим;  видно искусен этот человек в своих делах, и как хочется сказать ему об этом.
Дана тихонько для самой себе шепчет:
– Станислав, вы спите…

Стас знал, что Дана крепко спит и  осторожно освободился из теплых объятий спального мешка. Снегопад прекратился, температура за палаткой ниже нуля, часы показывали шесть утра. Предстояло быстро одеться в мокрую одежду и срочно разводить костер, просушиться. Он отжал одежду. Холодные трико, свитер и сапоги обжигали до поросячьего визга, но он терпел. В палатке обозначились очертания вещей, свет сумрачного утра почти не проникал сюда. Схватив топорик, Стас вынырнул из палатки, принялся обламывать сухие веточки на стоящих поблизости лиственницах. Веточки короткие, вершка три-четыре, и тонкие, но цену им он отлично знал – прекрасный материал для растопки. Они оставались всегда сухими даже в ливневые дожди. Пара рулончиков бересты, охапочка драгоценных веточек, и костер полыхает. Теперь осторожно, на горящие  веточки  кладется валежник, припасенный вчера. Через несколько минут Стас уже подставляет к огню захолодевшие бока и спину. Одежда становится мягкой, влажной и парует, как в  бане каменка. Но костер есть костер. Один бок жжет, второй – мерзнет. И все же постепенно тряпки не  нем сохнут. Теперь можно позаботиться и об остальной своей и Даниной одежде. Соорудив вокруг костра таганки, он развесил все, что было, даже лифчик  и трусики.
Когда все оказалось пристроено у костра, Стас подбросил в огонь еще несколько валежин  и облегченно вздохнул, огляделся по сторонам. Ночь прошла, утро вступило в свои права. Сквозь гигантские деревья, стоящие на невысоком холмике, где Стас разбил свой стан,  проглядывалась  Бирюса с  низменным правым берегом. Всюду властвовал снег. Влажный, он налип на ветви деревьев и теперь превратился в скафандры с толстой коркой. Скафандры висели всюду: на кустарнике, на деревьях, лежали на самой земле, подмяв под себя мхи  и брусничники. Болотный багульник выглядел причудливой ледяной мозаикой, в склонившиеся сосульки превратились кисточки баранца и шалфея, заросли осоки и проволочника, опоясывающие крошечное болотце в нескольких метрах от стана. Оно образовалось от родника, что вытекал чуть выше, у скалы, из которого Стас пил студеную и чистейшую воду. Ослепительная завораживающая  белизна и заколдованная тишина!
 Стас молча любовался таежным белым великолепием. Он любил тайгу во все времена года: и когда она пробуждается после зимней спячки; и когда благоухает изумрудом зелени и медвяным ароматом трав; и когда отгорает рубиновыми, янтарными, огненно-рыжими и малиновыми красками; и вот теперь, правда, еще не совсем зимней, но в подобной белой накидке, когда так легко дышится рядом с веющим на тебя теплом потрескивающих сучьев.
“Тебе надо бы работать в поисковой партии,– говорил ему Денис,– геологи большую часть  года пропадают в лесах, в горах”.
“Я бы не роптал, работая геологом, но я боюсь пресыщения от красавицы. Какова гамма ощущений, восторга и очарования от встречи с любимой после разлуки!”– отвечал Стас.
Да, это нельзя описать, это можно только испытать на себе, отвечая зову души  и сердца.
Внизу шумела Бирюса. Ее говорок в это тихое  и прохладное утро до того отчетливо слышен, что Стас мог сказать, от какого валуна рождается речная музыка. Он улавливал звуки, словно дирижер симфонического оркестра,  знал, где первая скрипка, а где альт или виолончель, где плачет флейта, где гремят литавры и поют трубы. Он закрывал глаза и подолгу слушал голоса  этого непревзойденного оркестра, и у него рождались свои мелодии  к его непритязательным стихам. Жаль, что почти не записывает их и не собирает, кроме, правда, нескольких последних. Вот и сейчас льются звуки: “Я не стану выспрашивать тайны”. Да,  у нее есть глубокая тайна, и шелковистые кудри, пахнущие тайгой. “И не стану своих раскрывать, но однажды ваш взгляд случайный, мне позволил стихи начертать”. Медленно полилась строка за строкой.
 Но что такое? В нос ударил запах гари. Стас открыл глаза, музыка исчезла, а на костре поджаривалась его портянка, вещь, не принадлежащая к поэзии. Стас выругал себя за небрежно повешенную портянку и, раздосадованный тем, что  потерял музыкальный  настрой, обратил взор на тайменя, висевшего на суку.
“ Надо браться за рыбу и варить уху. Дана может скоро проснуться”. 
Уха получилась на славу. Огромная голова тайменя, два хариуса едва помещались в небольшом котелке. Ложка, нож и кружка – вся посуда. Обжигаясь, Дана пила из кружки ароматную и аппетитную уху. Для нее все это  происходит впервые, как романтично и прекрасно! Красноватые стволы деревьев с белыми кронами. Дымок и тепло костра,  прекрасный аппетит и кружка первоклассной ухи, глухомань тайги и великолепный рыцарь. Разве это не  сбывающиеся романтические  мечтания? Конечно же, да! Но  поверить в идеальное настоящее – кощунство. Стоит одернуть себя, как  розовые краски сменятся на черные. Последних, к сожалению, больше.
Дана сидела на валежине боком к костру, поджав под себя ноги в сапожках, пристраивая после  очередного глотка обжигающую кружку у себя на коленях. Она откусывала хлеб, запивала ухой, улыбалась Стасу, сидевшему  напротив.  Он держал на широких листьях бадана крупного вареного хариуса,  молча улыбался в ответ, наблюдая, как девушка осторожно ест. И была  в  этих  позах  такая приятная  истома,  какой девушка  никогда  не  знала, а  человек сидящий напротив был  настолько  дорог и  мил,  словно это  была  единая  ветвь,  на  которой  угнездилась  цветком  и  она, и сам  Бог  позаботился о великолепной  идиллии, в  которой творят волшебные  силы волшебную сказку. Когда вторая кружка непревзойденной ухи была опорожнена, Станислав подал  на листьях  превосходного хариуса.
– Это не менее вкусно. Прошу попробовать. Но  если желаете отведать пищу богов – голова тайменя на вашем блюде.
–	Нет, я ограничусь хариусом, – ответила Дана глубоким грудным голосом.– Она огромная и страшная. 
         Стас весело расхохотался. 
– А вы ее ножом и пальчиками, она разбирается по косточкам, как любая матрешка.
– Матрешка состоит из двух половинок, а эта!
– Эта из двух десятков хрящей,  которые съедобны и изумительны по вкусу.
– Спасибо, я все равно боюсь, – мило сказала Дана. – Я лучше эту рыбку.
Когда с завтраком  было покончено, Стас, глядя на мило улыбающуюся Дану, спросил:
– Ну вот, вы сыты. Что намерены делать дальше?
 Ах, зачем  задан этот страшный вопрос!? Она боялась его, этой минуты и как  могла оттягивала  объяснение.  Но, увы, время пришло держать ответ. Она глядела на Стаса внимательно, словно пыталась проникнуть в его мысли. И не могла не заметить заинтересованность своего спасителя. Его пытливые серые глаза выразительны, притягивает взгляд его  орлиный профиль. Русые волосы, короткие бакенбарды резко контрастировали с черной щетиной  на подбородке и  над верхней губой. На рыбалке Стас никогда не брился,  привозил домой вместе с рыбой окладистую, кудрявую и черную бороду и усы. Сейчас же растительность только обозначилась.
– Как тяжек ваш вопрос, Станислав. Я убила человека и не знаю, что мне делать!
Она смотрела на него широко открытыми глазами, в которых отразились горе и ужас, отчаяние и мольба о помощи. И беззащитность.
– Кто этот человек?– спокойно спросил Стас, не выдавая волнения, охватившего его.
 – Я не знаю,– все так же широко раскрыв глаза, только с налетом слез, ответила девушка.
– Мужчина или женщина?
– Парень и очень красивый,– подавленно ответила Дана, потупив глаза.
– И вы не знаете его имени?
– Нет,– Дана закрыла  лицо руками и зарыдала, покачнулась, и если бы Стас не бросился к ней, не поддержал, она бы упала со  своего  неустойчивого  сидения. Почувствовав его крепкие руки, Дана машинально уткнулась ему в грудь, жалобно всхлипывая. 
– Ну-ну, успокойтесь, милая Дана, успокойтесь и расскажите мне, как все случилось? Я уверен, вам  нечего бояться.
– Вы так думаете?– оторвала лицо от его груди благодарная девушка.
 – Конечно, но мне надо знать подробности.
– Это случилось в музее. Он дождался, когда все ушли на обед. У нас была  экскурсия курортников. Я  проводила их и осталась одна, и он напал на меня. Я ударила его тяжелым кубком по голове в тот момент, когда мы падали на пол.
– Почему же вы решили, что человек мертв? От падения на пол и удара по голове, думаю, молодые здоровяки не умирают.
– Вы так думаете? Какое счастье!– Дана снова уткнулась лицом в грудь Стасу, от чего парня забил озноб, и он боялся пошевелиться. Наконец Дана взяла себя в руки и, ободренная, что ее спаситель так хорошо думает, оторвалась от него и медленно опустилась на чурку. Стас последовал ее примеру.
– Так почему же вы так решили?
– Я заметила, что левый висок быстро окрасился  кровью, а  глаза закрылись. 
– Что же произошло дальше? Вы убедились, что он не дышал?
 – Нет, когда я увидела, что он без единого вскрика закрыл глаза, а висок залила кровь, я бросилась бежать, откинув кубок под стеллаж. На улице стоял автобус с туристами, которые только что побывали у нас. Я вошла в него, забилась на заднее сиденье, через минуту мы уже ехали к водопаду на Бирюсе. Там я вышла и заблудилась.
– Н-да, – щелкнул языком Стас, чем вновь встревожил Дану, но, увидев переполненные ужасом   глаза, поторопился успокоить.– Это я по поводу того, что вы могли погибнуть. Но теперь вам нечего бояться и переживать. Удар в висок хоть и опасен, но не смертелен, во всяком случае, с той силой, какой был нанесен. Вы просто оглушили молодчика. И правильно сделали. Вы защищались от напавшего на вас незнакомого человека. И какие бы намерения у него не были, вы действовали в целях самообороны решительно и, как  оказалось, эффективно. Вам даже благодарность надо объявить за смелость. – Стас сделал паузу, глядя на Дану со страстным желанием поцеловать, приласкать девушку, вселить в нее уверенность в невиновности, но он боялся теперь не ее чувств, а своих.– Но что бы я ни говорил, милая Дана, защищая вас, я уверен, этот тип вскоре пришел в себя и трусливым зайцем удрал из музея, если двери оказались не заперты.
– Вы так думаете? – воскликнула Дана, и слезы радости хлынули из очаровательных глаз. Она бросилась к Стасу, который встал ей навстречу, и снова уткнулась в его широкую грудь.– Вы так думаете? Это правда, Станислав, вы уверены в этом? Мне  не грозит тюрьма?
– Безусловно, милая Дана. Я уверен на все сто. Успокойтесь, моя милая незнакомка. Я сожалею, что вам  пришлось пережить в страхе эти длинные часы. И какое счастье, что, заблудившись, вы  натолкнулись на мою палатку. Вас вел Всевышний.
Он взял ее голову, нежно отстранил от своей груди и стал целовать ее глаза, из  которых струились  слезы. Она сначала замерла от неожиданности  и слабости, которая охватила ее от поцелуев. Но по мере того, как слезы  высыхали, она обретала силу воли и, благодарная этому замечательному человеку, тихо прошептала: 
– Не надо, Станислав, прошу вас. Я очень благодарна вам за все, но я не могу делить вас между собой и вашей женой.
– Дана, я восхищаюсь вами, вы ангел!– воскликнул Стас останавливая свои поцелуи. Он осторожно развел свои руки, опустил их, с восторгом глядел на сочные, черные смородины девичьих глаз.
– Дана, позвольте еще вопрос.
– Пожалуйста.
– Это был бомж, и вы  раньше его не встречали?
– Нет, что вы,– с жаром ответила Дана, и глаза ее заблестели, словно она вспомнила что-то приятное.– Это далеко не бомж. Одет отлично: кожаная куртка, водолазка, джинсы, чернобровый красавчик, такого же роста, как и вы. Впервые   его увидела  накануне вечером, когда  поехала домой с  работы.  Я вошла в автобус, а он уже там стоял. Он меня оскорбил, потому что был нетрезвый, я залепила  ему пощечину и выскочила из автобуса.
– Вот оно что!– воскликнул Стас, захлестываемый волной ревности.– Держу пари сто против ста, что  он приходил к вам извиняться, с горячим желанием познакомиться.
– Так уж и извиняться,– озадаченно сказала Дана. – Видели бы вы ярость в его глазах.
– Когда он к вам пришел?
–  Нет,  в автобусе после оплеухи.
– А в музее?
– В музее подобного не заметила,  но он был далеко неравнодушен.  Так на меня смотрел,.. безумно. Я испугалась, я такая трусиха.
– Это качество очень вам к лицу. Терпеть не могу гром женщин. Но речь не о том, вы говорите, он ел вас глазами,– грустно усмехаясь, сказал Стас.– Да ведь на вас нельзя смотреть равнодушно. Все правильно, если он ел вас глазами, желая быть до конца с вами честным, я скажу – он сейчас вынашивает планы новой встречи с вами.
 – Если он жив,– несмело согласилась Дана, потупив глаза.
– К сожалению, я так и не убедил вас,– вяло произнес Стас. Настроение у него вдруг испортилось, ему больше не хотелось говорить о незнакомце, наглом и самоуверенном. Подобных молодых денди он недолюбливал из-за распущенности. Даже потому, что верен своей Наташе. Его не влекло к другим, когда своя жена недурна и свежа. Третий год совместной жизни не великий срок, Стас еще не успел пресытиться. Он любил ее и уважал. Нельзя сказать, что все у них идет гладко, без осложнений. Не без этого, есть недомолвки, но без грубости и окриков.
Ну, а Дана? Дана, возможно, станет любовницей  того красавца, как не без гордости сказала она. Все правильно. Чего уж тут портить себе кровь. Отведет  сейчас девушку на дорогу, посадит на попутную  машину и снова займется своей рыбалкой, своей жизнью без нее. Но, черт подери, от того ему и стало грустно, что Дана не его девушка, а расставание близко. Свет маяка зажегся. Какой горит свет – не  скажет: красный или зеленый. Пусть определит свой цвет   сама, и  выполнит любую просьбу девушки,  но отказываться самому от нее  не намерен.
– Станислав, что же мне теперь делать?– спросила Дана, протягивая руки к догорающему  костру. В голосе  звучала тревога и мольба не покидать ее на произвол судьбы. – Как быть? В город  возвращаться  я не смею, меня там  схватит милиция. Я с вами согласна, парень  жив, но травму-то ему нанесла наверняка серьезную.
 – На последний ваш довод я могу сказать одно: пусть не лезет. И весь сказ. Ну, а что касается ваших дальнейших действий, то тут я вам плохой советчик. Я бы вас никуда не отпустил.
– Я вас не понимаю, Станислав. Я же незваный гость, а он хуже татарина. Простите меня, я вам сорвала рыбалку и отдых.
– Дана, не обо мне речь.
– О ком же?
– О вас, моя милая. Что до меня – я выполню любое  ваше желание.
– В таком случае отправляйтесь на свою рыбалку, если не мешает снег.
– Снег не помеха, к вечеру он растает. Видите, тучи разгоняет, а меж ними голубое небо. Но я не могу вас оставить в одиночестве.
– А вы не оставляйте, возьмите с собой. Я отчаянный романтик!
– В этом  я не сомневаюсь, но у вас повышенная температура.
– Возможно, но я чувствую себя прекрасно и приподнято.
– Славный вы человек!
– Но этот человек просил у вас совета, как ему быть дальше? Вы не ответили. Поэтому я прошу вас, коль вы спасли меня от гибели, то помогите мне добраться до города и выяснить, что сталось с тем молодым человеком?– с некоторым подъемом говорила Дана, но ее бархатный голос сбился на последней фразе.
– Хорошо. Есть два  варианта: по воде, но на это уйдет двое суток увлекательного путешествия, и второй – попутная машина. Что выбираете?
– Первое, первое!– захлопала в ладоши Дана, и ее милое личико залил румянец радости.
Стас улыбнулся с лукавинкой в серых глубоких глазах.
– Прекрасный вариант. Садитесь к костру поближе, грейтесь и до конца сушитесь, а я схожу за резиновой лодкой. Она спрятана неподалеку.– Стас подбросил валежника в костер, окинул долгим взором окрестности, удовлетворенный, сказал:
– К обеду изрядно потеплеет, небо быстро очищается от туч.
 Как бы в  подтверждение его слов брызнуло светило, рассыпая солнечные зайчики по заснеженной тайге. Сумрак исчез, стало светло, а на душе спокойнее и радостнее. Стас смотрел на девушку во все глаза и видел, как из  широко  распахнутых глаз в черном бархате ресниц вылетали снежинки, они искрились в лучах брызнувшего солнца. Густая чувствительная волна захлестнула Стаса, зажгла в нем желание целовать милое личико, девственно свежие губы, наслаждаться нетронутой девичьей красотой. 

11.

На следующий день Дана на работу не явилась.  Подождав ровно час  после открытия музея, Клара Сергеевна принялась звонить дежурному в отделение милиции.
– Новикова Дана на работу не явилась, дома ее нет. Я сама  к ней ходила, – взволнованно и нетерпеливо говорила Клара.– Я настаиваю на немедленном розыске. Хорошо, я позвоню начальнику, если вы не обладаете такими полномочиями.
Возле директора столпились сотрудники и с возмущением ругали бездействующую милицию.
– За что  только им деньги платят, человек исчез, а им трава не расти.
– Они любят только красоваться, а как что серьезное – в кусты.
– Девочки, потише, – попросила Клара Сергеевна,– я вышла на начальника.  Здравствуйте, Кирилл Павлович, с  вами говорит Клара Сергеевна, безусловно мы знакомы…Вспомнили? Чем взволнована? Дана, сотрудница моя, молодая девушка исчезла вчера в обеденный перерыв, прошу начать розыск… Ну и что из того, что не прошло и суток. У нее здесь нет больше родственников и близких, кроме двух школьных подруг, я  с ними говорила. Ее нет ни дома, ни в больнице… Вы считаете, надо еще подождать? А вдруг она нуждается в срочной помощи. Так вы обещаете? Спасибо.
 Клара  взмокла от  напряженного  разговора,  глаза расширились и округлились, были полны гнева и страха, губы накрашенные светло-коричневой помадой, так хорошо гармонирующей со смуглым цветом лица, высохли, ноздри миниатюрного носика раздувались, словно она собиралась вот-вот чихнуть, а рука, сжимавшая телефонную трубку,  дрожала.
 – Видите ли, у них такие правила, они могут объявить розыск только через трое суток.
 – Неужели  они ничегошеньки не предпринимают?
– Почти ничего, оповестили участковых в городе и районе. Оперативники проверили больницу и морг.
– Это ужасно!– воскликнула старейшая сотрудница  музея Лидия Михайловна, почтенного и интеллигентного вида.– Я ее полюбила как дочь! Как же мы в таком расстроенном состоянии сможем принимать посетителей. Ко мне  должны прийти семиклассники. Они интересовались ссыльными поселенцами. Прадедушка Даны – среди них главная фигура. Как бы мне хотелось представить им живую правнучку основателя нашего города.
– Лидия Михайловна, милая,– сказала растроганно Клара Сергеевна.– Я приду к вам на помощь, поддержу вас морально.
– Хорошо, Кларочка, как можно нести это бремя,– с печальной благодарностью сказала Лидия Михайловна. Она собиралась еще что-то сказать, но в эту минуту двери музея распахнулись и вместе с осенней прохладой торопливо вошел молодой человек высокого роста в сбитой на левую сторону кожаной фуражке. Одет он был в элегантный черный костюм, белоснежную рубашку с бабочкой, на ногах модельные туфли. В руках – огромный букет красных роз.
– Простите за вторжение в столь ранний час,– проговорил он приятным баритоном, в котором угадывалось  несомненное волнение. Пристально вглядываясь в женщин, он сделал паузу, как бы давая оценить себя.– Я хотел бы видеть одну вашу сотрудницу…
Молодой человек смешался, плеснув голубым огнем своих огромных глаз на  стоящих женщин, с интересом  его разглядывающих.
– Но я вижу, ее нет среди вас. Не могли бы вы сказать, где она находится?
– Вы спрашиваете Дану?– первой спросила Клара.– Но кто вы, молодой человек, и зачем она вам?
– Разве ваш музей секретное агентство и я не могу так, запросто, вручить вашей очаровательной Дане, – молодой человек на ее имени слегка споткнулся, уж слишком необычным и милым оказалось для него имя, – букет роз? Где вы ее прячете?– взволнованно, широко улыбаясь, закончил молодой человек, оглядывая павильоны музея.
Сбитая с толку многоопытная Клара Сергеевна стояла в замешательстве, как и все остальные сотрудницы.
– Не связано ли появление этого молодого человека с исчезновением нашей девочки?– разрезал вдруг тишину голос Лидии Михайловны.– Раньше ей визитов никто не наносил.
– Польщен, что я первый,– улыбнулся парень Лидии Михайловне. – Но о каком исчезновении идет речь?
– Прежде, чем ответить на ваш вопрос, скажите, кто вы?– сухо спросила Лидия Михайловна.
– Мое имя ничего не скажет.
 – И все-таки. Я настаиваю.
–Меня зовут Сергеем, я работаю на прииске. Этого, надеюсь, достаточно. Теперь очередь за вами, – Сергей замер в ожидании, сжимая в левой руке букет роз, на который с любопытством смотрели женщины, поражаясь невиданным знаком внимания и щедрости, которые редкость в наше время, и Клара Сергеевна, растягивая слова, с некоторым волнением в голосе, как бы сомневаясь, правильно ли она поступает, говоря  об этом незнакомому парню, сообщила:
– Дело в том, что мы не знаем, где сейчас Дана,– но букет цветов магически действовал на нее, отметая от его владельца всякие сомнения и подозрения,  более твердо закончила.– Дана не появлялась   на работе со второй половины вчерашнего дня. Точнее, мы   видели ее  в последний раз, когда  она провожала экскурсию из Залесья.
– Значит она уехала с ними?– сказал парень потускневшим голосом. Он неожиданно повернулся и так же быстро исчез, как и внезапно появился. Женщины некоторое время смотрели ему вслед, храня молчание. Было слышно, как на улице кто-то  хлопнул дверкой машины,  и мотор ее резко заработал.
 – Лидия Михайловна, девочки, да она же уехала с экскурсией! Как мы об этом  не догадались раньше!– воскликнула Клара Сергеевна.
– Без твоего ведома? Что-то сомнительно,– не согласилась Лидия Михайловна.– И кровь на полу, музей не заперт.
– Действительно,– неохотно согласилась Клара Сергеевна, не желая  лишаться высказанной благополучной версии и простейшего решения проблемы._ Я все-таки позвоню в экскурсбюро и справлюсь о ней. Может быть, Дану об этом попросила экскурсия. У нас же случалось подобное.
Клара Сергеевна быстро набрала номер телефона и, обрадованная тем, что попала именно на того  экскурсовода, что приезжала сюда, изложила суть дела. И по мере того, как на другом конце провода отвечали, тускнела лицом, а голос сделался скрипучим.
– Ничего утешительного,– сказала  Клара,  нервно кладя трубку.

12.

Как только Стас, отправляясь за лодкой, скрылся меж деревьями, Дана забеспокоилась о своем внешнем виде. Как жаль, что с собой нет сумочки, и она лишена возможности взглянуть на себя в зеркало. Девушка не сомневалась, что  вьющиеся волосы выглядят неплохо: Дана до завтрака вспушила их расческой Стаса. Но коль  предстоит путешествие на лодке, их стоит уложить на затылке в тугой узел, перевязать шарфиком, что оказался в кармане куртки. Она незамедлительно принялась за укладку волос. Покончив с ними, Дана внимательно осмотрела себя. Серое платье изрядно помято, а на черных с узорами колготках выше левого колена зияли две небольшие дырочки. Придется смириться. Беспокоила плохо просохшая куртка, особенно в швах. Надо сушиться. Дана окинула взглядом окрестности. Кругом белое безмолвие. Жутковато. Она прислушалась, и тут же показалось, что кто-то, прячась за деревьями, скрытно движется к ней:  сюда явственно долетели шорохи и шлепанье чьих-то ног о снег. Дана замерла. Кто это может быть: человек или зверь? Вдруг это красавчик собирается отомстить за вчерашнее. Ей стало страшно, еще секунда – и она закричит о помощи…
Между тем солнечные лучи все чаще и продолжительнее падали на деревья и лужайки. Дана услышала, как в противоположной стороне вновь кто-то зашлепал. Она резко повернула голову и увидела, как с ветки сосны, ярко освещенной солнцем, друг за другом сорвались и шлепнулись набухшие  комки снега. Следом подобное повторилось слева. Еще и еще. Девушка облегченно вздохнула: и “он” и “медведи” наступали со всех сторон. Дана расхохоталась и стала снимать куртку, чтобы подсушить  над костром, как вновь замерла от внезапно раздавшейся резкой и звучной трели, перекрывшей на несколько мгновений все звуки. Дана  не испугалась, а зачарованно слушала эту музыку. Трель повторялась вновь и вновь, но уже дальше и глуше.
 – Дятел,– догадалась Дана.– Как  чудно!
 Она готова слушать и слушать эту мелодию леса, но трели смолкли внезапно, как и зазвучали. Девушка внимательно вслушивалась в новые шорохи и звуки, смотрела на полыхающий солнечный пожар, забыв, что собиралась сушить куртку.
Только в детстве, однажды, она слышала трели дятла.  В институте случались вылазки  за город, но они всегда были массовые и шумные, веселые, с песнями и шутками, по-своему не забываемые, с кострами, лыжами, шашлыками, после которых и безумная усталость, и безумный аппетит. И беспробудный сон. Но там были только они, люди, снег и деревья. Зверье и птицы разбегались и разлетались. Да разве услышишь в гаме и шуме чьи-либо голоса? А здесь она одна среди тишины и таинств.
– Наслаждаетесь таежной тишиной и музыкой? Замечательно, не правда ли!
– Великолепно! Пушкина читать хочется. Я никогда не думала, что так может звучать дятел. Это был он?
– Да, большой пестрый, сушину долбил, доставал короедов.
–Музыкант! – восхитилась Дана,– такая удивительная трель предшествует  его завтраку!
Дане сделалось удивительно легко.  Она уж уверена, что никакой повышенной температуры у нее нет, и проблем в городе с молодым красавцем, но есть рядом  замечательный человек, настоящий рыцарь Станислав Брянцев. Все в нем замечательно. Вспомнился классик: “…и лицо, и одежда, и  душа, и  мысли”.Только вот фамилия смешная, несолидная – Брянцев. Его жена тоже Брянцева.
– Вы не обращайте внимания на фамилию, мне она тоже не очень нравится.
– Помилуйте, но я ничего такого… – Дана почувствовала, как румянец заливает ее лицо. “Что же это со мной, я не имею права, ведь он женат”, – и поторопилась перевести разговор на другую тему.– А где же лодка, вы не нашли ее?
– Нашел, вот она, в мешке. Сейчас накачаем, спустим на воду, погрузим все и – попутного ветерка.– Он стоял напротив, по ту сторону костра, и улыбался. Только сейчас, при ярком солнечном свете Дана разглядела его.
 Стас оказался выше ее почти на голову. Это она знала, находясь еще в спальнике. Несмотря на походную одежду: резиновые сапоги с завернутыми голенищами, выгоревший на солнце штормовочный костюм – его сухощавая и мускулистая фигура выглядела  атлетически стройной и крепкой. От нее веяло уверенностью и решительностью, что очень импонировало Дане. И, конечно же,  взгляд притягивало улыбчивое, несколько продолговатое с ровным  бронзовым загаром лицо с глубоко посаженными серыми  теплыми глазами, в которых искрилась доброта и смешинки. В них не было ни лукавства, ни хитрости. Брови нельзя назвать черными, а скорее просто темными, бурыми, как дым от только что разведенного костра. Но что удивительно, бакенбарды и щетина, покрывавшая подбородок, отливали чернотой, тогда как волосы на голове рассыпались русыми метелками.
– Почему вы не носите бороду, она у вас должна быть кудрявая и шелковистая,– неожиданно спросила Дана и опять почувствовала, как краснеет. 
 В это время Стас наклонился к мешку с лодкой и, искоса глянув на Дану, сказал:
– У меня нос крючком, орлиный.
 – Ну и что из этого! – смеясь, ответила Дана.
 – Боюсь, на беркута походить буду – глаза да нос останутся, – и Стас заклекотал, защелкал языком.
Дана рассмеялась, а Стас, выпрямившись, закинул на плечо мешок с лодкой, добродушно смотрел на девушку, у которой улучшилось настроение. Когда колокольчики  смеха смолкли, он сказал:
 – Пришла пора, как говорят моряки – отдать концы. Идемте на берег спускать судно. 
– Идемте! – с охотой отозвалась девушка, вскакивая.
 Через несколько минут они оказались на берегу реки, которая  стремительно  катила  воды, местами   перескакивая  через  подводные скалы  и  валуны,  сердясь  и оттого  пенясь. Станислав  раскинул  лодку,   и хриплые звуки насоса подобно кричащей выпи полетели в разные стороны. Лодка ожила и стала принимать правильные очертания.
– Мы в ней поместимся? – осторожно спросила Дана.
– Двухместная, рассчитанная на четверть тонны груза,– внушительно ответил Стас.– Бояться нечего, только  в пути надо слушаться командора, иначе можно сделать буль-буль.
– Вы меня нарочно пугаете.
– Может и нарочно, только у меня есть прекрасный пробковый пояс, вон лежит, наденьте его и будете как поплавок, головой вверх.
– А вы?
– Мне не обязательно, я плаваю, как хариус. К тому же на пути встретятся всего  два пустяковых порога, которые мы с Денисом проходим с закрытыми глазами,– говорил Стас, хотя хорошо знал, что это не так, а после того, как  выпавший снег растает, опасность перевернуться возрастает. Но сейчас глубокая осень, воды в реке мало, и вряд ли снег успеет наполнить Бирюсу прежде, чем они пройдут порог.
– Правда?
– Вот вам крест.
– Вы в Бога верите?
– Во Всевышнего Создателя, то есть в Разум. Во всяком случае, пытаюсь постичь истину.
– Вы не атеист?
– Это не то слово. У меня свой Бог – Всевышний Разум Вселенной, который создал  всю эту красоту, то есть живую планету,– Стас сделал широкий жест.
– У вас свой взгляд на мир, на жизнь? А как же Дарвин, Энгельс и другие.
– Давайте-ка закроем  первый клапан,– уклонился от ответа Стас.– Если  вас это интересует, у нас найдется время поговорить во время плавания. Согласны?
– Это интересно,– кивнула  головой в ответ Дана.
Вскоре лодка обрела нормальный вид, судно спустили на воду, причалили. Час спустя все походные пожитки Стас  уложил в огромный рюкзак, приторочил к нему торбу с рыбой и погрузил поклажу в лодку.Дана последний  раз посмотрела  на местечко,  где  была  разбита  счастливая палатка, окинула  взглядом  подтаявшее  белое  безмолвие, и молодые люди, отдав швартовы, отчалили от берега. Лодку подхватило течением, Стас, управляя веслами, вывел ее на стрежень реки. Лодка, покачиваясь на волнах, понесла их, отдаляя от холма, где они провели тревожную, но незабываемую ночь. Впереди открывались новые просторы и красоты.

13.

 Через полтора часа Сергей остановил свои  “жигули” у экскурсионного бюро курорта Залесья. Оно находилось в главном корпусе, рядом с узлом связи и телефонными кабинами междугородки, транспортным агентством и еще какими-то конторами.  По дороге у Сергея сложился четкий план  поиска Даны. Он отыщет девушку, принесет глубочайшие извинения и поклянется искупать свои ошибки всю жизнь. Букет роз подтвердит, что Сергей  искренен. Розы, к счастью, не успели завянуть. В багажнике он нашел  пустую канистру, срезал верх, набрал в нее холодной воды из Бирюсы возле водопада и, укрепив канистру между сиденьями, опустил в нее розы. Они благоухали.
Сергей постоял несколько мгновений, глядя на водопад, и какая-то смутная тревога зажглась у него внутри. Конечно, это связано с Даной. Он удивился самому себе: почему стоит, смотрит на водопад и не торопится в Залесье, словно что-то удерживало его здесь. Если бы Сергей знал о том, что девушка, которую он разыскивает, совсем недалеко, за стеной леса, и невольно вспоминает о нем, то сломя голову бросился бы вниз по реке, по той тропе, которая едва  не привела Дану к гибели. Возможно, судьбы его и ее оказались бы совсем иными, не столь трагическими, как оказались на самом деле. Но он не знал всего,   стало  быть  своей  судьбы, а потому, окинув взглядом этот живописный уголок, уселся  за руль и запустил мотор, двинулся дальше.
 Сергей никогда не был так  взволнованно доволен своим изобретением с розами, поставленными так ловко в воду. Розы восхищали его самого, недаром женщины из музея глазели на букет. Сергея даже немного заело. Обычно он сам являлся объектом пристального внимания особ прекрасного пола, особенно молодых. Однако он прощает букету, не ревнует  и отдает ему дань первенства. Парень улыбнулся своим  странным мыслям, то неизъяснимое волнение, что посетило его у водопада, улетучилось, и, откинувшись на сиденье, уверенно вел машину, составляя план действий. 
Широким шагом Сершей пересек холл корпуса и открыл дверь бюро экскурсий. И тут же увидел вчерашнего гида из автобуса. Это была симпатичная, несколько экзальтированная и нервная блондинка, говорливая, с мраморной, как определил Сергей, улыбкой на тонких, вытянутых в щелочку губах, с бесстрастными глазами, впрочем, не лишенных обаяния. Она сидела лицом к вошедшему и только что опустила на рычаги телефонную трубку, бросила на Сергея холодный взгляд.
“ Ничего нет проще выяснить у этой дамочки о Дане”,– подумал Сергей.
– Я вас слушаю, молодой человек,– заговорила она непривычно громким  и несколько сорванным голосом.– Вы из филармонии, что-то не припомню. Новая и весьма заметная  личность! Засиделись, засиделись. Расшевелите там все это сварливое старичье. Уверена, вы на это способны,– нервно продолжала она без пауз, не давая появившемуся франту вставить возражение.
 Сергей несколько растерялся от такой сумбурной тирады.
– Да нет, я не из филармонии, я к вам совершенно по иному делу,– сказал  Сергей, подаваясь вслед  за жестом блондинки, приглашающим его сесть у   огромного полированного стола с несколькими телефонами.
– Разумеется, к нам приходят по делу. Не объясняться же в любви в такой казенной обстановке, да еще до обеденного перерыва,– искусственно улыбаясь, пошутила она.– Так какое у вас дело? Насчет экскурсии? Пешком или  на автобусе?
– Весьма пикантное, мадам,– сказал Сергей, волнуясь.– Вчера вы побывали в музее Бирюсинска и наверняка запомнили молодую, прелестную девушку из геологического павильона…
– Кто ж ее не запомнил? Особенно мужчины. Но мне она знакома давно,– прервала блондинка,  и улыбка исчезла с ее губ. Лицо  теперь отражало недоумение.– Но почему вы спрашиваете о ней? Час назад, а может больше, о Дане по телефону справлялась директор  музея, тоже моя старая знакомая. Она почему-то решила, что Дана уехала с нами.
– И что же вы ответили?– почти выкрикнул нетерпеливо Сергей.
– Я ответила, что не видела ее в автобусе. Да с чего бы она вдруг отколола такой номер?
– Так она не ехала с вами? – потухшим голосом  выдохнул Сергей.
– Помилуйте, что же произошло с девушкой? Поясните, ради Бога, и скажите, кто вы?
– Я ее друг,– волнуясь сказал Сергей,– она куда-то потерялась. Я подумал, что Дана уехала с вами, и решил все выяснить у вас.
– Между вами произошла ссора?– пытливо глядя на Сергея, спросила блондинка.
– Да,– замялся он.– Не то чтобы ссора…я должен  ее найти. Возможно, она ехала с вами, но вы не заметили. Вы были заняты своим делом.
– Возможно, – не вполне соглашаясь, ответила блондинка.– Если Дана по  какой-то  причине все же ехала с нами, то уж наверняка осталась  незамеченной кем-то из мужчин, молодых ловеласов,– развивая мысль, вдохновлялась блондинка, и в глазах ее блеснули озорные огоньки, которые не мог не заметить Сергей.
– Что вы хотите сказать?– грозно  прорычал Сергей.
– Пардон, я не знаю ваших отношений с очаровательной Даной, но о подобном варианте рискнула лишь подумать, и мне глубоко безразлично, верна ли моя фантазия или нет,– закончила она холодно, теряя всякий интерес к молодому франту, который багровел лицом, сжимая кулаки. Метнув на блондинку уничтожающий взгляд, боясь сорваться на грубость, он быстро вышел из офиса.

Сергей, успокоившись от вспышки ревности и верный своему плану поиска Даны,  спустя несколько минут  стоял у двери курортного фотоателье. Он пока не мог объяснить себе, почему с таким пылом  бросился разыскивать девушку. Но понимал одно: вели его  яркие неповторимые глаза, а любовь, как известно, начинается с глаз. Увидел и полюбил? Ни одни не западали ему в душу столь глубоко и волнующе, даже в свое время Наташины.
 В павильоне работал неопределенных лет мастер, выставляя свет на пожилых особ,  пожелавших сняться на память о курорте. Мастер старался высветить лица так, чтобы свет не выделял мешки под глазами и многочисленные морщины, и никак не мог ответить на вопрос Сергея. А он допытывался имя фотографа, посетившего вчера музей в Бирюсинске с экскурсией и где его  можно найти. Мастер отмахивался от посетителя, как от назойливой мухи, и тот уж начал было терять терпение, как в павильон вошел средних лет человек, щурясь на яркий свет софитов.
– Я ездил, молодой человек. Чем могу служить?– он натянуто улыбнулся.
– Хотелось бы с вами поговорить тет-а-тет,– Сергей многозначительно подмигнул.
– К вашим услугам, пройдемте,– заторопился человек.– Я только что обработал вчерашний  отснятый материал.
– Прекрасно. Я хочу  у вас срочно купить по одному экземпляру все, что вы снимали вчера. Плачу за срочность.
– Приятно слышать,– расшаркался фотограф,– бабки, как говорится, на бочку, и снимки ваши.
 – Какой разговор,– Сергей выхватил из кармана крупную купюру и небрежно швырнул на стол, чем вызвал необычайное оживление у хозяина лаборатории, где в красном свете фонарей проглядывались  фотоувеличители, ванночки с растворами, фоторезаки и прочие  принадлежности.
– Получите снимочки, если вас больше ничего не интересует,– сказал он, услужливо протягивая пачку цветных фотографий.
Сергей принялся внимательно изучать каждую, но не найдя интересующее его лицо, сказал: 
– Здесь нет, а может быть, я не разглядел той особы, которая меня интересует. Но я беру эти фото. Я человек слова. Не могли бы вы мне сказать, как вас зовут? Виктор. Меня – Сергей.– Они пожали  друг другу руки.– Не могли бы мне сказать, у фотографа глаз зоркий, все примечающий, не ехала ли с вами от музея девушка, которая так красочно  рассказывала о богатствах нашего края.
– Молодого человека интересует красавица Дана?– Виктор извлек из пачки несколько снимков и,  разглядывая их, изрек.– Да, на снимках ее нет.
Сергей вынул из кармана еще одну крупную купюру, швыряя  на стол, сказал:
–	Я слушаю, Вик, правдивый ответ. 
Тот задумался.
– Вы правы, Сергей, у нашего брата глаз наметанный, но убейте меня, я не видел ее в автобусе. Но вас это, разумеется, не устраивает.
– Да, вы просто  могли ее не заметить, верно?
 Виктор развел руками.
 – У меня к вам просьба, вы человек местный, знаете, каким образом можно быстро собрать в кучу вчерашнюю группу экскурсантов, и мы у них спросим, не видел ли кто в автобусе Дану, кстати, есть ли у вас ее фото?
Виктор насторожился.
– Простите, Серж, что случилось, если бы не эта бабочка и эта щедрость, я  бы подумал, что вы детектив, но наличие бабочки и эти купюры напрочь отметают такой вопрос.
– Вы не ошибаетесь, так вы мне поможете? Я ставлю коньяк. У вас есть “Наполеон”?
– Но полноте, полноте, Серж. Я помогу, но скажите, здесь не пахнет криминалом?
– Как сказать, Дана исчезла из города, и я ее ищу. 
– Все понял. Это  нетрудно, скоро в санатории обед, – Виктор взглянул на часы.– Да, надо торопиться, через несколько минут начнется. Я зайду в столовую и попрошу группу собраться в фойе. А портрет Даны у меня есть. Как же не быть! Не часто  случается счастье снимать такую фактуру. Он у нас на витрине, вот взгляните, вариант. Какая улыбка, какой блеск  черных глаз – сияние черного изумруда!– говорил с пафосом Виктор.– Моя работа. Но насколько мне известно, Дана – дикая серна, а вам, Серж, все-таки удалось завоевать ее сердце? Понимаю, понимаю,  не спрашиваю у вас деталей. Что же  произошло между вами и чего бы ей бросаться в наш автобус и ехать сюда?
– Я и сам в недоумении.
– Вот видите!
– Тем не менее, давайте спросим у группы. Вот вам на коньяк
– Но, Серж, не бросайтесь купюрами, меня это обижает. Вот выполню миссию, тогда опохмелимся.– Виктор схватил кофр, бросил в него пачку снимков, выключил свет в лаборатории, увлек за собой парня.
– Поспешим, мой юный друг.
– Я на машине.
Они торопливо направились к автомобилю. Сергей распахнул дверцу для пассажира,  тот ввалился в салон и, увидев прекрасный букет роз, воскликнул:
– И это все  очаровательной Дане, не правда ли?
– Для нее,– невольно смутился Сергей.

Зал столовой был полон и ровно шумел, как  морской прибой. Сергей остался у входной двери, а Виктор прошел в середину столовой, хлопнул в ладоши, обращая на себя внимание, пожелал приятного аппетита, коротко, но громко сказал:– Убедительная просьба, господа! Тех, кто участвовал во вчерашней экскурсии, прошу собраться в фойе санатория, всего на одну минуту.
– Фотки сделали?– раздались голоса.
– Первые экземпляры представлю на ваш суд.
– Хорошо,– последовали нестройные ответы, и Виктор удалился, уступая место официантам.
– Ну-с, молодой человек, – с довольной миной на лице сказал Виктор, – будем ждать полчаса, не меньше.
Сергей кивнул, соглашаясь, и  они прошли в безлюдный вестибюль, где осиротело стояли столы с шахматными фигурами.
– Партию,– предложил Виктор.
– Нет, я слабак,– отказался Сергей, хотя играл неплохо, не уступал своим партнерам-старателям. На прииске шахматы и шашки – прекрасный досуг после физического труда. Но сейчас он не  расположен к игре. Все его мысли сосредоточены на поиске Даны. Вот ведь какая возникла сила. В нем или в ней? Сергей безучастно смотрел на киоски, выстроенные вдоль стен, на мраморный пол вестибюля и время от времени возвращался к вопросу: так в ком сила? В нем или  в ней, заставляющая его вести поиск, волноваться. Но какой-то туман не давал продвинуться дальше этого вопроса, а когда казалось, прорыв совершен, он находил, что она разбудила его спящее могучее чувство – значит сила эта в нем, а вот есть ли эта сила в ней, заставляющая думать ее о нем? Сомнительно. Могла ли она возникнуть в ней за те короткие две-три  минуты, в какие выпало им быть рядом, видеть друг друга. На первый взгляд, разве не все равно, в ком эта сила? Но вдруг  окажется, что она касается лишь его  одного. Тогда катастрофа.
Между тем вестибюль стал наполняться шумом шагов,  разговорами и смехом. Вокруг фотографа собралась кучка людей, которым он стал показывать снимки, а его клиенты с подъемом и шумно обсуждали дело рук мастера, и то, как каждый из них выглядит в общем хоре. Когда группа собралась, и любопытство к снимкам иссякло, Виктор, видя нетерпеливо шагающего взад-вперед Сергея, сказал:
– Теперь, господа, вопрос ко всем вам, и прошу минуту внимания.– Выждав паузу, когда его стали слушать, спросил:– Вы, надеюсь, помните очаровательную девушку Дану из музея, которая рассказывала вам о минералах, показывала замысловатые замки из горного хрусталя, дворцы из слюды и прочие любопытные вещички?
Одобрительный гул голосов подтвердил безошибочное предположение мастера.
– Так вот, не видел ли кто ее садящейся в наш автобус?
– Как же не заметить такой девушки,– раздался голос пожилого джентльмена,– она перед самым отъездом прошла в хвост  автобуса и устроилась на заднем сидении. Мне показалось, что она излишне взволнованна, потому я не стал докучать ей расспросами, хотя она сидела ближе всех ко мне и моей соседке.
Виктор многозначительно глянул на Сергея, который насторожился.
– И что же, вы заметили, где она вышла?
– На водопаде, вместе со всеми. Я украдкой наблюдал за ней. Все пошли к водопаду фотографироваться, а она отошла в сторону, видно, по своим  делам.
– А дальше?
– Больше я  ее не видел. Был увлечен своей спутницей. А что, собственно, случилось?
– Ничего особенного. Спасибо за информацию, господа, если у вас нечего добавить о Дане, я вас больше не задерживаю. Снимки принесу завтра. До свидания.
Группа разошлась, и Виктор обратился к Сергею:
– Как видишь, мой юный друг, Дана в Залесье не доехала. И я весьма встревожен.
– Вчера в горах шел холодный дождь, затем выпал снег. Он и сейчас лежит в тайге. Что же с ней случилось? Где она? Спасибо, Вик, я двинул  и обязательно ее  найду. Спасибо и прощай!

14.
– Антон, какое счастье, что я застал тебя дома,– Сергей буквально ворвался в квартиру друга, когда тот распахнул перед ним двери.– Мне нужна  твоя помощь. О, Семен тоже здесь, прекрасно!
Этой осенью штаб-квартира от Сергея перешла к Антону. Сергей жил в противоположном конце города, Семен и Андрей недалеко от Антона. Родители Антона отдыхали где-то на юге, и друзья стали собираться у него.
– Что случилось, Серж? На тебе лица нет,– шагая за Сергеем по коридору навстречу летящей из его комнаты музыке, громко спросил Антон.
– Я все объясню вам дорогой, а сейчас одевайтесь и ждите меня на улице, я к Андрею, нужен  его Рекс.
– Да объясни ты толком? Спешка не всегда хороший союзник. Минута ничего не решит.
– Я же сказал, объясню потом,– нервничал Сергей.
– Антоша дело говорит. Ты коротко суть, может, и мы что подскажем.– Семен поднялся с дивана навстречу другу, пожал ему руку.– Нам чего одеваться, взял куртку да пошел.
– Надо робу и сапоги одеть, в тайгу поедем,– остывая, пояснил Сергей,– на поиски одного человека.
Антон и Семен переглянулись.
 – Ничего  себе  заворачиваешь, а мы в туфельках, сапоги у меня дома,– усмехаясь сказал Семен.–  Из-за этого человека ты потерялся на сутки?
– Из-за этого, Сема, давай расспросы оставим на потом, дорога каждая минута.
– Хорошо. У тебя, Тоша, найдется пара сапог для меня?
– Найдется, у нас с тобой размер один. А что за человек – женщина?
– Не женщина, а девушка.
– Ты что, влип, Сержик? – Антон пристально вглядывался в друга.– Посмотри, Семен, у него на виске под пластырем кровавый шрам.
– Я сказал, все выложу в дороге,– зло выкрикнул Сергей.
– Ты, Тоша, собери-ка вещички да выходи с рюкзаком, а я с ним. Он у нас в огне, ему одному ориентироваться трудно. В любом деле нужен командир. 
  – Лады,– сказал Антон, закрывая за друзьями дверь.
Сбежав с третьего этажа, Сергей и Семен упали  в “жигули”, помчались.
 – Пока гоним к Андрею, коротко изложи суть дела,– сказал Семен.
Проводив друзей, Антон открыл дверь темнушки –  небольшой встроенной в стене кладовой и стал  энергично выбрасывать оттуда вещи: рюкзак, резиновые сапоги, портянки. Запихав все это в рюкзак, он прошел в комнату, выключил музыкальный центр, вспомнив о фонарике, прихватил его. Нож, пачка чая, булка хлеба, сгущенка и котелок тоже последовали в рюкзак, Осталось взять топорик и, кажется, на скорую руку все. Из головы не выходил вопрос: что там за приключение у Сергея? После ресторана он  его не видел, Талант у человека заводить новых женщин. На этот раз Сергею, кажется, накостыляли.
Вскоре друзья, шокированные коротким рассказом  Сергея о  попытках  познакомиться с девушкой  по  имени  Дана, были  готовы к отъезду Главная надежда  на успешный  поиск возлагалась  на      обученную  овчарку брать  след. Ее  владелец Андрей, спросил:
– Что есть понюхать  Рексу, чтобы пустить  по следу?
Все взоры обратились к Сергею.
– У меня есть только ее фото.
– Где ты его взял?
– У фотографа.
– Не годится. Это не ее вещь.
– Ты знаешь, где она живет?
– Зачем?
– Рексу достаточно уловить запах ее жилья.
– Не знаю.
– Дело дрянь. Рекс один стоит нас всех.
– Может быть, в музее есть какие-нибудь  ее вещи? Надо заехать.
– Попытка – не пытка. Поехали.
Антон сел в машину к Сергею, Андрей с собакой к Семену в джип, и все поехали к музею.

15

Весь день Клара Долина не отлучалась из музея, даже не пошла на обед, ограничившись чашкой кофе и пирожным. В надежде на возвращение Даны,  директриса то и дело поглядывала на дверь, и когда в нее вошел Сергей с обеспокоенным лицом, а за ним Андрей, сразу поняла, что ничего хорошего тот не принес.
– Я очень коротко, мадам,– сказал Сергей,– я побывал в Залесье и выяснил, что Дана уехала с экскурсией, но по неизвестной причине вышла из автобуса у водопада и не вернулась. Я и мои друзья едем на поиски. Но нам нужна какая-нибудь ее вещь для собаки-ищейки, – пояснил он, видя недоумение Клары.– Здесь что-нибудь есть?
– Только сумочка,–  сказала Клара, все  еще с недоверием глядя на Сергея, ища поддержку у своих сотрудниц, которые, заслышав возбужденные голоса, собрались вокруг директрисы.
– Годится,– моментально отреагировал Андрей,– может быть, в ней есть платочек?
– Есть.
– Одолжите его нам, и  шанс   быстро отыскать пропавшую, увеличится
– Пожалуйста, я сейчас. Сумочка у меня в кабинете.– Клара  скрылась за дверью и тут же вернулась.– Вот сумочка, а вот платочек.
Клара Сергеевна торопливо вынула его и бережно, двумя пальцами, поднесла к протянутой руке Андрея, который осторожно опустил его в целлофановый пакет.
– Прошу вас, сообщите о результатах, как только вернетесь в город. Вот мой домашний телефон,– подала она визитку.
– Хорошо, – сказал Сергей, поворачиваясь, – нам пора.
– Как ваши розы, они завяли? – бросила вдогонку Лидия Михайловна, не слышавшая начала разговора.
– Нет, они благоухают,– ответил Сергей, открывая дверь.– Я их поставил в воду и вручу сегодня Дане.
Дверь за ним захлопнулась, и он не слышал дальнейших слов пожилой дамы.
– Какой приятный молодой человек, а  говорят, в наше время джентльмены перевелись. И вкус у него замечательный – он влюблен в нашу Дану.
– Я очень беспокоюсь за ее жизнь,– сказала печально Клара  Сергеевна.– Вчера в горах шел дождь, и, говорят, выпал снег.

Час спустя, которого хватило по горной извилистой дороге  подняться к водопаду, спасатели ставили свои машины подальше от дороги, за густой стеной сосняка. До их слуха долетал приглушенный деревьями рев водопада.
– Боюсь, Рекс будет нам плохой помощник,– сухо сказал Андрей.
– Что, слишком сыро?– тревожно спросил Сергей, окидывая взглядом плешины снега, укрытые деревьями от солнечных лучей.
– Все следы утонули. Но попробуем.
 – И побыстрее,– сказал Семен.– Слушай мою команду, поиском руководить буду я.
– На правах бригадира, – усмехнулся Андрей.
– На правах бывшего сыщика.
– Предводитель выбран,– согласился Сергей, хлопнув Семена по плечу.
– Командуй,– согласился  и Антон.
– Двигаемся развернутым строем на расстоянии двадцати-тридцати метров друг от друга, время от времени перекликаемся. Спасатель с собакой – правая рука командира, идет по главной тропе. Вопросы?
Вопросов не оказалось.
– Пошли. На все про все до сумерек у нас полтора часа.
Серж и Антон побежали влево, углубились в тайгу. Андрей вынул завернутый в целлофан платочек Даны, дал понюхать Рексу, побуждая его к поиску. Пес взвизгнул, в нетерпении натянул поводок.
– Рекс, след! – приказал Андрей.
Собака завертелась на месте, не чувствуя указанных запахов, и тревожно лая, явный признак того, что след не взят, кинулась его разыскивать.
Тайга уже сбросила со своих плеч белые накидки и снова по-осеннему горела разноцветной акварелью. Стояло безветрие, и косые лучи солнца, яркие, но уже плохо греющие, бросали в прогалины длинные  тени деревьев, которые переплетались в причудливую сеть то с большими, то с малыми ячейками. Сеть казалась дырявой, и через эти дыры откуда-то из поднебесья долетал то таинственный, похожий на металлическое дребезжание пеленг ворона, то безалаберно-скандальный крик кедровки, облетающей кедры в поисках ореха, то звучная, рассыпающаяся во все стороны трель дятла, то заполошная перебранка длиннохвостой сороки, величественно перелетающей от дерева к дереву, являясь таежным впередсмотрящим, то короткое с шипящими звуками фырканье белки, взвившейся по стволу кедра в его спасительную крону. Все это знакомые и милые сердцу Семена картины, идущему справа от Андрея, прижимаясь ближе к реке, которая то  отдаляется, то приближается с беспрестанным говором. Семен уверен, что девушка, если куда-то и пошла, так только вниз по течению реки, потому что по другую сторону дороги громоздились скалы.
Прошло не менее часа осмотрительной, но скорой ходьбы, как он услышал призывный крик Андрея, прислушался.
– Семен, Серж, сюда. Кострище и свежие следы!– услышал Семен и ринулся напролом к другу, и когда подбежал, увидел, как Рекс устремился по косогору к реке. Через минуту оттуда раздался его скулящий виноватый лай.
Семен сбежал по косогору следом за Андреем и увидел, как у самой кромки воды вертелся Рекс.
– Рекс говорит, что девушка ушла водой?– спросил Семен.
– Именно. Давай поднимемся на холм и внимательно осмотрим место. Там совсем недавно стояла палатка рыбака.
 Друзья поднялись на холм. Несомненно, на толстом слое лапника совсем недавно стояла палатка. Справа лапник примят плотнее  и еще не расправился – здесь  спал человек. Левее лапник топорщился – место не было занято. У корней лиственницы, напротив костра, кучка рыбьих потрохов, которые не успели растаскать сороки и вороны. Это говорило также о том, что человек ушел отсюда несколько часов назад. Чуть в стороне валялись скелеты вареного хариуса, огромные жабры тайменя.
 – Удачливый рыбак,– заметил Семен,– тайменя выудил приличного, смотри какая  крупная наджаберная пластина. Гигант!
– Зачем же ему понадобилось одному, судя по месту в палатке, варить огромную голову тайменя и хариусов. Он что, великий проглот?– сказал Андрей.
– То есть, ты хочешь сказать, что он был не один и угощал нашу пропавшую девушку?
– Судя по обнаруженному Рексом следу, такой вывод напрашивается сам. Но час  от часу не легче, мы так и не продвинулись к концу нашей истории.
– Почему же,– возразил Семен.– Мы знаем гораздо больше, нежели в начале нашей истории. А мы знаем, что Дана, – Семен обратил  свой взор и речь к подбегавшему Сергею,– что Дана обогревалась у этого костра, хлебала уху, ела хариусов и уплыла по реке вместе с таинственным рыбаком.
– Что за чертовщина, с каким еще рыбаком, с чего ты взял, Семен?
– Увы, он прав,– поддержал Андрей,– суди сам, Рекс взял ее след вот здесь, у костра, потом ринулся к лапнику, там стояла палатка, далее следы Даны уходят к реке  и теряются. Она села в лодку и с кем-то уплыла. На прибрежном песке четко видны следы женских и мужских сапог. Есть также след от ножного насоса, которым накачивали лодку.
Сергей внимательно выслушал Андрея и решил лично удостовериться  в уликах, спустился к реке в сопровождении друзей.
Все так и есть. Вот след мужского сапога, вот углубление от каблука женского сапога, вот еще. Насос стоял в двух местах. В песке полукруги от его днища. Все верно. Сергей опустился на песок и схватился за голову. Какой же он идиот! Вчера Дану  застал в  тайге дождь  и  снегопад, она спасается от непогоды в одной палатке с мужиком и теперь вместе с ним уплыла по реке. До города добрых полсотни километров.  Им предстоит еще совместная ночевка. От этой мысли кровь закипела в жилах у Сергея, глаза  лихорадочно сверкали.
– С какой скоростью они идут, Семен, как ты думаешь?
– Не меньше, как десять километров в час. Это в среднем, до первых щечек скорость течения у Бирюсы выше. Я думаю,  они уже за  щечками, если рыбак человек бывалый и не побоится пройти порог.
– Мы можем догнать их?– Сергей весь напрягся в ожидании ответа.
– Если бы не ночь впереди, срезая излучины, а они здесь километра по два, по три, шанс был бы. Но ты не хуже меня знаешь, что такое ночная тайга.
– И все же я не отказываюсь от преследования, еще около часа светового времени.
– Команда будут такая,– Семен нахмурился.– Сейчас назад. Оснаститься, а завтра на рассвете двое по реке, двое с собакой – по берегу, срезая излучины. Доводы. Рыбак вот-вот причалит к берегу, если уже не на берегу, и будет устраиваться на ночлег, конечно же, на том берегу, так как он ниже и удобен для высадки. Если даже ты случайно выйдешь ночью на костер, то как его достанешь? Где гарантия того, что он не высадился где-то в середине излучины,  которые  мы будем  срезать?
Семен смотрел на Сергея и видел, как тот сжал зубы и желваки заходили на его щеках.
– Надейся, что худшего, о чем ты думаешь, не произойдет,– успокоил друга Семен.– Мы не знаем, кто этот рыбак, и девушка вряд ли встретила тут знакомого.
– А вдруг…– Сергей не закончил фразу, сжал голову руками  и бросился прочь от своих приятелей, которым нечем утешить друга.

16.

Дана с опаской усаживалась в лодку: она  делала это впервые. И как все “впервые” в нашей жизни вызывает острое ощущение, так и это начинающееся  путешествие захватывало дух. Лодка показалась ей зыбкой, неспособной удержаться на плаву, особенно на быстром течении Бирюсы. Но она не показала виду, что отчаянно трусит, и, вцепившись руками в бортовые веревки, приготовилась к опрокидыванию. Плавать она умела, но окунаться в ледяную воду, где сразу же сведет тебя судорогой, жутко не хотелось. Когда  сплавщики  оказались на середине реки, и лодку без помех подхватило стрежневое течение, а высокие зеленые и упругие борта судна надежно защитили девушку от угасающих волн, почувствовала уверенность и даже легкое упоение от движения среди окружающей ее красоты. Вспомнив о пробковом поясе, который несколько подпирал упругую грудь и делал ее еще выше, Дана окончательно успокоилась и предалась созерцанию плывущих мимо  лесистых берегов.
Дана робко улыбнулась  Стасу, который старался поймать ее встревоженный взгляд, и когда это ему удалось, ответил подбадривающей улыбкой. Он уверенно сидел на подушке с веслом в руках, и с каждой минутой полета по водной трассе лицо его обретало мужественную красоту, какую всегда замечают эмоциональные, порывистые женщины, и среди многих  привлекательных выбирают только это. Новое открытие вдруг поразило Дану, и она остановила  полный благодарности взгляд на одухотворенном живой природой человеке, которого можно любить, надо любить и уж, конечно, к сожалению, любят. Дана загрустила, но ненадолго. Последнее обстоятельство ничего для нее не означает. Если любовь к ней придет, то не испугается, не станет от нее отказываться, зная, что такой человек, как Станислав, вынесет и эту ношу. Но, прежде всего, она не уверена в себе: придет ли к ней когда-нибудь любовь? Она  много раз спрашивала себя: кто же тебе угоден? Ведь среди  поклонников есть  симпатичные и даже красивые парни, но ни к одному из них не испытывала подлинного чувства и не раз сердилась на себя за черствое сердце. Правда, она никого не гнала прочь, но всякий раз, когда кто-нибудь пытался объясниться, закрывала ладонью рот, и уж больше он не был  интересен, более того, ей уж не хотелось с ним не только танцевать на вечерах в институте или прогуливаться по скверу, но и быть в одной  компании. Дана порой злилась на себя за такое отчуждение к человеку, ругала свой скверный характер, но всякий раз успокаивала себя бабушкиными словами:
“Внученька моя, не торопись выбирать своего суженого по лицу и осанке, по чину и по положению, жди, когда на него укажет твое сердце. А укажет – тогда и борись за него”.
Бабушка, милая, родная бабушка! Как Дана была напугана ее смертью, как растерялась, оставшись одна на белом свете в начале самостоятельной жизни. Бабушка ее вырастила, научила всему тому, что умела делать сама, научила   трудолюбию не только в домашних делах, но и в изучении музыки, в школьной учебе. Была строга в поведении. Для бабушки были незыблемы нравственные законы того круга общества, что принадлежали науке и просвещению  старой России, в среде которого жил и творил ее отец, профессор, доктор наук, знаток горного дела, в последствии жертва ленинградского дела и основателя Бирюсинского прииска.
Дана прекрасно усвоила уроки любимой бабушки, стремилась походить на нее, понимала движение ее души, старалась во  всем   подражать, жить и мыслить ее нравственными категориями. Что касалось отношения к поклонникам, Дана точно следовала совету бабушки и ждала зова сердца, ждала, когда оно укажет  на него. И, кажется, оно екнуло перед тем парнем в автобусе с голубыми сверкающими глазами, манящей улыбкой  насмешливых губ.
“Не слишком ли я тороплюсь?– одернула себя Дана,– не прошло и суток, как я встретила Станислава, перед которым робею и смущаюсь и вместе с тем чувствую себя так свободно и легко. Но не слишком ли тороплюсь обнаружить свои чувства?”
Дана смотрела на Стаса, на его уверенное управление лодкой, на приятное, не лишенное мужской красоты лицо, находя блеск  глаз таинственным и поэтому особенно притягательным, и то открытие, какое она сделала  только что для себя, вдруг испугало ее.
“Он женат и принадлежит другой! Я не покажу  ему своих  чувств,  я останусь свободной. Но разве я не имею право на любовь? На любовь тайную, известную лишь самой себе”.
– Дана,– раздался его звонкий голос,– что за тучи бродят над вами? Ваши глаза то блистают  и искрятся на солнце, то окунаются в серый туман грусти.  Вы тревожитесь о своем будущем?
– Да,– ответила  с искренним чувством Дана,– именно о будущем.
– Но вам незачем так глубоко впадать в печаль. Все будет хорошо. Я уверен. С вашим малознакомым парнем ничего не сделается. Теперь я ваш друг, и вы должны мне верить.
– Я вам верю.
– Вот  и хорошо. Мне тяжело смотреть, когда вас начинает терзать страх за содеянное.
– Правда, вам тяжело?– обрадовалась Дана.
– Конечно же, только я не понимаю вашей радости по этому поводу.
            – Как же, коль я ваш друг, то и вы мой друг, а я больше не стану огорчать  друга недоверием,– сказала Дана, довольная тем, что он не понял истинной причины  переменчивого настроения. 
 – Вот и прекрасно,– Стас широко улыбнулся, обнажая крепкие здоровые зубы.– Если у вас затекли ноги, то  постарайтесь вытянуть их вдоль бортов лодки.
Дана в самом деле почувствовала, что мурашки забегали по стопам и  щиколоткам, хотя она, как и Стас, сидела на резиновой подушке. Отметив про себя его подсказку, Дана с наслаждением вытянула ноги, протискивая их между рюкзаком и  упругими бортами лодки.
– Вы не бойтесь шевелиться, лодка наша очень устойчива, ее перевернуть  весьма  непросто, тем более с грузом.
– Я не боюсь, точнее уже не боюсь, – ответила Дана.– Я всегда мечтала отправиться в какое-нибудь романтическое путешествие, пусть им будет мое приключение.
– Наше приключение, Дана,– поправил Стас.
– Вы так считаете? 
– Почему бы и нет. Нас двое, мы в одной лодке. Пусть это романтическое путешествие длится вечно или  столько, как одиссея.  
– Вы этого хотите искренне? – Дана широко раскрытыми глазами смотрела на Стаса, в которых он увидел смятение, надежду, желание и страх.
 – Думаю, что да!
– Но это невозможно, вас ждут,– она собиралась сказать: “ждет жена”, но  не хотелось так сразу, одним словом, обрывать созданную иллюзорную ленту и опускаться в холодные волны действительности. Но сказанного оказалось достаточно, чтобы он понял, о чем идет речь, и, тонко чувствуя настроение души девушки,  не подал вида, что чьи-то  ожидания что-то значат для продолжения настоящего романтического приключения, и что он по-прежнему чуткий, надежный партнер. Но как ответить Дане, чтобы не нарушить созданную ею ленту. Если быть откровенным, он не очень-то уверен, что его возвращения ждут с нетерпением, во всяком случае, повод к сомнению у него в последнее время появился.
– Относительно ждут, если так можно выразиться,– беззаботным тоном сказал	он.
– И вас это не трогает?– Стас увидел, как на месте Даны, только что романтически настроенной, сидит взволнованная и даже гневная девушка.– Вы не можете лгать! 
– Совершенно верно, лгать я не могу. Но, как и всякая собака зарычит на своего собрата, отстаивая свою кость, так и я буду отстаивать свое право на продолжение того романтического  приключения, в какое невольно и, к счастью, оказался вовлечен.
– Это мило с вашей стороны.
Он улыбнулся ей и, спохватившись, стал энергично подгребать слева, так как лодку закружило течением.  Дана увидела впереди протянувшиеся вдоль берега отвесные скалы, невольно залюбовалась их величавой красотой. Чуть дальше с противоположного берега вставали такие же великаны и вода, стиснутая их телами, бурлила и пенилась, катила высокие валы, до которых оставалось несколько десятков метров.
– Это порог?– спросила Дана, вспоминая рассказ Стаса.– До него рукой подать!
– Порог! – ответил возбужденный Стас,– сейчас будем его проходить. Любуйтесь и наслаждайтесь яростью дикой природы. Это впечатляет, я бы сказал, это незабываемо! Держитесь за шнуры на лодке!
– Сколько километров мы прошли?– спросила Дана, но ответа не расслышала, хотя видела, что Стас отвечает, стремясь перекричать нарастающий гул Бирюсы.
Они втягивались в щеки, где река ревела, заглушая все посторонние звуки. Дана вцепилась в шнуры до боли в костяшках, сердце ушло в пятки. Она в оцепенении смотрела, как Стас возбужденно то слева, то справа подгребает веслом, что-то напевая, глаза его горели огнем борьбы, огнем любви  и победы. За его спиной оставались пенные валы и исполины-скалы. Но они были всюду: и слева, и справа, и впереди. Лодку сотрясало от ударов о гребни. Брызги, мириады брызг поднимались в воздух и окатывали Дану и Стаса, залетали в лодку, обжигали холодом колени. Несмотря на яркое солнце и теплый воздух, девушка почувствовала, как холодные струйки стали сбегать за шиворот. Вдруг сделалось пасмурно, солнце исчезло, улетучилась радужная игра брызг, и свинцовый холод и мрак окутал путешественников. Они проходили чрево щек, где река неистово дыбилась, не раз и не два в большую воду опрокидывала смельчаков, захлестывала суденышки волнами. Вот и сейчас река бросала на бегущих добрые порции колючей волны, но, поняв, что с этой  парочкой не сладить, как бы смирела  в следующие несколько мгновений, укрощая свой гнев, катила высокие валы, гаснувшие в широком разливе русла. Впереди открывался относительно тихий плес.
Сразу, как только путешественники миновали щеки, Стас стал энергично подгребать к правому  берегу. Оглушительный  рев Бирюсы отлетел в сторону, и теперь можно было  слышать друг друга.
– Нам необходимо просушиться,– сказал Стас,– выпрыгивая из лодки и причаливая ее так, чтобы Дана могла, не замочив ног, выйти на берег.– Я знаю здесь одно укромное местечко. Вон там, за скалой, есть проход в райский  уголок. О нем не каждый  знает, как у индейцев Макенны. Помните фильм?
– Помню, вы, как всегда правы, Станислав, на мне  мало сухого. Если бы не куртка, я была бы мокрая, как мышь. Но я ничуть не сожалею, у меня нет слов, я восхищена! Как здорово мчаться по этой стихии! Как прекрасно побеждать! Станислав, вы настоящий герой!
– Пустяки. Я рад, что вам понравилось! Люблю схватиться с неугомонной силой. Чувствуешь себя как-то по-особому. В большую воду на такой резинке пройти сложно. Лодки спаривают. Но сегодня от снега река тоже вспучилась. Ишь, как яростно огрызается, недовольна, что пропустила и не окунула.
– Сколько же мы проплыли километров?
– Прилично. От водопада эти щеки в двадцати километрах. Отступать некуда – только вперед, и как можно быстрее.  Костер нас согреет и высушит, а уха подкрепит силы. Как вы насчет ухи из свежего хариуса или тайменя?
– Но где их взять, вы всю рыбу присолили.
– Судя по солнцу, у нас есть еще час-полтора, и мы успеем порыбачить,– говорил Стас, орудуя возле лодки.
Он отвязал рюкзак, спиннинг, последний  подхватил и метнул девушке.
– Держите, Дана, и вперед к райской лужайке,– он взвалил на плечи рюкзак с притороченной увесистой торбой и твердой походкой направился к скалам. – За мной, каманчи!– он дико улюлюкнул и понесся вприпрыжку, словно мальчишка.
Не ожидая такого сценария, Дана было удивилась мальчишеству своего спутника, но глядя, как тот смешно подпрыгивает, размахивая томагавком, сама устремилась за диким индейцем, превратив спиннинг в копье.  Песчаный берег реки сменился на крупную гальку, под ногами загремело, Дана споткнулась, не  подхвати ее  оглянувшийся Стас, рухнула бы на булыжник.  Но твердая рука воина пришла на помощь, и юный воин остался в строю. Преследование бледнолицых продолжилось.
Но куда же идти дальше – дорогу загораживала отвесная скала. Слева и справа бесформенное нагромождение каменных глыб.
– В этом-то весь секрет,– пояснил Стас.– Надо вскарабкаться на скалу, за ней откроется узкая извилистая щель, по которой можно пройти в Эдемский сад.
Стас скинул с плеч рюкзак, вынул из карманчика моток капронового фала, один конец привязал за лямки рюкзака, второй – себе за пояс и стал  карабкаться по скале, цепляясь за уступы и расщелины. Не успела Дана опомниться, как Стас уже стоял на вершине и, победно выбросив руку, сказал:
– Сейчас я подниму рюкзак, а затем вас,– он потянул за  фал, и рюкзак поплыл ввысь.– Готово!
Стас отвязал от поклажи фал и сбросил конец.
– Привяжите фал за пробковый пояс, он прочный, и смело поднимайтесь, как по лестнице. Видели, как я это проделал? Фал прекрасная страховка.
– Вы думаете, я смогу вскарабкаться?– с сомнением сказала Дана.
– Попробуйте и убедитесь, что скала настоящая лестница, только вертикально стоящая, посмотрите, сколько на ней трещин и уступов. Попробуйте, вы же гимнастка.
– Была не была!– воскликнула Дана, привязала фал за пояс, поставила ногу на первую щербину скалы, уцепившись за уступ над головой, стала подтягиваться, что оказалось совсем просто, так как сильные руки Стаса натягивали фал. Немного мешал пробковый  пояс: врезаясь в бока,  давил в грудь. Второй шаг она сделала увереннее, третий, четвертый…и, счастливая, очутилась рядом со Стасом.
Затем они спустились по пологому уклону в узкий проход между скалами и через минуту очутились на лужайке, стиснутой со всех сторон скалами. Настоящий амфитеатр размером с футбольное поле, с противоположной стороны которого густо росли ели и сосны.
– Здесь почти не бывает ветра,– сказал Стас, – ночевать будем под соснами. Под скалой, которую отсюда не видно, бьет родник, правда теплый, но вода вкусная. Мы здесь с Денисом всегда останавливаемся. Жаль, нет его рядом, скучает сейчас и завидует.
– Да, позавидовать есть чему. Красота первозданная!
– Именно! Я был уверен, что вам понравится.
 Там, где они стояли, серая тень от скал закрывала половину поляны с высокой пожелтевшей травой, другая часть – залита солнцем. Дане захотелось поскорее очутиться у могучих сосен, где еще плескалось лучами солнце, и она бросилась в высокие травы, по пояс утопая в них. Стас последовал за девушкой.
– Пора заняться костром, обсушиться,– Стас скинул с себя поклажу и, подойдя к вороху собранного валежника, где рядом чернело пятно кострища, сказал:
– Целый год здесь никого не было. Валежник не тронут, костер не разводился. Видите, по краям кострища стала пробиваться трава.
– Неужели никто не знает об этом райском уголке?
– Знают, просто недосуг,– Стас поджег пучок мелких веточек, подождал, пока они хорошо разгорелись, подбросил еще и еще.– Теперь можно сушиться.
Дана сняла с себя мокрую куртку, повесила на  треногу, сооруженную Стасом из жердей, повернулась спиной к костру. Она смотрела, как  Стас снимает с себя мокрую штормовку, свитер, обнажая широкие мускулистые плечи и грудь, поймала себя на том, что ей приятно  знать, как раздевается  нечаянный спутник, как хороши его бицепсы, как горячи и нежны его руки. Совсем недавно она боялась этого человека,  прикосновение  обнаженного тела вызывало страх. Теперь случись повторение ситуации, все потекло бы иначе. Как? Дана не допускает каких-либо вольностей, об этом не может быть и речи, но иначе. Она бы не выскакивала из спальника, не сжималась бы от неприятного состояния души, вызванного сближением с совершенно неизвестным человеком, словно ты прикоснулся к чему-то неприятному, холодному и мокрому. Но, тем не менее, Дана только сейчас подумала, как  же они будут спать в эту ночь. В спальнике вдвоем?
Нет уж, лучше просидеть у костра всю ночь. Конечно, ситуация изменилась. Они просушат одежду, им не придется донага раздеваться, они неплохо познакомились,  но лезть вдвоем в спальник!.. Дана теперь догадывается, от чего Станислав вдруг пел  во весь голос песни. Она хохотнула про себя.
– Вспоминаете, как я пел ночью песни?– неожиданно спросил Стас.– Сегодня ночь будет звездная, но прохладная. Спать будем у костра на лапнике. Вы в мешке, а я  под вашим боком.
– Так вы же замерзнете, проницательный вы человек!– воскликнула девушка.
– Ничуть. Мы разложим костер пошире, нагреем землю, потом веником сметем угли, накроем лапником, и теплое ложе готово. Таежная перина, рыбацкая. Всю ночь бока на подогреве, сверху – палатка.
Потом они ходили к реке. Стас поймал на блесну двух ленков и таймешонка. Сварили славную уху, чай, поужинали и долго сидели у костра.
Спать не хотелось, Стас  рассказывал о себе, в основном об учебе в институте, о самых лучших своих годах. Дана – тоже. О настоящем говорить избегали. Но то и дело их взгляды встречались, и Стас видел в ее глазах удовольствие от общения с ним. Если  долго задерживал свой взгляд, она не опускала темный веер ресниц, а также с пронзительной нежностью, как и он, смотрела в глаза. Стас не стал бы отводить взгляда, если бы не глушил в себе порывы страсти. Он просто боялся, что не выдержит, бросится к ней, а узнав вкус ее губ, поплывет в сладострастном томлении, содрогаясь от желания овладеть ею. Если бы он был свободен, возможно, так и поступил.

17.

Ах, в том-то и дело, если бы не было этого, если бы! Но у него есть Наташа, раньше он говорил – любит. Не так много воды утекло в Бирюсе с того дня, как они соединили свои судьбы. Наташа хороша, устраивает его во всем, он ее тоже. Недомолвки по пустякам, иногда  спорят на  темы  религии. У Стаса свой взгляд.
– Носи свои взгляды при себе, чего ты свою теорию мне насаждаешь. Я медик и ни в какие  силы, кроме естественных, не верю,– говорила она раздраженно.
– Наташа, но ты ведь не только мне жена, но и собеседник.
– На эту тему я тебе не собеседник. Смени пластинку.
– Давай тогда поговорим о любви.
– У тебя и на этот счет свой взгляд – дар божий. А я скажу иначе: любовь – это больше половые инстинкты, нежели чувства.
– Наташа, неужели ты вышла замуж не любя меня?– поражался он.
– Почему не любя. Любя. Небезразлично же человеку, кто  будет утолять его сексуальную жажду. Но говорить в такой формуле некрасиво, вот люди и заменили эту  абракадабру на милое слово – любовь.
– Странно, я считал, что прежде у человека,  да и у тебя тоже возникает чувство притяжения, то есть  возникает желание видеть, слышать, осязать данного человека, а потом уже половое влечение ставит точку.
– Ерунда все это. Не будь полового влечения, не будет никакой любви. Возьми евнухов, они безразличны к женщинам, потому что лишены физического влечения и удовлетворения.
– Но ведь они лишены его насильственным путем.
– Неважно, главное лишены, а вместе с тем и так называемой любви. Алкоголики, наркоманы также  лишены этого природного свойства, точнее они добровольно погубили его в своем  организме. Результат один и тот же – они не способны любить женщину и даже самых родных людей: сына, дочь, мать.
– Но эта не та любовь, это другая категория любви. По-твоему, первичен половой инстинкт, а чувства вторичны?
– Да. 
– Тогда как же объяснить любовь с первого взгляда?
– Как хочешь, так и объясняй.
– Я-то объясню, меня интересует твоя точка зрения.
– Моя точка зрения такая же, как и твоя – увидела и сразу же подумал:а: хорош, вот бы отдаться. Коль такое возникает с первого взгляда, то это как раз  и доказывает, что секс основа основ  отношений между мужчиной и женщиной.
– Наташа, это же пошло!
– Согласна, пошло, зато точно. Разве жизнь не состоит из пошлостей? Не будь пошлостей, не окажется интереса. Так-то, мой милый.
– Что же тогда продолжается между нами?
– Любовные игры, утоление  страсти, называй как хочешь, при совместном и культурном быте. Желание обладать тобой у меня долгосрочное, я уверена, что с соседом его хватило бы лишь на несколько дней или недель.
– Каков прагматизм!
– Ну почему же. Ты красивый мужчина, у тебя много достоинств, скажем, умен, образован, опрятен, не вульгарен, нежен и сладок. А мужская сладость слаще всякой, если она подкрепляется мощным темпераментом.
– Но и слаще женщин нет ничего, точнее конкретной женщины.
– Особенно новой.
– Если она не любима – навряд ли.
– Словом, самая сладкая женщина для тебя – это я?
– Да.
– Спасибо. Пока.
– Что значит – пока?
– А то и значит – пока не затухли половые  инстинкты. На замену приходит долг, то есть узы брака, привычка, общественное положение, дети. Словом, семейная жизнь, кстати, тоже инстинкт.
– Как ты все узко понимаешь! Точнее навыворот.
– Пусть я узко понимаю,  как тогда объяснить наш с тобой репертуар? Ты же не удовлетворяешься одним положением, тебе интересно как-то иначе. Я не возражаю, тоже ищу интерес.
– Но это же не я изобрел. 
– Совершенно верно, это складывалось веками, тысячелетиями. И тебя никто этому не обучал, что поразительно, ты сам дошел до всего.
– Но я кое о чем слышал, читал. 
– Тем не менее, тебя заставляет делать это природный инстинкт в поисках новых ощущений.
 – В этой части ты права. Но разве я мог отдаваться тебе с такой страстью, не имея глубоких чувств.
–  Однако признай, когда ты еще не погасил страсть, ты иной человек, полон энергии, и тебе бесконечно хочется быть в таком состоянии, но как только оргазм состоялся, тебе уже наплевать на все чувства.
– Ты не права. У меня остается глубокая благодарность тебе, и я счастлив, что и тебе было со мной хорошо.
– Пусть так, но начать снова ты сразу же не можешь.
– Это объясняется физиологией, как только функции восстановятся, я готов вновь гореть.
– Вот ты и пришел к изначальному: как только появляется сексуальное влечение – ты вновь влюбленный мужчина.
“Черт подери,– думал Стас, глядя на Дану,– что же это на самом деле такое? Девушка красивая, и меня к ней неудержимо влечет. Но я могу устоять, потому что к тебе, Наташа, мои чувства глубже, чем к Дане. К ней они пока лежат на поверхности, у нас  же с тобой, ты права здесь, чувства подкрепляют узы брака, обязательства друг перед другом и Богом. А не будь этих уз, то,– Стас прочел свои стихи:– “Нам не справиться с любовью, я не стражник с хладным сердцем, разольется сладкой болью, святость тайны – прегрешенье.” Страсть во мне сильна, вот сейчас смотрю на Дану, сижу и сидеть не могу, горячо, млею, как в парной под веником”.
Впрочем, наш герой был неточен в сравнении. Он взял то,  что первое пришло на ум. Млеть в парной под веником – это совершенно иное и конкретное наслаждение, не запретное в описании всех тех чувств, состояния тела и духа и уж множество раз описанное всевозможными авторами, нежели то человеческое состояние, когда он во  власти  половой  истомы. И, надо сказать, оно менее исследовано нашими авторами не в силу стилистических трудностей, а в силу традиций советской литературы и коммунистической идеологии, этакой стыдливой девственницы, где считалось порочным и просто недопустимым показывать интимные отношения супругов, влюбленных, или случайных половых партнеров. И когда Стас понял, что его сравнение никуда не годится и стал искать, с чем же можно сравнить свое состояние, то ничего путного не нашел, хотя имел философский склад  ума, склонность к фантазиям, умение мыслить  образами и рифмовать слова, но пришел к выводу, что чувства к женщине, если  они сильные и глубокие, ни с  чем несравнимые. Они особые и могут лишь соизмеряться степенью, как мера веса или длины, насколько эти чувства велики или малы, глубоки или поверхностны. Прелесть этого чувства или обратное – горечь свою  человек не может передать другому, как не может передать физическую боль. Но о силе физической боли можно все-таки судить по тем воплям и стонам, исторгаемым человеком, по выражению лица, состоянию глаз, наконец, по наличию пролитой крови и повреждений членов. Но здесь же все происходит скрытно, внутри самого человека. Как определить  степень страданий или блаженства? Ничего не дает и дежурный набор словечек: мне хорошо, я счастлива, мне безумно сладко. Словом, это состояние души и тела, дарованное Всевышним как редчайший дар, он постарался скрыть от самого человека, превратив его в тайну, как и тайну рождения человека и миров, оберегая ее, потому что от этого зависит продолжение рода человеческого, а значит таинство это святое, не поддающееся словесному описанию и выражению. Хотя, раздумывал Стас, для изображения нетрудно набрать целый ряд звучных глаголов и ярких прилагательных, но все равно они не способны раскрыть всей гаммы чувств.
– О чем вы думаете, Станислав?– прервала его мысли Дана, несколько загрустившая из-за его затянувшегося совсем не к месту молчания: костер пылал, отбрасывая громадные тени сидящих, вырывая у ночи небольшое пространство света, за которым глубокое небо с яркими звездами и созвездиями, с космической магистралью Млечного пути, забавным, как в сказке, желтым рожком луны, где вот-вот  усядутся чертенята и раздерутся, или,  взлетит добрая фея и подарит поцелуй счастья.
– О чем я думаю? О запретной теме,– всколыхнулся Стас.
– Для нас с вами?– догадалась Дана. – А я  думала, вы сейчас  будете петь, как ночью в спальном мешке,– закончила она с некоторым озорством в голосе.
– Может быть, я уже пою во все горло, только про себя. Знаете, такой каламбур есть: молчать я громко не умею, а засыпая, я не сплю, я согреваясь, холодею, но потухая, я горю!
– Нет, не слышала. Это ваш каламбур?
– Все слова принадлежат народу. Каждый из нас ими пользуется на свое усмотрение.
– Слова писателей, поэтов тоже принадлежат народу. Но никто не может присвоить, скажем, стихи Пушкина  Поэтом изобретенное словосочетание принадлежит ему вечно.
– Вот именно. Возьмем пушкинское “Я помню чудное мгновенье”. Разве нельзя использовать слова из этого стиха? Можно. До него люди писали и “мгновенье”, и “чудное”, а вот “Я помню чудное мгновенье”  изобрел Пушкин, этот ряд слов принадлежит его перу.
– Странно, я об этом знала, но такая подача…Может быть, у вас целая концепция?
– Уверяю, все это экспромт. Единственное убеждение и давно: способность человека выстраивать слова в образное словосочетание, то есть мыслить образно, как и любовь – дар Божий.
– Я не считаю даром Божьим мою любовь к бабушке, хотя это единственный человек, которого я любила и люблю. 
– Я имел в виду любовь между мужчиной и женщиной.
– В таком случае я не могу разделять ваши убеждения, так как не наделена таким даром.
– Вы не можете отрицать, поскольку вся жизнь впереди. Человек  не может знать, что его ожидает в ближайшее будущее, какие чувства проснутся или умрут.
– Вы хотите сказать, это может знать только Бог?
– Ничего подобного я вам не скажу. Более того, в судьбы человеческие Всевышний Создатель не вмешивается, человек сам творец своей судьбы. Я не согласен с тем, как толкует Библия о сотворении Богом земного мира и его контроля за развитием  Иудеи. Но и стихийно гармония жизни на Земле не могла возникнуть. Меня всегда интересует, что же первично: Бог или материя, из которой сотворен Бог? Теперь я пришел к единой мысли: Вселенная вечна, она не имеет границ. Она никогда не возникала вновь и не исчезала. Менялись лишь миры во Вселенной – умирали, взрывались, рождались. Вечен и Разум Вселенной, который управляет всем процессом во Вселенной, всеми законами. Он никогда не появлялся вновь, никогда не исчезал, он вечен.
Но жизнь – величина непостоянная, за жизнью следует смерть. Рождение жизни – это совокупление тел. Скажем человека, насекомого, растения. Так и рождение миров – совокупление материи в космосе.
Одни дети тех же родителей вырастают и дают потомство, другие – умирают. У первых все было в организме для жизни, у вторых – чего-то не хватало. Так и миры – одни после рождения развиваются, живут, так как в недрах есть все. Другие планеты нежизнеспособные, мертвые. Не имеют в недрах ни воды, ни воздуха, ни металлов, ни газов и прочее, без чего невозможно развитие жизни.
Люди приходят на живые планеты из космоса. Эмбрионы человека, попав в благоприятные условия на Земле, адаптируются и живут. Питекантропы, неандертальцы, кроманьонцы и сопровождающий их гигантский  животный мир были уничтожены Всевышним Разумом, как неспособные для развития в данных земных условиях. Если хотите, это был некий эксперимент Разума. Но современный человек – эталон живого мира. Но я вас утомил.
– Нет, что вы, я слушаю, очень интересно. Все очень уж у вас  просто.
– Да, все просто. Ибо Разум и Вселенная вечны, и тут нечего ломать копья. Но давайте подбросим в костер дровишек. Пусть будет светло и тепло как днем, чтобы лучше видеть друг друга. 
Стас швырнул в костер несколько сухих веток, они  быстро разгорелись, и молодые люди принялись болтать о всякой всячине: о музыке и кино, об артистах и поэтах, об удачах и неудачах. И удивительное дело, им легко слушать друг друга, смеяться и волноваться, радоваться и наслаждаться тем, что видят  друг друга, жгут костер, пьют чай и считают падающие звезды, загадывают желания. Разговор от звезд перешел к той теме, что всегда волновала Стаса – о вечном.
– Красивое падение,– сказал Стас,– всего несколько мгновений – и нет очередного обломка космического тела, возможно, крупицы какой-то древней цивилизации Вселенной.
– Вы считаете, что кроме Земли есть другие миры?
– Их тысячи, миллионы.
– Я тоже верю в эту гипотезу, хотя в Библии сказано, что Земля единственная.
– Вы читали Библию?
– Да, но урывками.
– Библия – безусловно великое творение, но она не оставляет право человеку на размышление, она говорит – верь. Но если человек склонен к  размышлению, и он не хочет слепо верить в то, что написано в Библии, ведь доказательств того, что происходило в мире по Библии очень мало. Библия не объясняет появление других народов, скажем, негров, индейцев или народов живущих в холодных условиях Севера. Почему их занесло туда, когда есть благоприятные  для  жизни земли? Поражают раскопки стоянок древнего человека. Люди, обитавшие там, совсем не походят на Адама и Еву и жили на несколько тысячелетий раньше. И это занимает. Где же начало человеческого мира на Земле? Я склонен думать, что человек явился на землю из космоса по законам Разума Вселенной. Космос – уникальное хранилище: низкие температуры, отсутствие газов, света. Оттуда, в свое время, все живое, но законсервированное попало на Землю, оказавшись в благоприятных условиях, превратилось в то, что называется историей древнего мира.

Они надолго замолчали. Было приятно смотреть на догорающий костер, уноситься мыслями в неизвестное, не хотелось ни двигаться, ни шевелиться, чтобы не вспугнуть волшебный настрой таинственности тихой звездной ночи, благодаря которой произошла эта милая беседа о вечном, и Станислав раскрылся Дане с неожиданной стороны – как мыслитель и мечтатель, чем еще больше приблизился к ее сердцу. Она неотрывно смотрела на него завороженными глазами с тайной, но тревожной мыслью о том, что, если он вдруг окажет  иные  знаки внимания, она не сможет отвернуться от него. Дорого бы она сейчас заплатила за то, чтобы узнать потайные его мысли, касаются ли они ее или улетают мимо, к звездам, к мирам, где Разум творит жизнь. Как не хотелось обрывать это чудесное безмолвное общение, но Стас встал, отодвинул в сторону догоревшие жердины, отмел угли, бросил несколько охапок заранее наломанного лапника, разложил их пышной  периной, расстелил палатку, а сверху ее бросил спальник и пригласил Дану.
– Постель готова, моя принцесса, укладывайтесь почивать.
– А как же вы, Станислав, вы замерзнете. Давайте укроемся спальником, он широкий, его можно расстегнуть.
 – Если это вам подходит, я не возражаю,– он сделал выжидательную паузу.– Тогда мы окажемся рядом  друг с другом, как бы не пришлось петь песни.
– Ну и что, вы не позволяйте себе ничего такого…
– Согласен.
Спальник был расстегнут, и когда они улеглись, оказалось, что клапаны почти полностью укрывали их. Дана повернулась спиной к Стасу, сжалась в комочек и затихла. Стас не шевелился. Снизу хорошо пригревало. Он знал, что так и будет: они засиделись у костра, увлеклись разговорами и вовремя не перенесли костер на новое место, где собирались прогреть землю. На прежнем кострище грунт  перегрелся, так и припекает, придется вставать, ломать лапник и утолщать постель.
“Впрочем это еще лучше, – размышлял Стас, глядя в темноту,– будет чем отвлечься от сексуального воображения, которое бросает меня в дрожь”.
Снизу подогревало, спина вспотела. Прогрев превратился в жжение, сначала легкое, но с каждой минутой усиливающееся. Он терпел, стараясь не шевелиться, думал, что Дана испытывает такую же пытку, и когда она шевельнулась,  сипло, словно ему не хватало воздуха, спросил:
– Дана, вам жжет бок?
– Да, очень. Я хотела встать, но боялась разбудить вас. 
– Нечего со мной  церемониться,– он откинул спальник и бодро вскочил, протянул руку девушке, рывком поднял ее.
 – Я не могла предполагать, что будет так жарко, хотя на траве, кажется, изморозь.
– Да, мы переборщили с костром.
– Что же делать?
– Ломать лапник на постель.
– Если водой полить?
– Это будет настоящее извержение вулкана с пеплом и паром. Ради такого зрелища стоит попробовать.– Стас взял котелок и отправился к роднику, который пульсировал в нескольких шагах. Зачерпнув воды, он вернулся, сгреб в кучу лапник и опрокинул котелок. Тотчас раздалось звучное шипение, и, как от взрыва, выбросило золу кострища, взвился клуб пара.
– Ага, не нравится!– засмеялся он.
 – Батюшки, правда, как извержение вулкана. Настоящий Везувий, все засыплет пеплом, не хочу пачкаться в золе.
– В таком случае ломаем лапник.
– Если нет другого выхода – приступим.
Они углубились в сосны, вдыхая хвойный аромат, который становился острее от встряхивания веток. Вскоре с полными охапками они вернулись к постели и стали раскладывать лапник. Склонившись, они ползали на коленях, раскладывая равномерно ветки, порой их лица так близко приближались друг к другу, что Стас замечал, как в фосфорическом лунном свете дрожат ее ресницы, а она видела капельки пота, проступившие у него на лбу от усердия. Стас бы поправил Дану: не от усердия, а от неординарного его положения, которое расшатывало его стойкость не поддаться соблазну и не прикоснуться к чужим ресницам губами.
Она чувствовала его волнение, и когда палатка была   расстелена сверху лапника, поспешила улечься и отвернуться от него.
Они долго лежали с закрытыми глазами, боясь шевельнуться, но как ни старались, заснуть не могли.
В темноте закрытых глаз Стас видел ее длинные дрожащие ресницы и влажные встревоженные зрачки, трепетные губы. Он плотнее сжимал глаза и стонал про себя, стискивал зубы. Но никакие стоны и стиснутые зубы не могли прогнать это видение… И он вожделенно стал прикасаться к этому образу губами,   целовать его, не предполагая дальнейших последствий, так как она лежала рядом, слышала его стоны и содрогалась от  воображаемых поцелуев.
Но вдруг все оборвалось: они как по команде повернулись и неистово слились в долгом поцелуе.
Они целовались молча, долго и страстно.  Поцелуи звучали  на их устах лавинным потоком реки, которая прорвалась сквозь высокую плотину, заглушила, захлестнула собой все на свете, поцелуи лились, словно таинственная и в то же время огненная  музыка. Для нее это было нечто неизведанное, не  потому, что она мало с кем целовалась, а потому что происходило согласно ее мечте о романтическом приключении с  рыцарем, явившимся той неизбежностью в которую она  верила, и как весенняя почка вербы, несомненно,  набухает и  лопается…
Разве она может противиться неизбежности!?
– Стасик, я больше не могу!– наконец взмолилась она, и это ее нежное “Стасик” явилось как бы апофеозом удовольствия. Но он хотел еще и еще слушать это слово и продолжал целовать ее с той же жадностью и нежностью, только теперь шепча ее имя: Дана – и в ответ – Стасик; Дана – Стасик; Дана – Стасик. Этот шепот был так мил, так томителен, что девушка, теряя силы, взмолилась:
– Милый Стасик, пожалей меня. Я таю в твоих руках… Не здесь, не так быстро… Позволь мне победить себя, ты меня уже взял в плен. Но на нас смотрят луна, звезды, иные миры. Стасик, я не могу здесь, пожалей меня,– шептала она, а сама  прижималась к нему, не давая его рукам свободы. Это продолжалось неизвестно сколько. Наконец, измученные и обессиленные, они все слабее и слабее отзывались на ласки, и волны страсти стихли окончательно, словно вылившаяся на широкий и глубокий плес река, стиснутая выше  неприступными  щеками.
Стас поймал себя на том, что ему сейчас даже лучше. Он улавливает разницу в блаженстве, какое  испытывает теперь от неутоленной страсти, и какое  испытал бы, утолив ее сейчас. Разница заключалась в том, что во втором случае лежал бы теперь грязной мокрой тряпкой, опустошенный и отвратительный самому себе, с  угрызением совести перед женой. Может быть, это состояние длилось бы недолго и зависело бы от поведения и настроения Даны. Но сознавая все то, что  мог бы почувствовать, овладев ею,  не отказался от мысли покорить девушку, оставив на потом свое мужское право, вытекающее из женского согласия. Поощряя в мыслях целомудрие девушки, он незаметно для себя уснул, уткнувшись ей в грудь. 
Она же еще долго слушала  ровное дыхание спящего, пугала себя мыслью, что огорчила его, оборвала песню, хотя он для нее сделал так много. Но тут же  ловила себя на мысли, что этот последний довод совсем не причина и не повод, а есть гораздо более важное и сильное – ее желание быть вместе с этим мужчиной и получать от него все, на что  способен. Она успокаивала себя мыслью, что у них все  впереди, и еще окунется в свое женское счастье, что  тоже имеет на него право, как и любая женщина. Но это будет гораздо позднее, когда  избавится от незримого образа его жены, который не будет стоять рядом в эти священные минуты их близости.

18.
 Утомленные страстью, они меланхолично лежали на широкой  супружеской кровати, освещенные тусклым светом ночного фонаря.  Первой вывела себя из этого состояния Наташа. Она встала, накинула на плечи пеньюар, прошла в кухню, где  недавно вдвоем распивали коньяк, принесенный Сергеем. Там она поставила на поднос рюмки недопитого “Наполеона”, блюдце с тонко нарезанным лимоном, шоколад и принесла к постели.
– Пить будешь?– спросила она, не дожидаясь ответа, налила себе и ему, – или сбежишь, как  в прошлый раз?
– Давай,– откликнулся  Сергей,– сегодня не сбегу, а вот поспать бы не мешало. Завтра в шесть надо  быть на ногах
– Что так? – без особого  интереса спросила Наташа.
            – Надо, – уклончиво ответил Сергей.
            – Если не хочешь, не говори. Мне твои дела как-то до лампочки,– она выпила рюмку коньяку, закусила лимоном.
 Сергей посмотрел на нее, приподнялся  и тоже выпил, но без особого желания. 
–	Я тебя не узнаю, Ната, раньше ты такой не была. 
– Какой?– равнодушно спросила она, пододвигаясь к любовнику, которому нравились ее формы, особенно широкие бедра, узкая талия и пышная грудь.
– Раньше тебя интересовали мои чувства к тебе. Ты могла обозначить и свои, выплеснуть эмоции. Сейчас ты слишком уравновешенна, я бы сказал, холодна, тебя мало что интересует. Зато ты смакуешь коньяк и восторгаешься шмотками, всей этой уютной обстановкой.
– А что же, мой милый красавчик, я должна балдеть от убогости и нищеты, от ватных телогреек и кирзовых сапог? Хватит, прошли те времена, когда наши предки видели себя на седьмом небе от счастья, приобретя холодильник или стиральную машинку. Мое гнездышко должно быть устлано мягкими красивыми перышками. Разве не приятно тебе валяться на добротной кровати,  в чудной интимной обстановке,  что создается благодаря розовой вуали, жемчужному сиянию ночного фонаря, голубому потолку, напоминающему небесный купол с вечерней звездой, различными скульптурными безделушками, звуками  музыки? Чувства и эмоции, дорогой Сержик, это золотые червонцы и раздавать их,– Наташа усмехнулась,– я не настолько  богата, а  фальшивок не заготовила.
– Бережешь для мужа,– утвердительно  вывел Сергей.– Похвально. В таком случае, почему ты принимаешь меня?
– Во-первых, ты сам вспомнил обо мне, и как-никак у нас с тобой была первая любовь. Во-вторых, на вопросы половой жизни я не смотрю глазами собственника. Смена ощущений просто необходима, как обновление блюд.
– Вот как! – изумился Сергей.– Откровенно говоря, женщина меня интересует только в одном – как  послаще провести с ней ночь. В прошлом году я их менял, как барин перчатки. Но вот теперь со мной что-то произошло,– он покосился на Наташу, которая  потянулась к бутылке и налила в рюмки коньяк.
– Продолжай, продолжай, я слушаю.
– Во мне загорелось страстное желание обладать одной девушкой.
– Что ж тут нового. Обычное половое влечение.
– Нет, здесь нечто необычное. Мне хочется ее видеть, слышать, находиться с ней рядом. Эти желания гораздо выше и важнее, чем сексуальное удовлетворение. Ты не должна  обижаться за мое откровение.
– Ничуть, не бойся, за дверь не выставлю. Кто она такая, где же сейчас?– Наташа притворно удивилась, не скрывая иронии, сказала: – Догадываюсь – она тебя отвергла, иначе бы ты тут не валялся.
– Не то чтобы отвергла,– не замечая иронии,  вполне серьезно говорил Сергей.– Я ее толком не знаю. Всего лишь дважды видел. Но теперь она исчезла. Я ее разыскиваю. Магия какая-то. Представляешь, всего два раза видел, а вот не могу.
– Я тебе скажу именно это – все, о чем ты говоришь, и есть магия половых инстинктов, – уже без  игры в голосе сказала Наташа. Начавшийся разговор  возбуждал, она повернулась к нему, сбросила прозрачный пеньюар, обнажая красивые плечи и руки, соблазнительно белую грудь, и взгляд Сергея застыл на ее прелестях. Она, улыбаясь, смотрела на него, угадывая его мысли, а он молчал, силясь понять смысл последней  фразы, наконец  несмело спросил:
– От кого же исходит магия?
– От нее, разумеется. Ты – кролик, она – удав. Девица  глянула на тебя и обворожила, то есть между вами возникла мощная магическая коммуникация, но по всему видно односторонняя. И ты, мой сладкий, обречен за ней волочиться,– Наташа внезапно расхохоталась.– И сдается мне, следы этой коммуникации отражены на твоей буйной и прекрасной головушке.
Наташа предприняла легкую атаку на своего любовника, повалила его на спину, стала прикасаться своей грудью к его вздымающейся, как кузнечные меха, принялась водить сосками из стороны в сторону, отчего  они приобрели упругость. Пораженный  бредовой выдумкой в отношении магии любви, но довольно точно определившей его состояние души, Сергей почти не отвечал на  действия женщины. Мешала та заноза, которую Дана всадила своим горячим взглядом в  сердце, беспокоила, отвлекала его  от Наташи, хотя  тело призывало забыть все на свете  и окунуться в то никогда не надоедающее состояние, в котором находятся любовники во время взаимных действий, и он взмолился:
– Подожди, Наташа, я не могу так быстро, дай вернуться моим мыслям к тебе, они сейчас унеслись далеко.
 Но Наташа не отступала. Выпитый коньяк,  ласки постепенно вернули его к ней, к ее телу и, почувствовав, что желание  пробудилось, дав ему окрепнуть, она нежно погрузила Сергея в себя, задвигалась, разогревая его, доводя до бурного кипения. Сама она остывала и закипала множество раз, наслаждаясь  упругой нерастраченной силой парня.

19. 
Стайка горлиц со свистящим шумом пронеслась над соснами и разбудила Дану. Она открыла глаза, и на противоположных скалах, которые она вчера преодолевала, увидела яркие лучи солнца. Ее спутник отсутствовал.
“Где же Станислав?” – подумала   и тут же уловила запах дыма. Станислав уже на ногах и готовит завтрак.
Дана  на минуту закрыла глаза, вспоминая ночь, и ей стало неимоверно стыдно за свое поведение. Как же она будет  смотреть в глаза женатому человеку, едва не изменившему жене только лишь потому, что она заплутала в тайге, появилась в его жизни неожиданно и незвано. Вот так и распадаются семьи. Конкуренция женского тела. Она натянула на голову спальник, но услышала голос Станислава.
– Дана, вы проснулись? Можно вставать, чай готов.
 Его голос звучал удивительно приятно, лаская слух, подбадривающий и зовущий. Но он снова перешел на – “вы”.
 Дане ничего не оставалось делать, как  откликнуться. Она встала, смущенная и неловкая.
– Доброе утро, Станислав.
– Доброе-доброе, моя милая Золушка, выспалась? – он направился к ней с улыбкой.
 – Не подходите, Станислав,– отворачиваясь от него, испуганно крикнула,– я безобразно выгляжу, у меня нет ни зеркала, ни расчески. Одолжите мне свою.
– О чем вы говорите! Вы прекрасны и чисты, как это таежное утро. Пройдите, пожалуйста, к роднику и там, во владениях Нептуна вы найдете сотворенное им зеркало. На камне лежит мыло, полотенце и расческа. Все, что у меня есть. Наводите красоту, затем я вас жду, полакомимся дарами Бирюсы.
– Хорошо,– откликнулась девушка и пошла к камню, на который указывал Станислав.
Когда Дана вернулась к костру, на импровизированном столе из плоского обломка скалы лежали два крупных потрошенных хариуса, нарезанный хлеб, головки полевого лука и дымящийся в котелке чай.
 – Пища богов! – воскликнул  поэтически настроенный Стас, указывая на малосольных хариусов.– Заливное от тайменя в этой кружке.
 – Откуда заливное? – Дана от удивления вскинула  брови, и глаза ее широко распахнулись, а Стас увидел глубокие озера нежной голубизны  с черными челнами.
– Остаток вчерашней ухи превратился в заливное блюдо. Попробуйте, очень вкусно,– Стас протянул кружку Дане.
 Девушка с интересом взяла кружку, заглянула, и увидела нечто прозрачное и густое с рыбным филе.
– А как же его есть без ложки?
– К вашим услугам лопаточка из сухой березовой  щепки,– Стас протянул свое изделие, похожее на веселку, только малого размера.
– Чудесная вещичка,– белозубо улыбнулась Дана.– Я ее возьму с собой как сувенир.
Она попробовала зачерпнуть содержимое кружки. Получилось ловко.
– Вкусно,– прокомментировала она.
– Пища богов, не правда ли!
– Я ничего вкуснее не пробовала. Вы отменный кулинар.
– Такая вкуснятина получается почему-то только на рыбалке. А дома увы, все не то.
– Отчего же?
– Думаю, весь секрет в воде. Она – родниковая, да от свежайшего воздуха, от костра. Недаром же японцы ценят в чае воду, ее состав, и не на всякой  воде можно заварить отменный чай. Я тоже заметил. На каждом новом ночлеге и чай, и уха разные по вкусу, хотя все делаешь одинаково.
– Удивительно, вот никогда бы не подумала. Ваши сведения я как-нибудь включу в свою лекцию, которую я читаю в музее экскурсиям. Можно?
– Я буду только рад.
Они некоторое время поглощали заливное, и, покончив с ним, Стас предложил малосольного хариуса, который оказался отменным на вкус и очень сытным. Через несколько минут от крупной рыбки у Даны в руках остался только хвост.
– В самом деле – это пища богов. Я впервые завтракаю вот так с аппетитом, не то что у себя в кухне. Вчера я этого не ощущала, видимо потому, что меня волновали другие проблемы. А теперь прошу вашего волшебного чая!
Стас подхватил  кружку, налил из котелка запаренный сбор трав и подал Дане, сдерживая свой взгляд.
– Я пью травяной чай с сахаром вприкуску. Попробуйте.
– Станислав, я в восторге. С вами так легко и надежно.
– Не хвалите меня, Дана. Вдруг я стану плохим, будет жаль разочаровываться,– Стас сдерживал свои эмоции, с него хватит ночи, и как хорошо, что ничего не получилось, и он ни в чем не виноват перед этой невинной девушкой. А то, что это именно так,  не сомневался.
– Ну что вы, Станислав, как может добрый, душевный человек стать негодным.
– Может, очень даже может при определенных обстоятельствах.– Стаса не отпускало ночное настроение, и еще неизвестно, как пройдет следующая ночь. Не отказаться ли ему от рыбалки, остановок и напрямую идти в Бирюсинск.
– Не надо их создавать, в таком случае.
– А если обстоятельства уже созданы, и ты в них находишься.
– Не говорите загадками, Станислав, сейчас мы отправимся в плавание, а к вечеру, по вашим словам, будем дома. Только вот мне неловко перед вами: я сломала вашу рыбалку и отдых.
– Ну что вы, Дана, вы наполнили мою вылазку на реку новым содержанием. У меня состояние старателя, когда он поднял самородок.
– Так вы не злитесь на меня?
– Я вам благодарен за те волнения, которые я испытал и теперь испытываю.– Ничего подобного у меня не происходило с Наташей, все шло ровно, как по рельсам.
– Правда?
– Конечно же,– он порывался встать, но девушка жестом остановила.
  – Станислав, не надо, мы же пьем чай,– девушке гораздо приятнее видеть и слышать, наслаждаться  мастерством кулинара, чем в открытую целоваться и потом мучаться угрызением совести перед его незнакомой женой.
–…А вместе с чаем пьем   то необыкновенное, я бы сказал, фантастическое удовольствие от общения, посланного нам небом.
– Вы хотите сказать, что здесь замешаны неизвестные нам силы.– Да, она теперь уверена, что обоих вела на берег реки одна звезда, и свет ее оказался  знаковым, и пусть это мнение знает Станислав.– Согласитесь, что в нашей встрече есть нечто необычное, я бы сказала, магическое. Ведь я могла пройти вашу палатку.
– Всевышнему было угодно устроить нашу встречу.
– Совсем недавно вы говорили, что Бог не вмешивается в жизнь человека, он живет по законам Вселенной.
– Совершенно верно. Но как-то надо оправдать стечение обстоятельств, вот люди и придумали ссылаться на волю божью.
– Легче всего сослаться на провидение, но меня все же пугают Эвмениды, явившиеся ко мне ночью, зло улыбающиеся, они тыкали в меня своими костлявыми пальцами и что-то вопили. Эти  злые фурии собираются торжествовать победу, когда я вернусь в город: они бросят меня к ногам того незнакомца.
– О, моя прекрасная находка!– пылко воскликнул Стас,  вскакивая со своего  сучковатого сидения,  нежно  беря руку Даны.– Если вы меня считаете своим другом,  то позвольте защищать вас от грубого слова или грубого действия того, кто на это решится. Вам нечего бояться этих бестий Эвменид, потому что вы не виноваты, а они мстят только преступникам. И чтобы побыстрее отделаться от них, мы сейчас же отправляемся в путь, а вечером причалим у моста в Бирюсинске.

20.

Будильник зазвенел в шесть, и Сергей резко сел на кровати и с еще закрытыми  от сна глазами потянулся за одеждой, висевшей на спинке стула. Наташа повернулась на другой бок, пробормотав:
– Уходить будешь, плотнее прикрой дверь и выключи свет. 
–Обойдусь без света,– буркнул он в ответ: в спальню проникало уличное освещение, и разобраться в одежде не представляло труда.
Через несколько минут он уже заводил свою машину. Самочувствие было прекрасное, его молодой организм жаждал движений. Друзья   ждали его у Семена, так как решили ехать на его джипе. Груженый двумя резиновыми лодками, палаткой, спальными мешками, провизией, джип  вместил всех пятерых и Рекса: ехал младший брат Семена, который отгонит машину домой, а спасатели начнут поиск с того места, где стояла палатка рыбака.
Несмотря на ранний час, между парнями завязался оживленный разговор, поводом служила загадочная незнакомка и  таинственное состояние, в каком находился Сергей. Машину вел Семен, он и начал допытываться у Сергея, где он провел ночь.
– Спал, как убитый, дома,– соврал  парень.
– Вранье всегда выгодно политикам,– усмехнулся Семен,– тебе-то с какой стати врать?
– Он у нас дипломат, потому не говорит  открыто,– сказал Антон,– но тонкий аромат дамских духов выдает его с головой.
– Так, может, все это блеф, Серж, и нам нечего печься о незнакомке, которая тебе нужна на одну-две ночи?
– Вы можете меня оставить у водопада одного, если так считаете. Я все равно буду ее искать, а если настигну, кто знает, ее случайный попутчик возможно не доберется до города.
– Так что же с тобой происходит?– не унимался Семен, – когда я собирался жениться на Анне, я не смотрел на других женщин. Если она дежурила в ночную смену, читал книги запоем. За месяц десятка полтора прочел. Лежал и читал. А потом женился. У тебя что происходит? Антоша говорит – от тебя новой женщиной пахнет.
– Ты встретил свою судьбу, Сема,– ответил без тени смущения Сергей,– потому так вел себя. Я пока не встретил. Хотя думаю, что это Дана. Во мне сидит занозой ее взгляд. Я и сейчас его чувствую на себе. И кто знает, может,  и я так же упаду на книги, как и ты.
– Не хило. Любовь с первого взгляда,– с усмешкой сказал Антон.– У нее какие глаза?
– Красивые, огромные!
– Меня  интересует цвет глаз.
– Черные, знаешь, как крупные черные смородины, влажные от росы и блистающие на солнце.
 – Все ясно, она тебя приворожила,– заключил Антон.– Женщины с черными глазами обладают большой магической силой. Взглянет такая на голубоглазого красавчика –  и он пропал.
– А она сама? – не принимая иронию Антона, серьезно спросил Сергей.
 – По разному. Если натура романтическая, то и сама может подвергнуться магии взгляда. В противном случае – это ведьма. А ведьмы любви не знают.
– Как же не знают! Эсмеральда – ведьма, разве не образец факельной любви к Фебу? – возразил Семен.
– Да, наш Серж далеко не Квазимодо. Он уже получил сильнейший любовный импульс от девушки, будем надеяться, что у нее на пути  не встретится Феб, а у Сержа все склеится,– подчеркнул великодушно Антон.
– Люди на этой магии помешались. Мне тут  уже толковали о магии половых инстинктов, утверждали, что это и есть любовь
– Что ж ты хотел. Так и есть, магия. Человека всего лишь два раза видел, а уже бежишь за ней сломя голову к черту на кулички,– не унимался Антон.
– Мужики – это жизнь! Мир спасает только любовь и только  любовь!– убежденно сказал Семен.– Есть любовь в семье –  есть мир и благополучие, счастье. Нет ее – бедлам, разруха. Разводы и несчастье. Мужик да  баба отчего начинают пить? Из-за отсутствия любви, от пустоты души и неудовлетворения. Будет заполнена душа любовью – все прекрасно, все гладко и сладко. Я вот тоже выпить не отказываюсь, но ведь меру знаю, потому, как люблю свою жену, детей, семью. А любовь плюс достаток, братцы, это цементовка высшей марки. И, слава Богу, если у Сержа родилась крепкая любовь, а не ветреная.
– Попадание в десятку, Сема. Как подумаю,, что, может быть, ее сейчас лапает какой-то мужик –  меня бесит.
–  Успокойся, не гони волну. Там порядочный мужик. Пижоны да подонки на рыбалку в одиночку не ходят.
 – Только это меня и успокаивает.
– К вечеру, я думаю, мы их настигнем,– с уверенностью сказал Семен,– Мы в погоне, торопимся, а они – отдыхают. Рыбалка, костры, уха. Остановки неизбежны. А мы попрем и попрем.
– Как бы где не проскочить мимо их,– с опаской сказал Сергей. 
– До первых щечек пойдем на двух лодках,– сказал Семен,– там на плесе высадимся. Но две, самые большие излучины до щечек, я и Антон срежем по суше. Я эти места хорошо знаю, пешком и по воде трижды ходил. Они же этого делать не станут. Вот мы и выиграем часа три, четыре. Только бы щечки Сержу и Андрею проскочить, не замочиться.
 – Что тебя беспокоит? Вода малая,  я по осени тоже спускался,– сказал Андрей.
– Ничего особенного, только вода после  дождя и снега поднялась. Пороги захмелели, буянят.
– Проскочим, не слабо!
На этом разговор оборвался, друзья подъезжали  к водопаду, где и остановились. Шел восьмой час утра, и солнце, освеженное ночной прохладой, уже бросало косые лучи на прогалины, напоминая о том, что утро в разгаре и чтобы успеть сделать многое, надо торопиться. И молодые люди под веселый лай Рекса, забросив за спины рюкзаки, без промедления углубились в чащу леса, сбивая холодную росу  с низких кустарников, брусники и пожухлых трав. Шли широкой размашистой походкой, чему способствовал легкий уклон, какой ходят бывалые люди, привыкшие к таежным тропам, тяжелым поклажам и свежему воздуху, наполняющему легкие необыкновенной силой, какую неспособен дать воздух городов и поселков. Тишина и безветрие, желтые солнечные блины на полянах, вспыхивающий пожар рябинника и осин, потухающий в глухомани ельника, изумрудная постель брусничника с кровяными островами ягод,  щетинистые заросли болотного багульника, крупная кружевная вязь зарослей бадана, разбросанная по откосам с выходами сланца серо-бордовых оттенков – все это мило и приятно сердцу, и охватившее тебя волнение – слияние с природой, состояние невесомости и полета окрыляют, превращаются в третью силу, которая позволяет без устали шагать и шагать.  Привыкшим к  тяжелой работе старателей, друзьям не составило особого труда, чтобы оказаться у знакомого берега, где все еще были видны отпечатки сапожек Даны,  которые вновь азартно обнюхивал Рекс.
– Полчаса шли,– удовлетворенно сказал Семен, взглянув на часы,– Пятнадцать минут на то, чтобы накачать лодки, надеть пояса. Мы с Антоном  наблюдаем левый берег, Серж и Андрей – правый. Все обнаруженные следы изучать.
Когда лодки спустили на воду, первым свое место занял Рекс. Он перемахнул через борт и уселся посередине судна, нетерпеливо поскуливая. За ним последовали “детективы”, и флотилия отчалила от берега.

21.

– Станислав, вы верите в неизбежность?– спросила Дана, когда они заканчивали ужин и сидели у костра, наслаждаясь тихой сухой ночью под глазастым небом.
– В неизбежность чего – встречи или вообще в неизбежность?– откликнулся Стас, обрадованный вопросом, который показался ему интересным.
– И то, и другое, – Дана пытливо устремила взгляд на Стаса, в зрачках которого плясали огни костра.
– Верю, моя  милая Дана, и очень! – с жаром ответил он.
– Как вы верите, можете пояснить?
– Постараюсь,– задумался Стас,– но не в двух словах.
– Вы говорите, я слушаю,– Дане хотелось, чтобы он говорил и говорил, но одновременно знал, что его голос необычная музыка, написанная неизвестным, но талантливым композитором специально для нее. Она очень рада тому, что у них снова ночь на двоих и обстоятельства, которые возникли и есть– сама неизбежность подольше быть  с ним, неизбежность желанная.
– Неизбежность – это такая штука…Это, наверно, сродни судьбе. Во всяком случае, объяснить это явление, если отойти  от  обычного  толкования, очень сложно. Можно ли объяснить неизбежностью нашу здесь ночевку? Мы должны были в эти минуты шагать по городу, подходить к твоему дому и расстаться. Но топляк, на который мы напоролись и проткнули лодку, как бы подстерегал нас и отвел расставание на целые сутки.
– Вы огорчены?
– Нисколько. Но виноваты мы сами. Увлеклись беседой, я потерял бдительность – результат плачевный. Но не будем огорчаться. Топляк  стал нашей находкой, потому что мне и вам не хотелось покидать райского местечка. Я бы с удовольствием остался там еще на одну ночевку, что мы всегда делали с Денисом.
– У меня такое же настроение. А город – пусть его еще долго не будет видно за деревьями,– мило улыбаясь Стасу, сказала Дана. Идти в пустую, хотя и в любимую квартиру, оставив на улице такого человека, ей не хотелось,  зная, что  после  минуты расставания он будет потерян. Прокол же лодки таким естественным образом продлил их встречу на  целые  сутки, Поистине подарок  судьбы!– Все прекрасно, не будем огорчаться.
– Надо же, всего два дня назад мы не подозревали о существовании друг друга. Сейчас стали друзья на всю оставшуюся жизнь. Наши дороги сошлись благодаря тому, что мы романтики. С юных лет я стремился угадать свое будущее и был отчаянным мечтателем. Но, как ни странно, до конца никто не знает своей мечты, в точности не может описать ее. Она является к нам как прекрасный сон, который невозможно рассказать из-за множества фантастических сцен. Связь мечтаний с реальностью неуловима, как неуловимы пузырьки газа на стенках бокала, наполненного минеральной водой: тронь пузырек, и он разобьется, исчезнет, не вызывая ни в ком сожаления. Но мы мечтаем каждый по-своему,  неизвестность манит нас, а потом  удивляет и поражает.
– Почему неизвестность, Станислав? Мы же говорили  о неизбежности. Неизвестность – это понятно. Она бывает пугающей и таинственной. Неизвестность судьбы – это одно, а неизбежность – другое. Неизбежность – это как весна, как лопающиеся почки, как расцветание подснежников, и неизбежность встречи,– Дана хотела добавить и любви, но побоялась откровения, хотя и так им теперь понятно, что с ними происходит. Пусть лучше это будет не высказано, останется в неизвестности.
– Я хочу продолжить  образ с весной и почкой. Да, почка лопнет, как 
только подуют страсти ветры. Эти ветры уже дуют и вот-вот превратятся в  ураган! 
Дана молчала, сидела на спальнике с закрытыми глазами и ждала приближения урагана. Она его теперь не боялась и знала, что этот ураган не сегодня, так завтра унесет  в созданный ею мир грез и мечтаний, с ней произойдет то неизбежное, что должно произойти, и совершит его тот, о ком она мечтала. Единственное, о чем она  может сожалеть, так это то, что неизбежное совершится на пустынном бреге, что тут поделаешь. Она не может допустить того, чтобы ураган пронесся мимо.
Ураган налетел. Сбил, распростер, наполнил чувствами, о которых она лишь смутно  догадывалась и уже частично испытала прошлой ночью и которых ей теперь постоянно не хватает. Его губы и руки! Они волшебные и знают прекрасную сказку, которую не знает она, и рассказывают ей. Она слушает и шепчет: “ Милый мой Стасик, ты создан для меня, целуй, целуй меня крепче, долго, бесконечно, чтобы хватило на всю жизнь. Целуй меня всю, я твоя, делай со мной все, что хочешь”.
Она чувствовала, что слабеет под напором его ласк и поцелуев, и наступил  момент, когда  была готова впустить его в себя, не в  состоянии что-либо говорить или шептать. Но это был лишь один миг, миг падающей звезды, и он промелькнул, желание не было загадано: она почувствовала нечто огненное у себя на обнаженном теле, а поняв, что это, испугалась и поняла, что впустить в себя это огненное, обжигающее  еще не готова.  Перед глазами встала   бабушка с немым укором в глазах, протестующем  против неверного поступка внучки.
Появление дорогого образа стало тем реальным действием бабушки, обещавшей и на том  свете  беспокоиться за судьбу  любимой внучки. Ее образ не испугал, а только позволил выйти из бури страсти. Но другой образ, безликий, но по всему демонический, заставил похолодеть, отшатнуться от презрительного вопля: “Вот ты и стала падшей девкой!”
– Нет, не надо, я не падшая! – в отчаянии воскликнула она, готовая броситься в темноту ночи, чтобы спрятать в ней свое полуобнаженное тело, но крепкие руки удержали ее на месте.
– Дана, прости, я потерял над собой контроль!– взмолился он.– Я не должен был…Я сейчас приведу себя в порядок.–…Низкий боккаччовский персонаж, пижон, она же девственница! И где собрался, на спальнике не первой свежести, под открытым небом  и в холодную ночь! Хам и скотина!
Стас стремительно вскочил, натянул на себя брюки и пропал в темноте. Костер догорал, бросая вокруг слабые отсветы, и девушке не было видно, где находится ее спутник.
Брянцев не приходил долго. Дана замерзла и залезла в спальник. Ее не переставали беспокоить недавняя бурная его и ее страсть – в себе она уверена, у нее  это не минутное, а  глубокое, искреннее чувство. Каково оно у Стасика: порыв, утоление страсти  и охлаждение? Пусть даже сильное чувство, но  ведь он не свободен, у него жена. Зачем же расслабилась, позволила приблизиться и проникнуть к самому сердцу. Следовало бы нырнуть в мешок до того, как налетел ураган,   не поставила бы в неловкое положения себя и Стасика. Но что ж теперь поделаешь: она хотела близости, хотела, но просто не решилась, страх перед неизведанным оказался пока сильнее желания. И эта полевая обстановка никак не входила в  представление о близости с первым мужчиной. Пусть простит  Стасик, где же он, почему так долго не является, ведь никакой обиды на него нет. Он должен понять и ее. Завтра при  расставании она пригласит его в гости, и будет ждать  каждый вечер, каждый час. Он придет и тогда...
– Стасик, милый, где же  ты? Иди сюда, ко мне,– позвала Дана,– не казни себя, ты ни в чем не виноват.
Дана прислушалась, но ответа не последовало. Она хотела вылезти из спальника и пойти разыскать своего спасителя. Но набежавшие облака плотно закрыли  яичного цвета луну, сделалось темно, хоть   глаз коли, и девушка притихла, мысли  стали путаться в дреме, и вскоре она унеслась в мир грез.

Брянцев заклеил лодку припасенным на всякий случай “Моментом”. В прочности не сомневался, сделал все по инструкции, почти сутки клейка выдерживалась, так что все должно быть в порядке. В полдень принялись за сборы. Стас ни словом, ни намеком не напоминал о вчерашнем, был очень внимателен и ласков с Даной, только взгляд его стал как бы с грустинкой. Дана заметила, огорчилась, но  не стала расспрашивать, а только загадочно улыбалась на его вопросительный взгляд. Иногда она протягивала к нему руку и трогала теперь уже не колючую, а курчавую растительность на его подбородке. Борода шла Стасу. Исключительно. Она прекрасно контрастировала со светлой бронзой лица, живыми серыми глазами, высоким открытым лбом и светлой  акварелью волос. Эти обычные краски, собранные на милом лице дорогого ей человека, каким еще никто для нее не был, кроме бабушки, казались необычайными, вызывали счастливую и загадочную улыбку.
– Стасик, а почему ты не носишь бороды,– спросила она, несколько смущаясь от обращения к нему в первом лице, хотя она его уже так называла в те незабываемые минуты, когда он осыпал ее поцелуями.– Тебе она очень к лицу.
– Я носил, а теперь только в отпуске. На большой срок не хватает терпения. На фабрике частенько приходится бывать в пыльных местах, респиратор надо надевать, а борода мешает. Пылится, потом ее  не отмоешь. Мне тоже нравится моя борода.
– Она  шелковая.
– Примерно,– улыбаясь, отвечал Стас, упаковывая вещи.– Но мне больше нравятся твои пышные волосы, я бы так и окунался в них, не говоря о твоих потрясающих глазах. Мне это следовало сказать давно, но я боялся себя.
–  А я не боялась. И не боюсь, потому я первая сказала тебе об этом. 
– Но первый поцелуй был за мной! – многозначительно сказал Стас.– Я готов в путь. Термос полон чая. Я доверяю его тебе. Если ничего  с нами не случится – одна-две короткие остановки в пути, и прибудем в город в сумерках.
– Я так и хотела. Я живу в старом  квартале, недалеко от набережной, но все равно не хотелось бы в таком виде оказаться на людях.
– У тебя  вид путешественницы. 
– Лягушки-путешественницы,– иронически заметила Дана.– В сапожках, в кожаной куртке и в рваных колготках. И в модном шерстяном платье. Что-то не встречала я туриста в этакой экипировке.
– Ах, вот что тебя беспокоит. Ерунда. Ночью никто ничего не заметит. Но в следующий раз будешь настоящей туристкой, в кроссовках, штормовке и с фотокамерой в руках. 
– Согласно, но когда это будут?
– Следующим летом,– сказал Стас, взваливая на себя  рюкзак. Направляясь по крутому склону к реке, которая шумела в нескольких десятках метров за стеной густой поросли молодого сосняка, который надежно скрыл их вчера от постороннего глаза.

22.
  
В дверь звонили настойчиво.
Кто же это может быть? Дана сжалась от страха.
Это милиция, за мной! Они следили за квартирой, ждали, когда явлюсь, чтобы без хлопот взять тепленькую.
Неужели Станислав оказался не прав в своем предположении благополучного исхода с молодым человеком? Как она не хотела  отпускать его от себя! Ну  что ж, придется  отвечать за свое преступление.
Может быть, это совсем не милиция, а он? Тот высокий брюнет с голубыми глазами? Он опоздал, у нее теперь есть Станислав, он обещал к ней  прийти, как только сможет. Возможно,  завтра. Устраивает ли ее перспектива любовницы? Она еще над этим не думала. А звонки продолжаются.
Красавчик тоже мог узнать  адрес и ждать возвращения.
Третьего  столкновения не произойдет, она ни за что не откроет двери. Но как узнать, кто звонит? Почему в двери нет глазка? Она на цыпочках прошла по коридору, стремясь не скрипеть половицами, но как ни старалась, все же наступила на самое скрипучее место, замерла, потом сделала два последних шага и очутилась у двери, припала ухом в надежде расслышать что-то и понять, кто там. От резкого звонка она вздрогнула, толкнула дверь и услышала легкий смешок.
– Дана, милая, это я, Станислав, открывай!– услышала она громкий, внятный шепот.
Она вскрикнула и судорожно нажала на собачку замка, дверь распахнулась, и ничего  не  понимая, девушка упала в его объятия.
Он подхватил ее, перешагнул через порог, одетый в то же рыбацкое снаряжение с рюкзаком за плечами.

Она забыла, что на ней нет ничего, кроме широкого махрового полотенца, в  которое она любила заворачиваться после горячей ванны, забыла, что оказалась перед Стасиком с обнаженной розовой грудью и шоколадными торчащими сосками. Но он все видел, а потому подхватил ее на руки и уткнулся лицом в грудь, ногой захлопывая за собой дверь с  английским  замком.
– У нас все само собой решилось, милая Дана! – сказал Стас, задыхаясь от прилива чувств, осыпая ее горячими страстными поцелуями. Она трепетала от поцелуев, от того, что он держал ее на руках, но больше всего от его таинственных слов: “У нас все само собой  решилось…” Эта фраза  звенела в ушах.
– Что решилось, Станислав?– немедленно спросила она, как только губы ее освободились.
Но он, восторженный, опустился на корточки, кладя ее на колени и продолжая осыпать  поцелуями, не давая ей опомниться  и понять всего того, что происходит. Наконец, он заговорил:
– Как сильно внезапное известие! – воскликнул он.– Ты сейчас это почувствуешь.
– Что же случилось, не томи, говори быстрее!
– Случилось то, что должно было случиться! Я смутно подозревал измену. Она установлена мной лично. Я свободен. Я свободен для тебя!
– Как, тебе изменила жена? Ты застал ее с любовником? –  ужаснулась Дана, и слезы страха навернулись в широко раскрытых глазах. Она вдруг встрепенулась, вспомнив, что перед Станиславом лишь завернутая полотенцем, порываясь освободиться из его объятий. Но он удержал ее.
– Да, я застал в своей квартире  любовника. Если бы я не встретил тебя, наверняка бы не сдержался. Но ты меня остановила, и все решилось. Теперь я твой, а ты – моя! Ты знаешь, словно чугунные ступы были на сердце и на душе. Теперь они сняты!
– Как это случилось? – воскликнула Дана, и скупые слезинки побежали по  щекам. Но это не были слезы радости за свое и его будущее счастье, а скорее за боль, которую получил от предательства  Стасик, за его поруганное самолюбие, за  фальшивую любовь этой женщины к такому замечательному человеку, каким был Станислав.
  Он понял природу слезинок и осушил их губами, ничего не говоря, понес ее в комнату и опустил на диван, затем вернулся назад, снял с себя рюкзак, штормовку, сапоги, вернулся и увидел Дану сидящей на диване, одетой в яркий голубой халат, украшенный белоснежными кружевами на бортах, которые лишь слегка прикрывали  девичью грудь. Стас  смотрел, как холмики вздымаются и оседают от глубоких вздохов. Опустившись на колено, он прильнул губами к  обнаженному телу. Из уст девушки вырвался стон.                     
– Стасик, милый, прими душ, я тебя умоляю, – она дрожала всем телом.
Он лихорадочно отстранился от нее, вскочил с колен и бросился в ванную. Через минуту Дана услышала, как заплескался поток воды за дверью, как зафыркал, отдуваясь  от воды ее самый дорогой и любимый человек на свете. Окинув взглядом уютную гостиную, заставленную книжными полками, диваном у глухой стены, где висел красивой расцветки ковер, старомодной тумбочкой с телевизором, бабушкиными любимыми статуэтками на нем,  креслами, в которых она любила сидеть читая, прошла в спальню, зажгла ночной фонарь и разобрала постель. И только успела юркнуть под одеяло, как  дверь ванной  распахнулась и, укутанный в широкое махровое полотенце, в спальню шагнул Станислав. Через секунду он очутился рядом с Даной, которая укрылась с головой. Он действовал по-прежнему нежно, но на этот раз настойчиво. Их обнаженные тела  соприкасались и дрожали. Обжигали его губы, его тело, его руки, летающие по всем заветным уголкам упругого девичьего тела. Она с благодарностью принимала все его движения, и все же со страхом ждала начала главного, шепча его имя и слыша в ответ свое. Как должно быть приятно это главное, если и сейчас так упоительно хорошо от сознания, что это вот-вот начнется, и ничего  больше нет на свете кроме нее и него, а также того  зовущего желания, до сегодняшнего момента запретного.
И все было. И у нее, и у него.  Он получил  больше, чем она, так как уловил момент ее безобидной боли. Обезумев от сознания своего первенства,  уже не мог ощущать себя, а ощущал только ее трепетное тело, безумно нежное и сладкое, испытывая самое великое наслаждение из великих, что мог дать человеку Всевышний.

Этой ночью Стас больше не мог позволить  нового наслаждения, боясь утопить в  новой  страсти первоначальную гамму ощущений, хотя она ласкалась к нему, звала. Он  объяснил  причину своей сдержанности  и тут же получил в благодарность  нежные поцелуи. В то же время она ждала от него древнейших, как мир, слов. Она хотела их слышать и даже несколько разочаровалась от его молчания. И хотя он говорил эти слова поцелуями, все же очень хотелось слышать звучание их в его устах. И они прозвучали:
– Я люблю тебя, Дана!
– Как я ждала этих слов, мой любимый Стасик! Повтори еще.
– Я люблю тебя, Дана. Люблю!
– Какие необыкновенные слова…Что с нами происходит!
– Мы любим открыто, искренне.
– Меня бросает в жар, когда я подумаю, что этого могло бы и не случиться, ты мог навсегда уйти.
– О чем  ты, Дана?
– Я о твоей жене. Мне страшно представить, что могло бы произойти с тобой после того, как в порыве ревности ты…
– Ревности не было, моя нежность, потому что в квартиру я вошел с тобой, ты оберегала меня. Дверь я открыл своим ключом, включил свет в коридоре и сразу увидел  чужие модельные туфли. Куртку и фуражку. Квартирка моя маленькая, все как на ладони. Я все еще стоял в коридоре, соображая, что бы это могло означать,  и тут ко мне вышла отнюдь не встревоженная жена в накинутом на плечи халате. Я бы сказал, надменная.
– Ты вернулся не вовремя. Твое место занято,– сказала она хладнокровно.
– Я все понял,– сказал я.– Не буду мешать.– Я повернулся и спокойно открыл дверь. Она засмеялась. И я вышел. Вот и вся история. К счастью, у нас нет детей.
– Но почему она засмеялась?
– Она поняла, что у меня есть ты. Я ведь тоже  не чист перед нею. Так что мы  квиты.
– Но между нами ничего не состоялось:  ты пошел домой, хотя я приглашала тебя провести эту ночь со мной.
– Между нами все состоялось, любовь моя. Человек такая натура, что всегда хочет быть правым.
– Во всем виновата я.
– Ты виновата в том, что не пролилась кровь. Если бы я тебя не встретил и застал в своей постели мужика…
– Не могу тебя представить жестоким человеком.
– Это не жестокость, это иное. Как на войне. Перед тобой враг, и ты его должен убить, иначе убьет он. Когда касается сердечных дел, предательства, человек резко меняется и осуждать за его поступки нельзя. Во всяком случае, найти истину сложно. Взаимоотношение супругов – задача с тремя неизвестными, тайна двоих. В этом и заключается нравственная чистота брака, его целомудрие. Но если тайна не оберегается и выходит за стены спальни, то это уже безнравственно и ни к чему хорошему не приводит. Самая первая причина разрушения тайны – охлаждение супругов, нелюбовь.
Три года назад у нас на фабрике работал флотатором Студеникин Иван. Мужик крепкий, неброской внешности, спокойный. Он не был мне другом, но я хорошо его знал. Старше меня, женат, нормальный компанейский мужик. Любил рыбалку, тайгу и никогда не выказывал своих отрицательных эмоций. Не был  замечен в жадности, жестокости, завистливости. Но женат  был второй раз, от первого брака осталась дочь. Не пожилось…Не будем судить, кто прав, а кто виноват. Виновато одно обстоятельство: они не любили друг друга, потому даже дочь не  смогла удержать их от развода.
Все знали, что вторую свою жену Иван обожал, носил на руках, ничего не жалел для нее. Он был счастлив с ней. И вот однажды он и она исчезли.
– Что же произошло? – прошептала Дана.– Если ты знаешь, продолжай рассказ, но прежде отвернись, я встану и поставлю чай. Ведь мы проголодались, не правда ли?
Эта невинная просьба еще раз сказала ему о глубоком   нравственном воспитании Даны, заставила Стаса вспомнить  первую ночь с Наташей. Необыкновенную, потому что он любил свою невесту, но она вела себя совсем иначе, чем Дана. Наташа выглядела опытной обольстительницей, не стесняющейся своей наготы. Эротика для нее стала неким искусством. Он помнит, как Наташа грациозно прошлась по освещенной комнате, чувственно виляя бедрами, включила  магнитофон, из которого полилась вялая, нестройная музыка, заглушаемая звуками поцелуев, вздохов и сексуальных вскриков. Тогда он лишь поморщился от присутствия посторонних голосов и был несколько уязвлен тем, что он, по-видимому, недостаточно возбуждает ее, и эта вульгарная музыка служит  в качестве допинга. Он попросил убрать невнятный шум магнитофона, но Наташа, смеясь, принялась целовать будущего  мужа, он сдался, окунувшись с головой в ее ласки.
Стас не был новичком в сексе, как и Наташа, и его  не могло шокировать такое поведение случайной или временной партнерши. Но Наташа его невеста! Они собирались пожениться. Острое чувство  ревности к хаосу магнитофонных голосов тогда впервые зародилось в нем, хотя  понимал:  ревность смешна. Но она жила в нем. Стас сам хорошо играл на гитаре, пел романсы о любви. Восторгаясь  талантом музыканта и певца,  возбуждаясь от  спетых любовных песен, она буквально подминала его под себя. Это льстило Стасу. Но ей все же  не хватало тех сексуальных звуков, воспроизводимых на  магнитной ленте. Однажды он узнал свой и ее голоса, изуродованные экстатическими взрывами на едва слышном фоне музыки Юрия Антонова. Это открытие одновременно поразило и огорчило.
“Уже сейчас, после года совместной жизни, ей нужен допинг. Мы молоды и страстны, не растратили чувств в бытовых дрязгах,– думал он,– а что потребуется через несколько лет? Присутствие другого мужика или второй пары в соседней комнате с открытыми дверями?”
Наташа любила слушать и рассказывать анекдоты на сексуальные темы, смотреть эротические фильмы, хлынувшие на экраны телевизоров. Срочно купила видеомагнитофон и охотилась за порнокассетами. В постели  была разная: то  нежной и кроткой, то грубой и вульгарной, то страстной и ненасытной. Стасу иногда казалось, что она никогда не насытится. Но в  настроении бывали  перемены:  Наташа вела себя холодно и безразлично к сексуальным  играм, с трудом исполняя супружеские обязанности. У Стаса рождались  различные подозрения,  но он не опускался до слежки  за ней, пытался лишь выяснить причину плохого настроения. Она отшучивалась.
– Никаких проблем, Стасик, просто притупились половые инстинкты.
Да, к тому времени слово “любовь” исчезла из ее лексики, укрепилось убеждение в том, что мужчину и женщину удерживает постель, а продолжительность совместной жизни определяет, насколько сладостен этот процесс, насколько воспоминание о нем и жажда его сильны или слабы, а чувства здесь ни при чем. С каждым разом, когда у них возникали разговоры на любовную тему, это походило на продолжение начавшегося накануне диалога. Наташа была верна своему взгляду.
– Дело в том, мой милый, что чувства способны улетучиваться, а страсть остается. Если тебе удобно свои желания называть любовью, называй, я не возражаю, это благопристойно,– говорила она и злила Стаса. Он, правда, находил, что в чем-то Наташа права. – Ты меня упрекаешь в сексуальной извращенности за стремление смотреть порнофильмы, а сам любишь меня страстную, ненасытную.
– Да, это так,  я не скрываю своего  отношения к твоему хобби. Это своего рода наркомания, не так ли?  Посмотрела один фильм– возбудилась сильнее обычного, и тебя  назавтра тянет все это повторить, увидеть более изощренный секс.
– Что из этого, я удовлетворяюсь  с тобой, а не бегу на улицу.
– Как знать, пока не бежишь,– он явно нервничал, хотя говорил без надрыва в голосе, старался показать себя хладнокровным и рассудительным,  она же всегда иронически настроена и на последнюю реплику ответила доброй порцией ехидства.
– Это-то тебя беспокоит больше всего, как собственника. Но если ты собственник, то не забывай о рынке. Любовь тоже подвластна конъюнктуре. Но ты, я вижу, шокирован.– Наташа состроила мину удивления.
– Любовь – дело двоих, и никакой строй, никакая власть не может влезть в отношения  между влюбленными. Если  любовь настоящая, ее не купишь и не продашь, и рынок здесь ни при чем. Если он есть, то это не значит, что пришла эра вседозволенного секса. Любовь либо есть, либо ее просто нет.
– То, о чем ты говоришь, ко мне не относится,– бесстрастно отвечала Наташа.– Я не свидетель, как жили и любили наши революционные предки, но судя по киноискусству, большевики вообще отвергали любовь: что ни фильм, то грязные, рваные бушлаты, телогрейки, зипуны всякие. Нищета и убогость, грязные небритые полупьяные, полубезумные рожи. В литературе любовь тоже лишь побочное течение сюжета, а главное –  работа да защита отечества: смерть и кровь. Возьмешь такую книгу, пару страниц прочтешь, и скулы сводит от тоски.
– Вот видишь – потеплело. Нет любви – все  серо, есть она – все вокруг сияет. Любовь – главное из главных. Если люди перестанут любить, они превратятся в скотов. Вот тогда катастрофа.
– В чем же тогда я прегрешила, если с упоением смотрю фильмы о любви.
– Порнофильмы, а это не одно и тоже. Они тебя искусственно возбуждают, ты теряешь свое лицо, превращаешься в эротоманку.
– Лучше быть эротоманкой, чем садистом.
– Кого ты имеешь в виду? Я тебя не понимаю.
– Если я смотрю с упоением сексуальные видики, то ты с удовольствием смотришь ужасы и супербоевики, где насилие подавляется насилием, где хрустят кости, льется кровь, где мордобой и извращенное убийство считается юмором. Если я смотрю, как на экране люди трахаются, и тем самым превращаюсь в эротоманку, то почему я не могу сказать, что и ты, смотря как совершаются безумные акты жестокого насилия, не превращаешься в садиста?
– Интересная мысль!– воскликнул Стас,– но разве я стал грубее  в  обращении с тобой, я приношу тебе телесную боль?
– Пока я этого сказать не могу. Но я убеждена, что кровавая одиссея, льющаяся на молодых людей с экранов, калечит их души, а государство становится соучастником их будущих преступлений.
Стас не мог не признать  ее правоту в данном вопросе. Их разговор напоминал разборку поссорившихся людей, стремившихся доказать свою правоту, хотя никакой ссоры не было. Но атмосфера чувствовалась предгрозовая. Наташу он всегда считал умной женщиной, одно из тех достоинств, за которое  полюбил ее, а еще за многогранность  характера, за начитанность. Она имела свои суждения  по многим вопросам и всегда являлась интересным собеседником.
– Ты слышал, наверное, ехидное замечание западников по поводу нашего мультика о колобке, мол, это супержестокий мультик.– Наташа сделала паузу, ожидая подтверждения или отрицания Стаса, и, не дождавшись, продолжила.– Я в детстве не раз слышала эту сказку, но особой жалости к колобку никогда не испытывала, когда его, наконец, съедала лиса. Я знала, что колобок предназначен для еды, и мне просто было досадно, что он достался хитрой лисе, а не дедушке с бабушкой.– Наташа говорила мягким и проникновенным голосом, как добрый старый педагог, но вот интонации ее приобрели жесткие нотки.– Но когда я смотрю красочные мультики Диснея, нашпигованные бандитами, громилами, грабителями и обманщиками, меня берет оторопь: на чем же воспитываются современные дети!? И мой ребенок, если он появится на свет, тоже  будет смотреть диснеевские развлекалочки. Почти с пеленок таким искусством закладывается сладость расправы, что в корне отрицает мораль человечества. Показывать такие мультики так же нельзя, как скажем сексуальные мультики, специально сделанные для детей. Но умный мультик о детской любви был бы гораздо безобиднее, чем диснеевский о грабителях, потому что сексуальные инстинкты заложены в нас  от природы, они не преследуются законом, убийства же и насилие преследуются в любом государстве. В  худшем варианте я могу изменить тебе. Только и всего. Ты же можешь меня за это убить. Кто совершит большее зло, ты или я?
Станислав чувствовал себя, как обезоруженный гладиатор. Он только   и мог сказать:
– Не давай повода к убийству.
– Это другой вопрос – нравственный. Нравственное преступление и уголовное. Какое перетянет весы? Так-то, милый, у тебя нет ответа…

Голос Даны прервал  воспоминания Стаса.
– Станислав, подавать в постель или ты встанешь к столу?
Стас очнулся, неприятное состояние сковало его. Он с трудом собрался и с непринужденной веселостью, как ему казалось, громко сказал:
– Я встану, нежность моя. Только вот накину  на себя  что-нибудь.
“Ничто не проходит бесследно,– думал Стас словами известного поэта, отыскивая в сумраке одежду.– Наташка, бестия, права. Пролилась бы кровь за измену. Не знаю чья, но могла бы пролиться. Уголовка. В порыве ревности  мог и ожесточиться, не окажись Даны”.
Он накинул рубашку, шлепая босиком, щурясь от яркого света, предстал перед Даной. На массивном старинной работы столе красовалась нераспечатанная бутылка коньяка,  на блюде мелко нарезан черствый хлеб. Колбаса, сыр. Стояли рюмки, и курился паром чайник, от которого исходил приятный запах свежезаваренного чая.
Дана улыбнулась Стасу.
– Извини, но это все, что нашлось в холодильнике. Прошу.
– Это превосходно, моя нежность, это чудесно, целое богатство! – шумел Стас, все еще не отделавшийся от того неприятного состояния, в каком оказался, вспоминая споры с Наташей. Он сел на стул, мельком окинул убранство кухни, где кроме стола, двух стульев, газовой плиты стоял резной шкаф, отделанный под красное дерево, и взял бутылку молдавского коньяка.
    – Еще из бабушкиных запасов. Настоящий, не нынешний суррогат,– пояснила Дана.– Эту бутылку она мне завещала распить в мой самый счастливый день. Так что откупоривай.
– Дана, я не нахожу слов! Это и мой самый счастливый день. Ты веришь в мою искренность?
– Конечно! 
– Тогда я вновь скажу тебе самую древнюю и самую свежую фразу: я  тебя очень люблю, Дана!– Он поставил на стол бутылку, встал  и обнял ее, прижимая к широкой обнаженной груди.
– Я всегда жду от тебя этих слов!– Дана закрыла глаза, привлекая к себе его разгоряченное сильное тело.– И я тебя очень люблю, мой Станислав!
 Ее слова потонули в долгом нежном поцелуе, от которого у Даны закружилась  голова и сердце забилось, подхлестнутое горячей волной, исходящей снизу. Не хотелось отрываться друг от друга, а наслаждаться тем необъяснимо сладостным томлением, какое рождает только любовь.
– Мой милый, я прошу тебя, не будем больше здесь. Тут священнодействовала моя  бабушка.  Я не могу от тебя оторваться, это должен сделать ты, потому что сильнее меня духом. Я сяду рядом,  и ты разольешь коньяк. 
– Я посажу тебя на колени.
– Но тебе будет трудно с собой справиться.
– Зато приятно чувствовать себя сильнейшим в мире мужчиной,– и он, опустившись на стул, повлек за собой и усадил Дану на нагие колени. Из  бутылки заструился в рюмки коньяк, и, счастливые, они подняли их, не сговариваясь, дружно сказав:
– За наш самый счастливый день!
Коньяк оказался превосходным. Опьяненные крепким напитком,  но больше всего любовью, с аппетитом, присущим молодым людям, они набросились на еду, дополненную из торбы малосоленым хариусом. Все казалось необыкновенно вкусным. И это была истина, ибо дважды с одинаковой силой ничто на свете не повторяется, а первое впечатление остается на всю жизнь. И хотя в будущем их ожидали более обильные и щедрые столы и шумные пиршества, но дороже этого первого застолья в их первую брачную ночь ничего никогда не было.

Дана проснулась первая. Настенные часы показывали девять утра. Стас крепко спал. Она осторожно выскользнула из-под одеяла, накинула халат и на цыпочках направилась принимать душ. К десяти ей надо показаться в музее.
Стас еще спал, когда она привела себя в порядок и на кухне неосторожно громыхнула чайником.
– Алло, доброе утро, мы так не договаривались,– откликнулся  тут же Стас, вставая.
– Добрый день, милый, иди принимай душ, водичка такая приятная, тепленькая, а я быстренько приготовлю чай. Правда, к чаю ничего нет.
– Как ничего нет,– кричал Стас, обливаясь холодной водой.– В рюкзаке есть сгущенка, крекер, а в торбе хариус.
 На плите уже пыхтел чайник, когда Стас вышел из ванной. Он принес свои  припасы, которых оказалось прилично.
– Станислав, я боюсь показываться в музее,– сказала Дана, разливая чай по чашкам.– Что скажут мои сотрудники?
– Мы же с тобой уже договорились, – он поцеловал Дану в губы. От него веяло свежестью, уверенностью и бодростью и это состояние невольно передалось девушке.– После чая я сбегаю в музей, выясню, что к чему, и все будет хорошо. Я же тебе говорил, Клара Сергеевна моя старая знакомая, друг семейства Брянцевых.
– Главное, выясни, жив ли тот парень?
– Конечно же, моя милая.
– Откровенно говоря, я боюсь его, Стасик,– сказал Дана, и Стас прочел в ее глазах неподдельный страх.  Если он полагал, что  оградиться от его притязаний будет проще простого, то Дана думала иначе в силу того, что не могла забыть его глаза. Это видение смущало девушку, тревожило. Она боялась их даже теперь, когда Станислав стал ее. Она вообще бы предпочла никогда больше не видеть их наяву, а  только вспоминать, что они подтолкнули развитие всех событий, стали как бы неизбежностью романтического приключения, хотя  на самом деле   выглядело все наоборот, и ее глаза стали предметом мечтаний молодого человека и преследования. 
Брянцев не  подозревал на  сколько глубоко запало в  душу Мотанина очарование  своей  новой  избранницы, и  не  мог  полновесно оценить гнездившееся  беспокойство в  сердце Даны,  но  он,  как  чуткий человек постарался  успокоить девушку и с легкостью обещал взять  на  себя львиную  долю  забот по выяснению  отношений с  молодым  человеком,  если потребуют  обстоятельства. Стас не имел малейшего представления,  какие  шаги  предпринимал несчастный неудачник и уподобился человеку,  вынужденному  двигаться в неизвестной  пещере в полнейшей  темноте,  рискуя  свалиться в  пропасть с   каждым  новым шагом.

23.

Сергея потрясло не столь внезапное появление Наташиного мужа, сколько хладнокровное отношение супругов к свершившемуся.
Женщину застукали в постели с любовником, а она хоть бы что. Внутреннее волнение, конечно, есть, но внешнее! Глаза  как у  невинного  ребенка,  занятого  игрой в  кубики,  но прерванную новой  забавой. Какова выдержка у стервы. Он поспешил убраться восвояси. Чем черт не шутит, вернется с берданкой и угрохает наповал. Сибиряки народ отчаянный. Ванька Студеникин оторвал такой номер, что город говорил о нем целый год. Сергей тогда  служил, но слышал. Этот тоже может замочить. 
А если не вернется, то странно! Даже не поинтересовался, с кем его баба спит. Что в этом кроется? А то и кроется, чтобы вернуться и угробить его из ружья, которое находится в гараже. Сергей знал, что Стас любил Наташу, женился на ней по любви. Два с небольшим года не могли охладить его, и, конечно, тут не может быть и речи об отсутствии ревности. Но почему он даже не заглянул в комнату? Здесь что-то не так.
Сергей, как вор, прошел к машине, огляделся. Улица пустынна. Решил немного отъехать и подождать в салоне, понаблюдать, не появится ли Стас вновь.
Если появится – будет расправа с Наташей. Жаль, конечно, бабу. Предлагал ей на ночь поехать к нему на квартиру, не захотела. Сказала, что Стаса не боится, он ей ничего не сделает, к тому же, вернуться должен дня через три– четыре, не раньше. А он нарисовался сегодня. Что же ему помешало рыбачить. Снег? Ерунда. Сергей терялся в догадках.
 “Пусть,  любовь прошла, – размышлял Сергей,– если она все же была. Наташка сучка. Его не дождалась, выскочила за Стаса и тут же бросилась ему изменять со мной же. Вот колесо! Но разве ревность не вызывает бешенство у мужика, когда   прихватывает жену с любовником в постели? Убийство  в состоянии аффекта, и с убийцы – как с гуся вода. Ничего не пойму. Что он за человек? Почему нарисовался сегодня? Был на Бирюсе, так  утверждала Наташа. Где ж ему еще быть! Но как же мы его не заметили во время поиска Даны?”
Сергея осенила мысль, от которой его бросило в жар.
“А вдруг это он на Бирюсе с Даной? И скрывался!”
Сергей ошалел. Он долго одурело сидел, глядя в темноту ночи, распираемый беззвучной злобой и отчаянием. Потом горько усмехнулся и сказал сам себе:
– Пока я тут с его женой, он там с моей Даной.  Потому-то он с легкостью согласился с изменой жены!
Он еще некоторое время понаблюдал за улицей, провожая взглядом редких прохожих, теша себя надежной, что Стас вернется на разборку с женой, но, увы! Волосок надежды оборвался после часовой отсидки. Он запустил двигатель и поехал к Антону, чтобы рассказать ему, какие  они ослы,  а не сыщики, и поплакаться  в жилетку.

 Стас обещал Дане вернуться через час-полтора. Музей находился недалеко от его квартиры, и он решил на обратном пути зайти, забрать личные вещи, оставить записку. Кроме  книг, он все  оставит Наташе. Жаль только квартиру. Досталась она ему с превеликим трудом.
Клара Сергеевна, к счастью, находилась в своем маленьком кабинете. Войдя, Стас представился.
– Батюшки!– воскликнула Клара,– неужели этот бородач Станислав Брянцев! Ей-ей, тебя не узнать. Встретился бы на улице – ни за что не узнала бы. Как поживаешь, какими судьбами в нашем скромном музее? Да ты садись, не стесняйся.
– Это говорит о том, что старые друзья “часто” встречаются. Я как съехал от своих стариков, так, пожалуй, тебя и не видел?
– После свадьбы виделись всего пару раз, ты прав. Но откуда ты такой весь? – она крутанула рукой, указывая на его  рыбацкую экипировку.– Как поживает твоя Наташа? Я  уж не встречала ее месяца два.
– Поживает нормально, Кларочка. Но не о ней речь. Я действительно только что вернулся с Бирюсы. Вот угощайся,– он вынул из пакета сверток  с рыбой и  опустил на край стола,– отменный хариус, малосольный. Помню, ты его любила.
– Спасибо, Стасик. Твой отец частенько меня баловал. Кстати, я совсем недавно была у твоих стариков. Обижаются, редко заглядываешь.
– Каждую неделю бегать на выселки я не могу, а вот дважды в месяц бываю. Обычно с получки и аванса. Только вот теперь нарушилось все – не знаешь, когда получка, а когда аванс. Вот все и перепуталось. А твои старики как поживают?
– Старички мои, что и твои, стонут, обижаются, что забываем их. Но ничего живут. Я часто тоже не могу у них бывать. Выберусь, так всех обойду. И своих, и твоих. Так что ты хотел мне сказать?
– Не знаю, с чего начать. Словом, вам нечего беспокоиться за судьбу Даны Новиковой, она в надежных руках.
– Что ты говоришь? – испугалась Клара Сергеевна.– Откуда ты взял?
– Я ее спас от гибели. Сейчас она находится у себя дома и боится показываться  тебе на глаза.
– Бедная моя девочка!– воскликнула Клара Сергеевна.– Как мы за нее все переживаем. Но расскажи, что же произошло с ней, как она оказалась в тайге?
– Надеюсь, некий молодой человек с голубыми глазами вам знаком?
– Да, если это он, красивый, вежливый молодой джентльмен. Он приходил с букетом роз для Даны. Его зовут Сергеем, он старатель…
– Вот как! – в свою очередь воскликнул Стас.– Ну и дела. Я его знаю. Он дружил с Наташей со школы. Неужели ты этого не знала? Так вот, этот молодой джентльмен накануне увидел в автобусе Дану, за хамство и грубость в обращении с ней получил заслуженную оплеуху. Это похоже на Дану, ты согласна? И   в день ее исчезновения решил с ней познакомиться. Улучив минуту, когда музей опустел, он очутился возле Даны, а та, испугавшись, помня отпущенную оплеуху в автобусе, решила, что он пришел с ней рассчитаться. Дана попыталась уйти, но парень схватил ее за руку. Случилось так, что оба   упали  на пол, в руках у Даны оказался  металлический кубок, и она огрела его по башке. И правильно сделала. Но бедняжка перепугалась, увидев кровь, вообразила себе, что убила беднягу, и бросилась прятаться в автобус туристов из Залесья, доехала до водопада и, никем не замеченная, вышла из него. Представляешь, что творилось в душе у девушки? Она была страшно напугана…
– Дану заметили, как она выходила из автобуса,– нетерпеливо перебила Клара.– Сергей разыскал человека, который видел ее. Затем организовал поиск Даны, но безуспешно.
– Вот в чем дело! А я то думал, кто же так лихо спускается на лодках по Бирюсе. Я их видел, когда они прошли первые щечки.
– Так что же было дальше, Стасик? Ты ее приютил? Ведь в ту ночь в тайге шел снег.
– Я ее приютил, это верно. Но она едва не погибла, заблудившись в лесу.  Сначала  до нитки вымокла под дождем, а когда пошел снег и опустилась темень, девушка осыпаемая  мокрым снегом, стала выбиваться из сил. Закоченевшую от холода, ее вело провидение к моей палатке, в которой в это время я лежал и дрых без задних ног. Ты представляешь ситуацию! В огромном  холодном лесу,  в темноте она чудом набрела на мою палатку. Как?! Уму непостижимо! Я как представлю ту  жуткую  картину – холодные мурашки по телу забегают!
– Что ты говоришь? Невероятно! – ужаснулась Клара Сергеевна, она побледнела,  представив страшную картину, нарисованную Стасом, не верить которому  не могла.– Бедная девочка могла погибнуть из-за какого-то пижона! То-то он бегал тут на полусогнутых. А мы думали, что он порядочный молодой человек.
–  То, что он  непорядочен, утверждать трудно. У него все по-идиотски получилось, хотя он влюбился в Дану с первого взгляда. Его нелепые попытки познакомиться с девушкой привели к плачевным  результатам. Не будь Дана столь эмоциональна, впечатлительна и фантазерка, все бы обошлось для нее и его иначе. Но, как  она говорит, неизбежность привела ее ко мне.
– Она здорова?
– Да, но Дану сейчас волнуют два обстоятельства: как ей вернуться на работу…
– Да очень просто: мы ее ждем!_ с  жаром  воскликнула Клара, счастливая,  что  все  обошлось  благополучно.
– Второе – жив ли тот молодой человек, которого она вырубила  тяжелым кубком?– Стас весело рассмеялся, Клара ответила ему улыбкой.– Как я не убеждал ее, что крепкие молодцы от  легкого удара кубком не умирают, она все же не до конца мне верит. И коль ты его видела живым и невредимым, я  ей так и передам.
– Бедняжка, как она  натерпелась! А я ведь настаивала на розыске. Звонила самому начальнику милиции.
– Ничего страшного. Правильно, в общем-то, поступила.  Счастье Даны, что она вышла на мою палатку. Ее вел Всевышний.
– Стасик, это действительно страшно. Спасибо тебе за нашу Дану. Я хочу ее немедленно видеть и обнять. Мои девчата тоже. Особенно переживала Лидия Михайловна.
–	Хорошо, я передам вашу просьбу. Разрешите откланяться.

Дана, успокоенная Станиславом, все же с робостью открыла  двери музея. И – о, Боже! Увидела его с букетом алых гвоздик. В конце их маленького холла, обозначенного деревянными резными колоннами,  в двух шагах от места их рукопашной схватки. Он стоял с Кларой Сергеевной и что-то оживленно ей говорил. Тотчас же, как Дана вошла, Сергей пронзил девушку взглядом неотразимых голубых глаз, высокий, стройный, в безукоризненном элегантном черном костюме с бабочкой на белоснежной сорочке. Дана замерла в дверях, не решаясь сделать шаг вперед.
“Зачем Станислав оставил меня одну, я так боялась его встретить, но это произошло. Неужели происшествие продолжается?” – мелькнула неприятная ей мысль.
– Дана, наконец-то ты появилась! – услышала она приветливый голос Клары Сергеевны.– Ну, смелей же!
Она первая бросилась навстречу девушке, подхватила  под руку.
– Здравствуйте, Клара Сергеевна, я, право, смущена, я вам должна все объяснить…
– Здравствуй, милая, ничего не надо объяснять, пройдем ко мне в кабинет, поговорим. Но прежде позволь представить тебе молодого человека. Его зовут Сергеем,– с этими словами Клара подвела девушку к парню с гвоздиками.– Знакомьтесь, молодые люди.
Дана растерянно взглянула на Сергея и, обращаясь к Кларе, довольно снисходительно сказала:
– Мне этот человек доставил массу неприятностей, Клара Сергеевна. Я бы предпочла обойти его стороной.
– Дана, простите меня великодушно! Я виноват перед вами и готов искупить свою вину, – с волнением сказал Сергей, протягивая букет.– Примите  от меня в знак признательности и примирения.
– Что ж, я готова забыть все неприятности, если вы прекратите меня преследовать, чем искупите свою вину. Прощайте, – мягко  и просительно сказала Дана, повернулась и прошла в кабинет заведующей, бросив оттуда несколько тревожный и умоляющий взгляд на незадачливого дарителя гвоздик.
Клара Сергеевна устремилась вслед за девушкой, разведя руками в адрес растерявшегося Сергея.
Лидия Михайловна слышала, как громко хлопнула входная дверь. Направляясь к кабинету директрисы на голос Даны, подойдя к холлу, увидела, что пол перед кабинетом усыпан алыми  брызгами гвоздик.

Сергей никогда  не чувствовал себя так скверно. Словно из него вынули сердце. Если бы нашелся кто-то виновный в его несчастье, он тут же задушил бы собственными руками. Но виноват был он сам, душить следовало его самого. Он шел по улице, натыкаясь на прохожих, забыв о своей машине, серая мгла застилала глаза. Свет ему не мил, а жизнь утратила всякий интерес.
Впервые он понял, как тяжело быть отвергнутым. Та первая любовь к Наташе не в счет: он все же получал от нее удовлетворение до призыва в армию и во время армейского отпуска. Но, главное, была она не такой силы, как теперь к Дане. Та любовь, в общем-то, перегорела, и боли по существу, когда подруга вышла замуж, не испытывал. Досада только, задетое самолюбие. Это же пустяки перед тем, что теперь случилось с ним. Впервые он пожалел тех  страдающих девчонок, которые в прошлом году преследовали его своей любовью, а он смеялся и гнал их после проведенной ночи. Он унижал их, а они прощали его ради одного поцелуя. Таких было двое, девчонки-старшеклассницы. Теперь он сам готов встать перед Даной на колени, умолять  выслушать его покаяние. Он еще раз попытается объясниться с ней, но прежде выяснит, какую роль в ее жизни играет его прежний соперник Стас Брянцев. И если он снова перешел ему дорогу,  Сергей круто посчитается с ним.

Часть вторая

ПОХИЩЕНИЕ

1.
 
Дана Новикова и Станислав Брянцев пребывали в той степени умиротворения, когда для человека теряется ощущение времени. Оно было разделено для них на две части: вместе, то есть рядом, и врозь.  Никакие земные тревоги и радости не касались их, они были просто глухи ко всему окружающему миру и видели, и слышали только друг друга, являясь одним целым. Если они выходили  прогуляться, то старались быть подальше от людской сутолоки, где-нибудь на окраине города или в лесу,  вместе готовили пищу, убирали  квартиру и часто предавались любовным утехам, и только утомленные  поцелуями, они забывались крепким, счастливым, но коротким сном, которого вполне хватало крепкому здоровому организму. 
Станислав все еще находился в отпуске, и ему не обязательно вставать в условленный час, чтобы бежать на работу, но он не хотел нежиться в постели  дольше своей подруги, вскакивал на звон будильника, первый бежал к умывальнику и торопился приготовить завтрак. Ему это было делать приятно. Они пили чай или кофе, и Стас провожал Дану до дверей музея. В ее отсутствие он находил занятие:  то выяснял отношения с Наташей, подавая заявление на развод, то перевозил свои вещи, то готовил отменные обеды и ужины, встречая  Дану у дверей  музея. Дни проходили безмятежно и счастливо.
Сергей не давал о себе знать. Лишь однажды он ворвался в эти медовые дни, чтобы выяснить отношение между Даной и  Стасом. Спустя несколько дней после возвращения Даны на работу, он появился у дверей музея в конце дня. Дана видела, как Сергей вышел из своей машины и стал прохаживаться возле окон, ожидая ее. Шла третья декада октября, и. несмотря на осеннюю прохладу, он был одет в черный костюм с бабочкой на белой сорочке, в кепке, сдвинутой на левую сторону.
«Однако он выглядит недурно. Но, увы, он опоздал, к тому же груб и  невоспитан»,– отметила Дана и заволновалась, боясь встречи с ним. Она собралась идти за помощью к Кларе Сергеевне, но, как всегда, встречать ее приехал   на своем автомобиле Станислав. Сергей удалился. Дана видела, как он  долго стоял у своей машины на площадке против музея.
– Ты видел Сергея? – нервничая, спросила Дана.
– Да, моя радость,– спокойно ответил Стас.– Тебе не стоит его бояться. Он выяснял наши с тобой отношения.
–  Ты с ним разговаривал?
– Нет, это  видно не вооруженным глазом. Он страдает, но ничем помочь ему  не могу. Я наводил о нем справки на прииске. Вполне положительный парень. Мне его  несколько жаль.
Дане его тоже  жаль, но она промолчала.
Молодые люди попрощались с Кларой Сергеевной, которая была в курсе всех дел, и уехали домой.
«Однако он выглядит недурно»,– снова вспомнилась ей мысль о Сергее, когда они вошли  в свою квартиру. Его образ отчетливо рисовался, когда Дана закрывала глаза. Она отгоняла мысли о нем, проверяла себя, зажмурясь,   улетучится ли его образ, но всякий  раз она видела его высокую фигуру. Ей делалось не по себе, и как только они поужинали, принялась шумно рассказывать Станиславу о посетителях сегодняшнего дня.  Стас внимательно слушал, улыбался  рассказу, ее  приятному грудному голосу, участвуя в  повествовании репликами и  междометиями, и постепенно она избавилась от преследовавшего  образа и успокоилась. Потом ей захотелось увидеть своего Стасика  в таком же безупречном, элегантном черном костюме с бабочкой. Она не знала, как начать разговор, искала повод, чтобы узнать, есть ли у него такой костюм, а затем увидеть его в нем и непременно с бабочкой. Но она боялась насторожить его этим желанием, посеять ревность, потому что Сергея они видели именно в черном костюме с бабочкой.
Все образовалось само собой. На  другой день Станислав принес личные вещи из своей квартиры и  сказал Дане, что они сегодня идут в Русский клуб, в создании которого он принимал участие.
Клуб дважды в неделю арендовал пустующий теперь Дворец культуры «Старатель». В программе вечеров танцы, столики с шампанским и легкие закуски, шумные споры на различные темы, чтение стихов, юморесок, сольное исполнение песен. Случались и дуэты под аккомпанемент любителей–музыкантов на рояле или под гитару. Здесь же  в смежных залах стояли бильярдный, шахматные столы и даже настольный теннис. Выбор  занятий самый разнообразный.  Постепенно внедрились картежные игры на деньги, правда, с весьма ограниченными ставками. Больше всего играли в преферанс, а любителей его оказалось немало, и вокруг играющих всегда  толпились зеваки. Устроители клуба побаивались, как бы эти поначалу безобидные игры не превратились в картежную лихорадку, как  это случилось в тургеневском «Дыме», поэтому кто-то всегда контролировал игры, чтобы они не переходили дозволенных границ и не превращались в промысел.
Желающих посещать вечера оказалось много, и организаторы ввели платный вход для тех, кто не являлся членами клуба.
После ужина Станислав стал готовиться к вечеру, и когда привел  в порядок лицо, волосы, облачился в свой клубный костюм, который  должен быть непременно черный, окликнул Дану, чтобы она оценила его вид. Дана вбежала в комнату и, увидев его впервые столь изысканно  одетым, ахнула. Перед ней стоял благородный, богатырского телосложения красавец с еще короткой, удивительно кудрявой бородой с плавными линиями, выведенными бритвой. Черноугольная, она сливалась с бакенбардами, так же строго подправленными, которые плавно русели и сливались с гладко уложенной копной волос на голове. Серые глаза и  орлиный нос эффектно рисовали его портрет.
– Стасик! Я никогда не видела тебя таким неотразимым! Тебе так нельзя одеваться.
– Почему же!
– Я не уверена, что тобой буду любоваться только я.
– В таком случае, тебя мне надо одевать в мешкотару,– улыбаясь, сказал Стас, – а я, глупец, купил тебе только что вечернее платье. Уверен, что подойдет.
С этими словами он вынул сверток из пакета и передал его Дане, успев поцеловать ее в подставленные губы.
– Как ты решился купить платье без примерки!– воскликнула Дана,– огромное спасибо за заботу, но рисковать…
– Я хотел преподнести сюрприз. И вот он! Примеряй!
Дана быстро прошла в спальню. Через некоторое время она появилась сияющая к терпеливо ожидающему Стасу.
– Стасик, ты просто чудо! Это платье будто на меня сшито! И какая прелесть. У тебя отменный вкус.
Платье было сшито в талию, с отложным воротником, украшенным по краям белоснежной вязью кружев, что  прекрасно освежало грудь и притягивало взгляд. Юбка платья отчетливо рисовала красивые линии бедер девушки, подчеркивала ее грациозную походку.
–Н–да!– воскликнул Стас.– Определенно, тебя нельзя облачать в такое платье: выглядишь  исключительно сексуально, хотя и величественно. Не хватает на груди золотой  цепочки с кулоном. Ты,  моя радость, настоящее яблоко раздора.
– Так, может быть, отложим наш поход в клуб?– смеясь, закружилась счастливая Дана.
– Ни в коем случае. Я не скупой рыцарь и не могу держать в сундуке прекрасную черную жемчужину. Пусть любуются и завидуют!

 				2.

Иван Студеникин по своей  крестьянской закваске никогда не доводил свои дела  до спешки. На все и всегда у него хватало  времени. Крепкие нервы, умение все схватывать на лету позволяли ему  любую работу выполнять добротно и без суетливости. Его трудно вывести из равновесия. Крупного телосложения, он выглядел несколько простоватым, что подтверждали грубые черты лица, рассыпанная веером русая шевелюра, добродушный и звонкий смех физически сильного человека. На фабрике его любили, он помогал любому:  подменял на смене, занимал деньжат, устранял поломки  оборудования вместе со слесарями, хотя будучи старшим флотатором  мог  не лезть  в ремонтные  дела.
Последнее время Иван  стал беспокойным и  задумчивым, словно  решал жизненно  важные  ребусы, но  играл в  молчанку. Никто  не  догадывался,  что тревожила  ненаглядная Арина, а любил он ее страстно и нежно. Носил на руках и все до копейки из своего неплохого заработка тратил на нее. Он не мог понять, отчего стала исходить тревога. Жена  все так же чутка и любвеобильна, даже несколько излишне. Он не мог отнести свое беспокойство на счет того, что от нее в последнее время пахло спиртным. Они любили пиво, и  несколько бутылочек всегда стояли в холодильнике, и  Арина потягивала его в  свое  удовольствие.
 Но тревога не покидала его, напротив, она усилилась после того, как  он несколько раз подряд встретил у своего дома одного молодого, но хлипкого мужика. Раньше этот  тип не встречался. А  тут  раз за  разом, как  по писанному  распорядку. Иван ходил на работу всю эту неделю во вторую смену. В шестнадцать часов он был уже на улице. Спешить не любил. Фабрика на горе, напротив дома, рукой подать, но пока переоденешься, пока с ребятами в цехе перебросишься словом, пока обойдешь все закоулки на  флотации, как раз все в ажуре. А тут стал мешкать. Пора выходить из дому, а что-то не пускает его, держит.  Все возле Арины вьется. Работала она десятидневками  в продуктовом магазине и эту неделю отдыхала.
Ариандра, как она любила себя называть, крутилась возле него, как пушистый ласковый котенок. В ее небольших, но очаровательных карих глазах отражалась сексуальная ненасытность. Она могла быть и вульгарна, и груба в какие-то определенные минуты их близости, и вместе с тем ласкова и нежна, ее гибкое и изящное тело всегда приводило в трепет могучего Ивана. Ему не хотелось покидать своего котенка в разгар дня. Но что поделаешь, работа! Вздыхая, изменяя своей привычке не спешить, торопился к лифту на восьмой этаж и сердился, если он был занят.
В силу своей наблюдательности охотника, он увидел этого мужика три дня назад. И не случайно, видать, попался тот на глаза. Много ходит народу, примелькались, а этот почему-то  выделился по-особому подозрительно. Ничего в нем вроде такого и нет, правда, смазливый, узконосый и глазастый, но худ и невысок – прямая противоположность Ивану.
« Почему он-то запал в голову, какого черта?»– спрашивал себя Иван.
Когда в третий раз Студеникин увидел его в то же время и почти на том же месте с кейсом в руке, заподозрил неладное. В голову полезла всякая чушь. Вчера, после смены, его жена показалась ему излишне возбужденной и внимательной. Пока Иван ужинал, запивал гуляш холодным пивом, она несколько раз торопила его:
– Ванечка, я тебя жду в постельке, поторопись, уже поздно. Не позволяй мне уснуть без твоей ласки.
Иван посмотрел на часы. Заканчивался первый час ночи. Нормально,  как  всегда. Он допил бутылку пива, спросил:
– Котенок, тебе пивка принести? Или ты уже прикладывалась?
– Прикладывалась, но всего лишь два бокала, так что не скупись, тащи,– откликнулась с интересом Арина.
Иван достал еще бутылку из холодильника, откупорил ее, не спеша направился в спальню, где на широкой кровати, освещенная тусклым светом ночника, лежала обнаженная, лишь слегка прикрытая  легким одеялом его ненаглядная женушка. Одного взгляда на нее хватало, чтобы у Ивана заиграла кровь.
– Утоли жажду, котенок,– сказал Иван, торопливо налил жене бокал пива и потянулся за поцелуем, но Арина отстранилась:
– Подожди, Ванечка, дай промочу горло.
 Иван не  настаивал, но уловил, что от нее пахло не только пивом, но промолчал. И пока она, смакуя, пила пиво, он быстро разделся и нырнул к ней под одеяло.
Ее возбуждение, с  каким она набросилась на него, оседлав, несколько озадачило Ивана. Слишком уж загорелась, кстати, вчера тоже. Что же на нее так подействовало? Пиво? Вряд ли. Выпивали они не первый раз, если бы он отсутствовал несколько дней, тогда понятно, изголодалась. Но они все эти дни жили активно, без ограничений.
Иван шел на фабрику и вспоминал все подробности ее поведения и пришел к неожиданному заключению, что ее страсть необычна и что-то за этим кроется. И он подозрительно стал искать причину. «Не связано ли это с незнакомцем, может быть, она маскируется и переигрывает?»
 От шальной мысли у Ивана потемнело в глазах. Он же раздавит этого прыща одной рукой!  Куда  лезет!
Сегодня в середине смены Иван решил сбегать домой, убедится в своих  подозрениях или  рассеять. Лифтом пользоваться не будет, чтоб ни с кем не столкнуться, взлетит на девятый махом. Ключи от квартиры у него в кармане. Правда, Арина иногда имеет дурацкую привычку оставлять свои ключи в замочной скважине, чтобы Иван не открыл снаружи. Ну да у него слух глухариный, услышит все, что ему необходимо.
Работа валилась из рук, он изо всех сил старался подавить волнение, избегал разговоров с рабочими и ждал наступления сумерек. На дворе стоял сентябрь, и к двадцати одному часу окна фабрики потемнели. Пора. Иван пошел к мастеру смены, сказал, что ему надо в медпункт: что-то разболелась голова. Тот кивнул, Иван ушел. Предстояло тайно, через дробилку, проникнуть наружу и также никем  незамеченным вернуться.

Возбуждение  с мужем  у Арины не показное, не наигранное, а настоящее. Ей интересно принимать двух мужчин, улавливать разницу в ощущениях, остроту восприятия любовных утех с мимолетным человеком и с мужем. Она знала, что Иван любит безумно и всегда хочет ее. Но как бы и сколько  ее ни услаждал – ей всегда мало. Она к нему относилась сдержанно, но не давала усомниться  в том, что ошиблась в своем избраннике. Если бы  не его богатырская нерастраченная сила, здоровье, его страстная любовь, благодаря которой он отдавался ей весь, то она вряд ли бы вышла за него замуж. Арина не любила его лицо – грубо вырубленное небрежной рукой заурядного скульптора, но его богатырская фигура компенсировала этот недостаток, она не могла дождаться от него остроумной шутки, но его руки творили чудеса с ее телом, а губы находили такие чувствительные места, что она была в восторге.  Но всего этого ей мало. Она намеренно выбрала в любовники этого хилого, но симпатичного мужика. Он имел интеллигентный вид, живой  и веселый нрав, обладал хорошими манерами. И, как  предполагала, оказался не в меру  сексуально извращенным, с довольно слабой потенцией. Она воображала нового своего любовника мужем, а мужа – любовником, пришедшим к  ней на ночь. И была в восторге от своего изобретения,  испытывая как в первом, так и во втором случае потрясающее удовлетворение от страсти, которую вызывал и сам эксперимент, и  исполнители со своими манерами, привычками и темпераментами.
Любовник находился  в командировке, жил в гостинице и ничем не рисковал. Его устраивала связь с продавщицей, связь чистая, не расточительная, увлекательная. Он приходил к ней вторую неделю, когда Иван работал в третью и во вторую смены.
Студеникины жили в новой девятиэтажке, на девятом, в двухкомнатной квартире с балконом, выходящим во двор. В подъезде оказалось безлюдно, и лифт стоял открытым. Иван юркнул в него и через несколько секунд был на восьмом, а затем и на девятом этаже. Никем не замеченный, прошел в коридор, где  находилась его дверь и две соседских. Коридорная лампочка не горела. В полумраке,  с сильно бьющимся сердцем, он подошел к двери, попытался вставить  ключ в замочную скважину. Он не лез, ясно, она оставила свои ключи в замке. Если попытаться вытолкнуть, то брякнется на пол и всполошит любовников. А в том, что этот хлюпик там, Иван не сомневался: он услышал ее приглушенный смех. С чего бы Арине смеяться? Обливаясь потом, Иван замер  у двери, соображая, что же делать? Вдруг его там нет, а Арина хихикает с кем-то из своих подруг и по привычке оставила ключ в замке. Кажется, работает телевизор. Если он  начнет ломиться в дверь, а любовника нет,  как  объяснит свое появление? Это может крепко обидеть Ариандру.  Нет, он должен завтра, если выдержит пытку, повторить слежку. 	
           Повторился ее приглушенный смех. Иван напряг слух. Нет, мешает телевизор, точнее магнитофон. Да, работает маг, льется какая-то джазовая музыка. Вчера она ее тоже включала, когда он добрался до нее. Долго оставаться Иван в коридореь не может, вдруг кто-нибудь выйдет из соседей, да и на работе могут хватиться – длинновато, скажут, ходишь в медпункт. Завтра он приготовит веревку и незаметно спустится с крыши на балкон, и все станет ясно. Балконную дверь  снимет со шпингалетов, чтобы бесшумно отворить.
 Этот вариант самый подходящий, потому что Арина ни за что не откроет дверь, пока тот хлыщ будет там, а удрать он может все через тот  же балкон к соседям, а Ивану надо застать вора тепленьким…

3.

Вертолетчик Герман Суханов выглядел хорошо сохранившимся человеком чуть старше средних лет. Он знал вдоль и поперек Бирюсинские прииски, охотничьи угодья, богатые массивы кедра. Герман летал  здесь почти всю свою жизнь, и так же хорошо знал людей, которых ему приходилось не однажды забрасывать в глухие уголки. С ним можно было договориться о незапланированной посадке в  облюбованном  урочище, сделать крюк от маршрута, спуститься по веревочной лестнице в самые таежные дебри. Более того, он с легкостью соглашался на подобные предложения, так как это был его бизнес.
– В наше время только дурак отказывается от левых денег,– говорил он тем, кто  проявлял любопытство по этому поводу,– но у меня определенная такса, и она меняется в зависимости от роста инфляции.
 Услугами Германа пользовались  охотники, рыбаки,  шишкари. Сергей Мотанин знал об этом и, разыскав Суханова, попросил оказать ему  услугу, на что получил добро. Суханов никогда не расспрашивал своих клиентов зачем, что и как. Его задача высадить в определенной точке человека, а затем забрать в условленный срок, а там трава не расти, что вполне устраивало Мотанина.
 Сергей навел справки о свободных охотничьих избушках и выяснил, что есть некая нешкинская зимовка, пустующая без хозяина второй год. Сергей не знал, где она, Суханов знал.
– За хорошие деньги я тебя доставлю хоть к черту на кулички,– сказал Герман.
На том и договорились. Сергей побывал на зимнике. Избушка оказалась добротная, ухоженная. Печь отремонтирована. Видно, хозяин собирался белковать, запасся дровами. Поленница сложена у стены. Нары широкие. Столик, лавка,  небольшое застекленное  оконце.  Все, как полагается. До города отсюда два  дневных перехода по гористой тайге, не больше. Словом, избушка подходила как нельзя лучше.
 Сергей  не слыл осторожным человеком. Его  отчаянная смелость часто граничила с безрассудством. Но это отнюдь не бравада, а скорее характер. Он мог ввязаться в драку один против двоих, не боялся одиночества в глухих дебрях Саянской тайги, не раз спускался без страховки с вертолета по веревочной лестнице прямо на верхушку кедра или лиственницы, а затем по стволу добирался до земли. Сергей хорошо ориентировался в тайге, что являлось главным для человека, связавшего свою жизнь с глухоманью.  Поэтому в свое преступное предприятие он пустился с той безудержной решимостью,  какую не раз показывал своим друзьям, работая на прииске. Но решившись на дерзкие меры, не испробовав все варианты мирного  достижения цели – завладеть  вниманием Даны, его вдруг стал тревожить чисто моральный вопрос: как его поступок будет выглядеть в глазах друзей, кем он станет после своих проделок. Сергей чувствовал, что цинизм, с каким он обращался со случайными женщинами, исчез. Теперь он видел себя не арабским  шейхом, который, не любя, покорял сердца   девушек, делая их рабынями, с радостью  исполняющими  любое его желание, а отвергнутым и страдающим. Он понял, почему девушки старались  ублажать его требовательную натуру. Они любили его, а он никого, лишь наслаждался своей властью.
«Почему меня тянуло к новым знакомствам? – вопрошал он теперь себя.– Только ради одной ночи и постели? Что это? Хобби? Но ведь я ни с кем никогда не держал пари на победу над женщиной. Так никто и не предлагал. Пожалуй, «я рыцарь любви Казанова», самовлюбленный тип. Однако не любить себя глупо. Даже психологи советуют себя любить. Я далеко не урод, ладно скроен, крепко сложен, веселый нрав, недурной голос. Каждая новая победа над  женщиной лишний раз доказывает – я неотразим.
 Что же стало со мной? Я переменился – я влюблен. Я побежден Данной 
и готов  валяться у ее ног, исполнять любое ее желание, готов отдать все, лишь бы она согласилась выслушать меня. Готов быть ее тенью, телохранителем, покорным псом. Готов жертвовать той блестящей перспективой певца и музыканта, о которой мы мечтали летом на  прииске, к чему готовились и уже сделали очень много. Но меня нет в самом себе, я испарился, улетучился, растаял, как  ранний осенний снег. Я совсем не тот, каким был, как же мне любить  самого  себя, если я вижу в своем лице ничтожного  жалкого человека,  сломавшегося перед девчонкой, правда, необыкновенной, но все же из того племени, о котором был такого невысокого мнения. Со мной творится что-то невероятное.  Это магия. Так сказала Наташка. Да-да, глаза  Даны издают то невероятное излучение, которое покоряет все клеточки сердца и мозга. Эта сила исходит от нее,  а я – ее локатор. Я поймал ее пеленг, как говорит Наташка, сильнейший пеленг полового инстинкта. Она заколебала меня этой формулой, но это так. Эта сила не во мне, а в ней, иначе бы я мог управлять собой и девушкой, теперь  же я не могу ничего с собой поделать. Дана меня избегает, не хочет даже видеть. Виноват во всем Стас, мой вечный соперник. Второй раз   переходит мне дорогу. Теперь очередь за мной».
 Цинизм и молодой эгоизм не позволили Сергею увидеть, что именно он встал на пути Брянцева, когда переступил  порог его квартиры. Сергей мучался: то падал на диван и лежал подолгу, глядя в потолок, то срывался и белкой в колесе носился по комнате вокруг стола, то брал гитару и наигрывал грустные мелодии, какие только знал.
Странное дело, Сергея не тянуло утопить свои терзания в  водке. Он попытался однажды, но ему стало еще хуже: водка не успокоила, а лишь обострила боль, погнала выяснять отношения с соперником. Антону потребовалось немало усилий, чтобы погасить вспышку грубой ревности и мести.
Демон, засевший в нем, не давал ему ни спать, ни есть. Его раздражали друзья с разговорами о будущем ансамбле, надвигающихся репетициях. Он не находил больше того удовольствия от общения с ними, как прежде, но стоило кому-то из них заговорить о Дане, весь превращался в слух и хотел говорить о ней бесконечно. Антон,  оказывается, слышал о ней как о способной пианистке, какую бы он не прочь заполучить в ансамбль.
 – Твое состояние души – есть  настоящая любовь к женщине, которую ты не признавал до встречи с Даной,– говорил Семен.– Но, похоже, ты опоздал, друг мой, утешить тебя нечем. Единственное, на что ты можешь рассчитывать, – время, которое  лечит.
«Нет, как мне ни тяжко, но я не хочу  освобождаться от этого чувства», твердил себе Сергей.
 Он не лукавил с собой и радовался тому, что это чувство придает совершенно иное состояние души, словно что-то приятное распирает изнутри, приподнимает над окружающим миром. Он внутренне гордился этим состоянием, ему хотелось всем встречным рассказывать  о своем счастье любить, новом своем содержании души. Сдается, что не только он обновился, но и улица, и люди, шагающие по тротуарам, и весь городок. Такого себя не любить невозможно. И то, что он теперь задумал, единственно правильное решение.  Суханов ждал его к десяти утра. Борт шел на отдаленный прииск за бригадой старателей, мимо нешкинской избушки, и чтобы высадить Сергея, надо сделать небольшой  зигзаг.
Зигзаг удачи.
Сергей множество раз прокручивал в голове свою операцию и не сомневался в успехе. Хозяйственная часть груза еще со вчерашнего вечера лежала в грузовом отсеке вертолета, а утром Сергею оставалось пополнить его основным и самым драгоценным.
 Ровно в половине десятого он подъехал на такси к подъезду дома, где жила Дана. Поднявшись на второй этаж, он с громко бьющимся сердцем, но бесшумно отомкнул дверь квартиры Даны, кошачьей походкой прошел в коридор. То ли тонкий слух девушки уловил едва слышный шорох ног на мягкой дорожке, то ли поток свежего воздуха обдал обнаженные ноги Даны, но она встревожилась и, выходя из комнаты в коридор, нервно спросила :
  – Кто там?
   – Дана, это я, Сергей, не бойся, – отозвался он и, быстро пройдя четыре метра коридора, что разделяли их, взмахнул левой рукой  с платочком, зажал им нос девушки, правой рукой  жестко придержал отшатнувшуюся было фигуру. Дана издала глухой звук. Еще несколько секунд она содрогалась в сопротивлении насилию, потом  быстро сникла. Сергей, не отпуская левой руки, правой подхватил падающую девушку и отнес на диван. Быстро согнув ноги в коленях, прижав их к животу жертвы, вместе с руками связал их бельевой веревкой. Распахнув огромную сумку, в каких челноки возят шмотки, опустил в нее бесчувственную девушку. Сумка изнутри была предусмотрительно утеплена верблюжьим одеялом,  злоумышленник  прикрыл связанную жертву его широкими полами, связал ручки, и лихорадочно заметавшись по квартире,  схватил несколько вещей из гардероба Даны, сунул все это во вторую сумку, застегнул обе на молнии, приподнял груз. Он был не очень-то внушителен, для Сергея вполне подъемный. Через минуту Мотанин покинул квартиру, тщательно заперев двери, спустился в такси. Багажник «Волги» был пуст, разместив там груз, Сергей приказал ехать в аэропорт.
 Впервые, как только машина тронулась с места и покатила по асфальту, он почувствовал себя негодяем, впервые осознал низость своего поступка в отношении любимой женщины, и напряженная его поза и лихорадочный блеск  глаз не могли не броситься в глаза таксисту. Сергей невольно почувствовал поднимающийся страх перед разоблачением и едва ли не принялся упрекать себя в содеянном. Но эта слабость длилась недолго. Машина уверенно набирала скорость, делала виражи, остановки перед светофором, и щелкающий счетчик, мелькание пешеходов на тротуарах, бегущие навстречу машины успокоили его, показывая, что все идет своим путем, каждый делает свое дело, жизнь продолжается. Сергей отругал себя за минутную слабость, не чувствуя теперь себя ничтожным карликом, а вполне нормальным человеком, настойчиво идущим к своей цели.
 «Такие люди, как я – личности, они вершат свою судьбу любыми средствами, – размышлял он, – всевозможные наполеоны приносят себе в жертву тысячи жизней. Глупо унизительно к себе относиться, надо продолжать любить и уважать себя, восхищаться собою».
 Он успокоился окончательно, расправил плечи, улыбнулся водителю, мол, дави на всю железку, все идет путем. И если  еще несколько минут  при мысли о Дане терял самообладание, при ее виде  расплывался как кисель, то теперь все прежние качества вернулись к нему, и он стал неумолим в своем решении довести задуманное до конца.
 – Никак белковать готовишься? – поинтересовался таксист не рассчитывая на правдивый ответ.
 – Сезон приближается, надо крутиться, – доверительно ответилСергей.
– Белка-то нынче есть?
– Хватает, орех уродил, белка справная.
Любопытство таксиста удовлетворено  наилучшим  образом. Сергей швырнул на полочку, где лежали сигареты таксиста, пару крупных купюр  и приготовился к быстрой выгрузке вещей. Такси тормозило.
 
                                         4.
  В силу своей молодости  Стас не мог ни огорчаться, ни бесшабашно радоваться обстоятельствам последних дней. Он воспринимал все спокойно, как само собой разумеющееся: и внезапный разрыв с женой, и обретение новой любви к девушке, любви более захватывающей, более страстной, более сильной, нежели была та, ради которой он женился и отдал свою свободу Наташе. Впрочем, он не слишком-то дорожил своей свободой, в которой ему не все нравилось. Например, ему не очень-то нравилось одному бегать по столовкам в выходные дни и вечерами после работы. Он умел прекрасно готовить, научившись этому искусству в студенческие  годы. Но теперь, когда зажил по его меркам богато, получил квартиру, готовить для одного себя разленился. Стас не слыл гурманом, мог довольствоваться любой пищей – благо основательные обеды он получал в фабричной столовой. Но если у него собиралась  компания друзей, он с удовольствием демонстрировал свои кулинарные способности. И когда в одной из таких компаний появилась Наташа, он восхитил ее своим мастерством повара.
 В отличие от Стаса, Наташа слыла тонким гурманом, и скорее не только внешние  и внутренние качества этого молодого инженера покорили ее сердце, а скорее сознание того, что этот парень способен доставить ей удовольствие не только в постели,  но и в прозе жизни, как любил выражаться Стас о кухонных делах, оказалось решающим в их отношениях. Раз за разом она стала оставаться у него на ночь, пока, наконец, они не поняли, что им лучше всего объединить жизнь, и она после его предложения согласилась.
 Наташа не стремилась увековечить это событие в загсе, но Стас считал это своим долгом, наконец, правилом приличия. Она не возражала, видя в нем того приятного самца, который, наслаждаясь ею, прежде всего стремился выполнить неписаную заповедь – если хочешь насладиться женщиной сполна – поставь во главу угла ее наслаждение. Он счастлив видеть ее рядом, рад своей силе, своим способностям, своей любви, заставляющей охотно делать все то, чтобы покупать в ответ за свои старания благодарную улыбку разомлевшей, насытившейся женщины, которая по истечении некоторого времени снова способна принимать удовольствия, исходящие от него. Но мало-помалу острота чувств притупилась, как тупится нож от частого применения, который время от времени   следует править на оселке.  Стас видел, как потускнел ее взгляд. И он не мог принести ей те наслаждения, какие приносил раньше потому, что любовь иссякла, как в жару родник, берущий воду где-то с поверхности, а не из глубины. С некоторым ужасом он стал понимать это. Но, признаваясь себе, он еще не смел признаться ей,  это за него сделала она, несколько своеобразно, но он понял о чем идет речь. Это была Наташина сентенция о магии половых инстинктов,  которую она выплеснула на него незадолго до разрыва. Он помнит  фразу, впервые испугавшую его:
 – Никаких проблем, Стасик, просто у нас притупились половые инстинкты.
 – Ну что ж, пусть это будут голые половые инстинкты,– согласился Стас. – Пусть по-твоему наши отношения будет называться так, а не любовью, как это принято у всего нормального человечества. Это даже лучше для нас двоих. По крайней мере, ты не будешь притворяться влюбленной. 
 – Я и не притворяюсь, с чего ты взял, я наслаждаюсь тобой настолько,
насколько  ты мог дать мне эти наслаждения, а ты  в свою очередь  мной.
 – Замолчи! – не удержался Стас, –  твои слова невыносимо циничны! Я же по любви  женился на тебе. Я знал о своих чувствах . 
–Вот видишь,  ты говоришь «знал», значит, это было в прошлом, а настоящая любовь, как ты утверждаешь, не вода в кастрюле, стоящей на огне, способная испариться. Во всяком случае, так быстро. Твое увлечение мной –   всего на всего половое влечение, и, слава Богу, что оно оказалось такое продолжительное. 
 –Не трогай Бога, для тебя его не существует, он к твоим измышлениям не имеет никакого отношения.
 – Ошибаешься.  По твоим же божественным сентенциям он наделил  
человека всем  человеческим и любовью в том числе. Но покончим со спорами.  Время истекает, нам пора торопиться.
 Они собирались на банкет, на который Стас не мог не прийти.   Настроение  после столь циничных откровений жены испортилось, и  с кислой физиономией не хотелось появляться в кругу друзей.
 Отношение к Богу  у Стаса было свое, неординарное, как он полагал. Он верил во Всевышний Разум Вселенной. Нередко огорчаясь существующими реалиями, как и теперь, он  унесся мыслями  к Создателю, к тому вечному и могущественному, от которого зависит земной мир и все остальные миры, созданные им во Вселенной. Он закрывал глаза, и ему  представлялась великость существующих миров, великость творений Разума, его законов открытых человечеством, представлял, сколько же еще не открытых!? 
Стас закрывал глаза, и в них плыла темнота, вспыхивающая блестками слюды, плыли миры и пространства, в которых всюду властвовал Разум. От соприкосновения мыслей Стаса с его неизвестной Великостью, и возвращением  вновь к нему приносили в сознание смехотворную свою малость, и те чувства, те эмоции быта, которые только что выплескивались, теряли всякий смысл.
 Такое происходило, когда рядом была Наташа. Он соглашался со своей малостью. Теперь с появлением Даны его покинуло ощущение малости. Он обретал некую великость чувств, помыслов, желаний, сил. И самого себя. Он  понимал, что его состояние – от влюбленности. Но влюблен  не только он, но и Дана. Магнетическая сила полярных полей настолько сильна, что ощущалась, виделась, которую, казалось, можно потрогать. Эта приятная связанность с нею ни на миг не покидала его.
 В тот день, когда  с утра отправился на фабрику, чтобы  получить отпускные, которые задерживали даже у них, на самом благополучном предприятии страны, он тоже ощущал эту приятную связанность. Томясь у кассы в отсутствие кассира, он вдруг почувствовал некую тревогу в душе.
 «Волнуется из-за моей задержки», – решил Стас и несколько раз порывался уйти, успокоить Дану, но всякий раз останавливал себя с твердым  намерением дождаться выдачи денег. У него имелся вклад в банке, но  не хотелось до окончания договора снимать деньги, чтобы не лишиться процентов. Он уже звонил на квартиру, но Дана не отвечала. Либо снова этот старый аппарат забарахлил, либо она вышла в магазин за продуктами.
   Стас собрался вновь идти к телефону и звонить, как появилась кассир. Брянцев облегченно вздохнул, как и остальные в очереди. 
    Рассовав по карманам отпускные, Брянцев поспешил к выходу. Как все обогатительные фабрики, эта  стояла на крутом склоне  горы, напоминая гигантский лестничный марш, блестя стеклом окон днем, ярко светясь  электричеством ночами, очерчивая каскад ступенек. С площади, примыкающей к конторе фабрики, на которой, как на птичьем базаре, гнездились автомобили различных марок и толпились люди, город как на ладони. Стас всегда  любовался его красотой. Рассеченный Бирюсой, через которую перекинуто три моста, город лежал, утопая в зелени. Широкие улицы сбегались сюда, к промышленной части Бирюсинска, размещенной  на высоком левобережье. Но сейчас Стасу некогда любоваться окружающей красотой, и он стремительно сбежал по крутой бетонной лестнице, ведущей к нижней автостоянке, и через несколько минут подкатил к подъезду Даниного дома. Нащупав в кармане куртки ключ, он взлетел на второй этаж и, сдерживая волнение, отомкнул замок, широко распахнул дверь.
 Немая тишина с нехорошим предчувствием ударила по его сердцу. 
 – Дана? – срывающимся голосом воскликнул он. – Ты где, Дана? Быстро, с замирающим сердцем от недавнего предчувствия, прошел в комнату.
  – Дана!
 В ответ  – безмолвие.
«Конечно же, она пошла в музей, – ответил  на свой вопрос.– Что я так разволновался? Что может с ней случиться?»  
Стас заглянул в гардероб.
 «Странно, ее куртка на вешалке. Сапог нет. Позвоню в музей».
 Телефон после починки работал, но внутри у него что-то хлябало.
   «Сегодня же пойду на почту, куплю новый аппарат», – решил он. 
На гудки долго не отвечали, а когда ответили, он узнал Клару. Оказалось, что музей сегодня не работал, он же знал об этом! Шел ремонт, и Дана, разумеется, не появлялась. Это озадачило его.
  «Могла бы оставить записку, коль надолго ушла из дому». Расстроенный, он направился в кухню и нашел, что Дана не пила ни чай, ни кофе. Чайник холодный, на столе стояла только его кружка,  из которой  утром пил  воду. Не тронуты пачка печенья,  шоколадная плитка,   конфеты. Их в вазе оставалось пять штук. Стас их разумеется не считал, но после вчерашнего, уже ночного чая, он помнил – их оставалось пять. Такое количество считать не надо: все предметы до пяти очень легко фиксируются глазом. Тем более, если этот глаз тренированный. 
 Затаив легкую обиду за невнимание, Стас, не делая никаких выводов, принялся готовить завтрак на двоих. Из головы не выходила фраза: «А могла бы черкнуть!»
   Он грустно вздыхал, одновременно ощущая идущую из глубины его души теплоту чувств к Дане, и вскоре его легкое раздражение сменилось беспокойным ожиданием встречи, извинениями, поцелуями. Но вскипела и остыла вода в чайнике, распарился и осел чай в заварнике, вновь нагрета вода,  взбита смесь для омлета, а Даны все нет и нет. Стас  несколько раз выходил на улицу, всматривался в прохожих в надежде вдалеке увидеть знакомую фигуру. Но, увы!
   Между тем перевалило за полдень. Стас сел и перекусил в одиночестве, без аппетита и торопливо, словно куда-то спешил. Убрав со стола, снова принялся звонить в музей, справился еще раз о Дане. Последний звонок его был в «Скорую помощь». Поблагодарив Всевышнего за то, что ее там  не оказалось, он несколько успокоился, но находился на грани того состояния, когда до панического бегства  от неприятеля остается всего миг. Он вяло опустился на диван, откинулся на спину, закрыл глаза из боязни, что ему не удержать слез отчаяния, и так находился без движения, без мыслей, с похолодевшим сердцем неопределенное время, пока не унесся в иные миры и пространства, туда, где обитает Всевышний Разум, но прикосновение его к великости не обратило  его страдания в малость, а подтвердило искренность его больших чувств к девушке, поддержало его тревогу за ее судьбу, и, выйдя из транса, он понял: Дана  в опасности и ждет его помощи.

                                                         5.

Месть, которую задумал Иван Студеникин, была страшной. Он сам  не понимал, как  додумался до такого изуверства. Он слыл заядлым охотником и рыбаком, выносливым и закаленным ходоком, свободно покрывал за день два–три десятка километров с тяжелым рюкзаком за плечами. Бывало, за две ходки он с другом выносил из тайги добытого марала. С удовольствием бил утку и глухаря, куропатку и рябчика, но  не был жесток.
  Однажды Студеникин и его друг Олег возвращались с охоты по перу. Олег был на своей машине и  завез Ивана во двор его дома, чтобы тот выгрузился. Иван, неторопливо доставая свою поклажу из багажника, увидел среди тушек чирков живую утку. 
– О, смотри, Олег, одна кряква живая, – воскликнул Иван, – подранок. Это твоя. Мои все висят на рюкзаке. 
 – Знаю, – откликнулся Олег, – укокошь ее, а то жена в рев ударится, жалко ей.
 – Чем же  укокошить, топорика под рукой нет.
 – Ладно, я  сам, – сказал Олег, вылез из-за руля, отыскал  в багажнике молоток, попробовал там же, в багажнике, убить утку молотком. Иван заглянул через плечо: утка, схваченная за крылья, вертела головой, и удары молотком попадали не в голову, а в шею.
   – Вот стерва, жить хочет, никак не попаду по башке, – ворчал Олег. – Неудобно тут, сейчас я ее на камень.
   Иван поморщился от глухого удара молотком и треска костей.
   – Ну, ты даешь, как заправский палач! – выкрикнул Иван и опрометью бросился в подъезд, сплюнул. Нет, он бы так не смог расправиться с птицей. Взять  выстрелом,  другое дело, но держать и молотить по голове! Противно. Приходилось в деревне, у матери, рубить головы и курам, и петухам, и гусям, Но то совсем другое дело. На то и птица, чтобы ее в борщ, но не молотком  же по башке.
  Больше на охоту по перу он не ездил ни с Олегом, ни самостоятельно.  Как вспомнит утку с раздробленной головой, так все желание пропадает. Чего бы, казалось, а не может. Теперь же задумал страшную месть жене за измену. 
   Иван убедился: плюгавый любовник ждет за углом дома. Как только Студеникин скроется с глаз,  можно безбоязненно идти к милашке. Его командировка закончилась, это последняя встреча. Как жаль оставлять горячую и ненасытную женщину. Она молода и красива, тело ее как ядреный малосольный огурец, хрустит под его пальцами, когда он в неистовой страсти впивается в  бока, в ягодицы, в грудь и терзает  их, терзает, конечно с нежностью, не причиняя ей боли. Так умеет делать, по ее словам, только он. Она не далека   от истины. Созерцание  прекрасного тела, обладание руками приносят ему не меньшее наслаждение, чем совокупление. Она это прекрасно понимает, не торопит его, а даже требует взять ее еще раз руками и губами. Он подчиняется, заливаясь истомой. 
Какая счастливая командировка, какие незабываемые вечера! С такими мыслями он нажал на знакомую кнопку звонка, дверь отворилась. Он оказался в объятиях страстной женщины.
– Ариандра! Любовь моя! – только и мог  пробормотать он, увлекаемый   в  глубину квартиры несравненной благоухающей женщиной. 

Иван обеспечил себе алиби. Он только что разыскал мастера смены и сказал ему, что на втором флотаторе вместе со слесарем устранили небольшую неисправность, возились  с полчаса, но сейчас все идет хорошо.  Затем Иван послал свою помощницу, средних лет, неказистую Катерину, проследить за работой этого флотатора, а сам отправился на дробилку, якобы посмотреть, какой фракции идет сегодня руда. Перекинувшись парой слов с рабочими, которые не удосужились выйти из курилки, Иван через люк для осмотра транспортера проник на улицу. По его расчетам на все про все ему хватит полчаса, его никто не хватится, процесс идет нормально, а то, что они ремонтировали секцию после десяти, подтвердит слесарь, а еще позднее он встречался с мастером. Затем с помощницей. Эти полчаса его отсутствия  потонут без следа. Хорошо, что мастер не взглянул на часы, а вот слесарю  приврал, сказав, что пошел одиннадцатый час. В половине одиннадцатого он будет снова у второго флотатора. И все шито-крыто.
Оказавшись за стенами фабрики, Иван, не теряя ни секунды, пустился к своему дому широким шагом, иногда переходя в бег.
  Все было приготовлено: открыты  лаз на крышу и чердачное окно; привязана длинная веревка к стропилам чердака и проброшена через оконце; балконные двери квартиры сняты со шпингалетов. В считанные  минуты он бесшумно спустился с крыши на свой балкон. Прислушался: в квартире веселый голос жены, негромкий звук телевизора. Вот и  голос плюгавика,  мурлыкающего от удовольствия.
Иван бесшумно вошел в комнату и своей мощной фигурой навис над кроватью. Голые люди под простыней онемели  от страха. Сказать им нечего. Глаза у Ивана выкатились из орбит и налились кровью, растопыренные толстые пальцы, превратив кисти рук в когти орла, медленно опускались на их лица. Лежащие на спинах любовники, как могли, вдавливались  в подушки. Но коснувшись лиц, когти замерли и не стали сжиматься. Огромным усилием воли Иван убрал их, сиплым голосом приказал:
 – Одевайся, плюгавик,  натешился. Выйдем на балкон, поговорим. А ты как лежала, так и лежи, ослушаешься – прибью на месте.
 Он сделал шаг в сторону, давая плюгавику пространство для сборов. Тот юркнул в штаны, со страхом глядя на огромного зверя. 
  – Так не годится, – сказал грозно Иван, с трудом сдерживая себя, – сначала трусы, они мне тут не нужны. 
 Мужик выскользнул из штанов, проворно надернул  на себя трусы, майку, брюки, рубашку, куртку. 
 – И галстук подвяжи, чтоб  честь по чести было, портфельчик в руки и айда-пошел на балкон. – Иван животом пихнул его к двери. 
 Плюгавик  несмело шагнул, трясясь всем телом, окунулся в сумрак осенней темной ночи. Едва  ступил на балкон, как могучая фигура Ивана резко нагнулась, пальцы обхватили ноги несчастного сладострастца выше щиколотки. Маленький человек  как бы взвился в воздухе, подпрыгнув на целый метр, перелетел через ограждение балкона и понесся вниз. Успев коротко взвыть – а-ах!, он глухо впечатался в асфальт. Студеникин рассчитал бросок таким образом, что    несчастный	 распластался на тротуаре в таком месте, с таким впечатлением, словно падал  с одного из балконов соседнего порядка. Глядя через щель ограждения балкона, Иван это обстоятельство определил сразу и похвалил себя.
 Где-то внизу раздался девичий дурной крик, послышался топот ног, погасший за углом. 
 Удовлетворившись результатом, Иван выждал  с минуту, сидя  на  корточках  и прислушиваясь, не  поймав  никакого шума, вернулся в комнату. Он был уверен, что момента выброса плюгавика с балкона никто не видел. Девчата сидели на скамейке в глубине двора, он их заметил, когда входил в подъезд. Опасался, конечно, постороннего  взгляда, когда спускался с крыши на балкон,  но сейчас во дворе никого. Надо убираться, но  прежде стоит  сказать сучке  пару  ласковых. 
– Спи, стерва, ни шагу  с кровати, с тобой будет разговор особый.              Меня здесь не было,	– сказал  Иван с  порога  балкона сдавленным  утробным  и  оттого  зловещим  голосом,  какого  Арина  никогда  не  слышала,  и  тут  же   бесшумно скрылся,  словно    в  самом  деле  тут  не  появлялся.  Студеникину  предстояло  подняться  на  крышу.  Убедившись,  что  двор  пуст,   с  ловкостью  акробата  поднялся  по  веревке  на  крышу,  нырнул  в  чердачное  окно,  швырнул  горсть  пыли  на  те  места,  где  брался  рукой,  отвязал  веревку,  смотал  её,  спустился  через  люк  в подъезд и  никем  не  замеченный  вернулся  на  своё  рабочее  место.		
– Ну что, Катерина, секция не барахлит ? – спросил  он, глянув  на  часы,
которые  показывали  половину  одиннадцатого  ночи.
– Нет,  работает  нормально.
– Ну  и  ладушки, я  вниз  пойду,  –  сказал  Иван, думая, не  отразилось  ли  на  его  лице  пережитое  волнение. 
Последние  полтора  часа  смены тянулись, как  серпантин дороги в  горах. Не  разбежишься. Как там его  изменщица,  не  подняла  ли  панику, наткнулся  ли  кто  на плюгавика,  шарит  ли по  дому  милиция? Если  шарит, к  какому  выводу пришли сыщики?
Студеникин  возвращался   с  работы, как  всегда без задержки вместе  с  двумя   рабочими со  своей  смены. Мужики жили в  доме  напротив и, войдя в  арку,  повернули направо,  Иван  налево. Пройдя  несколько  шагов, увидел  милицейскую  машину, трупа уже  не было, остался  только очерченный  мелом   силуэт, и  трое  мужиков в  гражданской  одежде  изучали  место  происшествия.  Моросил  мелкий  теплый  дождь.  Мельком  взглянув  на  них,  Иван  прошел  в  свой  подъезд.
 – Вас  можно  на  минутку ? – услышал оклик  уже  в  дверях. 
 – Вы  меня ? – удивленно  спросил  Студеникин.
 – Да, вас,  если  не  возражаете.
 – Возражаю. Кто  вы  такие, чтобы  ночью  у  подъезда  задерживать,– Иван  двинулся  было  дальше,  но  услышал  торопливое, но  властное:
 – И  все  же  задержитесь, мы  из  милиции.
 – Вот  это  другой  разговор, а  то  «если  не  возражаете», – с  издевкой  сказал  Студеникин, продолжая  стоять  в  дверях, –  Что  хотели?                       	 – Вы  откуда  и  к  кому?
 – Я  со  второй  смены  домой  иду.  Вас  это  устраивает?
 – Вполне. Однако  назовите  свое  имя, фамилию.
 – А что случилось? Что вам до моего имени.
 – Вы не пузыритесь, если спрашивают, значит надо.
 – А чего бы мне не пузыриться, отпахал смену, иду домой,  а  меня   спрашивают: кто я такой. Это меня задевает. Я Студеникин Иван, флотатор  обогатительной фабрики. 
 – А где живете?
 – На девятом, в  140 квартире.
 – Это ваш последний справа балкон?
 – Мой, – спокойно ответил Студеникин. – А что?
 – Ничего. 
 – Если нет больше вопросов, то я пошел, смену отпахал, пора  на  отдых. 
 – Идите, мы вас не задерживаем.
 – Вот как! Они меня не задерживают! Ну, дают, ребята, – удивился Иван и двинулся по коридору к лифту.
 Внизу понаблюдали некоторое время, как в 140 квартире вспыхнул свет в кухне и долго горел. Видимо, человек, пришедший туда, кипятил чай, ужинал после ночной смены, затем свет погас и более нигде не зажигался. Студеникин, видно по всему,  внимательный к своей семье, не желая будить их светом, разделся в потемках и улегся спать после нелегкой ночной смены. 
Оперативники решили, что ловить тут больше нечего, накрапывающий мелкий дождь усилился, уехали восвояси.
 Между тем Иван Студеникин решил не устраивать сцен ревности  и истерик, что  могло вызвать подозрение тех, кто внизу, а во-вторых, он терпеть не мог скандалов, и однажды избрав форму и средства мести, не хотел заранее выпускать переполнявший его пар, дабы смягчить себя, уступить мольбам и просьбам горячо любимой жены, какие обязательно начнутся, если  распустит  руки. Наказание, которое он придумал, свершится не сейчас, не здесь, а позднее. Изругать,  избить жену  за  измену, вышвырнуть  из  дому, слишком простая  плата за его поруганную любовь, за истерзанную  душу, которую  отдавал ей всю без остатка. Он жаждал этой женщине больших мук, не столько физических, сколько  душевных, каких-то особых, способных стать равноценной платой за его муки, после чего  может быть, простит ей измену.
 Потому он не позволил ей встать с постели, как всегда водилось в эти ночные смены, а в одиночестве поужинал, чем  Бог послал. Помня о тех, что внизу, не стал засиживаться, и как всегда, не включая свет, прошел в спальню, где была она, взял подушку и отправился в комнату, где стояли стенка, диван с  креслами, второй телевизор на тумбочке, на  подоконнике благоухали комнатные  цветы,  прежде радуя Иванов  глаз, швырнул подушку на диван и примостился на нем спать. Через минуту, терзаемый болью измены, он все же сказал:
 – Если выйдут на тебя, стерва, скажешь, что был твоим  любовником. Но это, когда нельзя будет отвертеться. Скажешь, кто-то позвонил в двери, испугались. Он уже собирался уходить, бросился прятаться на балкон, а как свалился с него – не знаю. Все. У меня на работе железное алиби.

                                                       6.
 
Брянцев знал Антона Полежаева с первых месяцев трудовой жизни в Бирюсинске.  Их свел интерес к музыке и эстраде. Антон в детстве закончил музыкальную школу, Стас посещал ее всего один месяц, связано это было с Тамарой Ложниковой – его первой детской  и  незабываемой любовью.  Антон стал профессиональным музыкантом, окончив училище в Красноярске, а Стас – инженером. Антон был младше Стаса, и совпало так, что после окончания учебы оба вернулись в родной город. Брянцев на фабрику в качестве мастера, Полежаев в Дом культуры   горно-обогатительного комбината руководителем эстрадного ансамбля.
 Антону не повезло, ансамбль  развалился: комбинат все меньше и меньше выделял средств на его содержание, на стороне зарабатывать не позволяла советская система во  главе с  могущественным парткомом, но  уже  охваченного  тленом. Музыканты разбегались. Кто подался в ресторан, кто помоложе – в старатели, как это и сделал сам Антон. Но прежде он все же попытался сколотить вокруг себя кучку талантливых ребят, которые заиграли и запели. В их среде оказался Брянцев. На его стихи Антон написал незамысловатую музыку. Стасу она не понравилась, он предложил свой вариант и исполнение. Антон отверг. На этой почве у партнеров возникла неприязнь друг к другу. В это время в жизнь Брянцева властно вторглась Наташа, и Стас несколько охладел к ансамблю, а после женитьбы порвал с Антоном окончательно.  Полежаев не очень-то огорчился. Зиму прокантовался в Доме культуры, а весной оказался в старательской бригаде под началом Семена Горанина, где обрел новых друзей в лице Сергея Мотанина  и Андрея Четвергова.
После окончания сезона и возвращения в город бригады Семена прошло три недели, и  Антон принялся активно осуществлять задуманное. Стариков в ансамбль брать не хотел, стал искать молодых способных ребят, что оказалось весьма непросто, так как выбора практически не было. Пока налицо два музыканта, он – профессионал и Сергей – самоучка. Подает  надежды Андрей,  но  с  ним еще  надо  работать  да  работать. Семен в будущем ансамбле – администратор. За ним поиск заказов: свадьбы, вечера, дни рождения, и только потом, когда репертуар будет отлажен, все наиграно лучшим образом – показательные концерты, а затем платные. Для старта деньги есть –  трудовые, старательские. Основной музыкальный инструмент приобретен. Нет помещения. Пока для прослушивания молодых ребят Антон избрал свою комнату. Но скоро прикатят предки и придется перебазироваться, но куда? Можно к Сереге, но у него соседи-пенсионеры  не выносят постоянного музицировния,    даже днем. Как на грех  куда-то запропастился Сергей, не появляется на глаза третий день. 
– Надо его выловить, – решительно сказал Семен, – беру  эти заботы на себя. 
– И постарайся сегодня же, Семен, – сказал озабоченно Антон. – Завтра приезжают родители, сам понимаешь, мама эту толпу не потерпит. Надо что-то решать. Квартира Сержа тоже не выход, как  крайний  случай. А вот  теплый, светлый гараж, подойдет.
Друзья сидели в комнате Антона в  компании двоих кандидатов в ансамбль. Один играл на рояле,  несколько фальшивя, второй – на саксофоне, не больше, чем на тройку.
Раздался продолжительный, требовательный  звонок.
– Наконец-то Серж! – Антон вскочил и пошел открывать дверь. Но тут же был разочарован. За  порогом стоял Стас Брянцев. 
– Проходи, у меня парни, – сказал Антон,  не проявляя никаких эмоций, словно встречался  с гостем каждый день.
 Стас шагнул вперед, протянул руку. Они обменялись рукопожатием.
 Из глубины квартиры до слуха долетело фальшивое начало музыкальной фразы. Антон поморщился.
– Новичок, – сказал, как бы извиняясь, Антон, – но весьма способный малый.
 Брянцев, озабоченный своей проблемой, не обратил внимания  на извинительный  тон Антона и неопределенно пожал плечами.
– Я не хотел так сразу о деле, но коль у тебя ребята, не буду задерживать.  Скажи только одно – у тебя ли  Мотанин?
 – Нет, я его не вижу вот уже третий день. – Антон вопросительно посмотрел на Стаса. – У тебя  не должно быть к нему претензий. 
– О претензиях после, – сдержано сказал Стас. – Но если у тебя его нет, не мог бы  ты сказать адрес – мне Сержа очень надо видеть.   	   
– Адрес я могу назвать, но что же ты к нему имеешь? Не забывай, что мы с ним кореша.
– Я знаю, Антон. Но пока его не увижу, не могу ничего сказать. Если  можешь, а дело очень серьезное, то давай вместе до Сержа, я на машине. Если нет дома, а я так и думаю, то тебе, пожалуй, скажу, в чем дело.
              Антон на секунду задумался. Они разговаривали в коридоре, где стояла тумбочка с телефоном. Антон поймал взгляд Стаса, сказал:
– У него нет телефона, а я сейчас, только скажу пацанам. – Антон ушел и 
через минуту вернулся, накинул на плечи куртку, и парни молча вышли на площадку.
Через несколько минут они звонили в квартиру Сергея. Но на настойчивые  звонки никто не отвечал.
– Его нет дома, как видишь, – сказал Антон, – так в чем дело? 
– Возможно, он у кого-нибудь из друзей?
– Нет, они все у меня. У дяди он почти не бывает.
– И все же, прежде я  хотел бы убедиться, что его нет у дяди.
– Так что все-таки произошло, черт побери! – воскликнул Антон. – Не  будем  же мы его искать по дядям или любовницам!
– Кстати, одна из  них мне пока еще приходится женой, по закону, – мрачно сказал Стас, – но не это меня волнует, Антон. Не ревность и не измена моей жены, а дело гораздо серьезнее.
 – Так говори же, черт побери!
 – Ну, хорошо, идем. Я эту  версию предполагаю, но не без оснований –  Серж похитил Дану Новикову. Она исчезла. 
 Они спускались по маршам, и Антон от невероятного предположения даже остановился, оторопело глядя на обернувшегося Стаса. 
 – Как давно, черт побери?
 – Между девятью и десятью часами утра сегодня. Я не могу ее  разыскать, хотя обзвонил  и объездил все места, где она может находиться. Вплоть до морга.
 – Ну, это еще ни о чем не говорит, – взволновался Антон. – Такой поклеп  знаешь, чем пахнет? 
– Не важно чем.  Я мог бы и не приходить к его друзьям, но здравый  смысл подсказывает именно этот шаг. 
– Да, в ментовку соваться не следует. Поднимут на смех: второе  исчезновение за три недели! Славненькое дельце, – Антон глупо засмеялся, но поняв это, быстро умолк. – Ну, хорошо,  какие доказательства? 
– Доказательство единственное и неопровержимое – болезненное  неравнодушие Сержа к Дане.  
– Я бы поправил тебя: очень серьезного неравнодушия. Он влюблен по  уши и стал сам не свой. 
–  Вот видишь, ты тоже согласен? 
– Да, но это еще ни о чем не говорит. Серж бы наверняка с кем-то из  нас поделился своими намерениями.  Во всяком случае, со мной, потому что мы вместе создаем эстрадный ансамбль.
– Ансамбль? – удивился Стас. 
– Да, ансамбль. Сколачиваем труппу, инструмент уже есть,  затем  обслуживаем  свадьбы, играем в ресторанах, далее концерты…
– Новость для меня бесспорно шокирующая, и веский аргумент в пользу Сержа, но я должен убедиться, что его нет в городе. Если нет – похищение Даны его рук дело. 
– А если это не похищение, а добровольное бегство?  
– Этого не может быть. Мы живем с Даной в ее квартире.  Серж третий  лишний.   
–Ты даешь гарантию? 
– Я ни на минуту с ней не разлучался в течение трех недель после  возвращения.  И только сегодня пошел получать отпускные. Деньги до сих пор у меня по карманам распиханы. Вернулся, а Даны нет. Вещи  все на месте, за исключением сапожек и платья. Я всюду звонил, как в  воду  канула. И заметь – первое исчезновение Даны было связано с Сержем. 
– И все же я не допускаю… 
– Это твое право.
Собеседники замолчали,  обнаружив, что стоят на лестничной  площадке, пошли к машине.  Усевшись, Антон сказал: 
– Предположим, ты   прав. Что делать?
– Искать. Это серьезное преступление, неизвестно чем все кончится.
– Ты по-прежнему не хочешь втягивать в дело ментов?
– Да. И рассчитываю на вашу помощь: не хочу огласки,  тем более что у тебя и  у Сержа серьезные намерения насчет ансамбля.

                                                          7.

 Сергей  выждал, когда  винтокрылая машина скроется за стеной леса, и бросился к огромной сумке, из которой раздавались стоны. Одним движением руки расстегнул молнию и содрогнулся: на него смотрели любимые им глаза, полные слез, страха и отчаяния. Из залепленного пластырем рта вырывались нечленораздельные звуки. Едва только эти черные глаза увидели Сергея, как выражение страха в них сменилось на негодующее   презрение и властный немой приказ – немедленно освободить  от пут. 
– Сейчас, Дана, сейчас, любовь моя, я развяжу тебе руки и ноги, и ты 
сможешь встать, – говоря это, он осторожно снял со рта пластырь и едва успел отдернуть руку, в которую Дана  чуть не впилась зубами. Она бы непременно впилась, если бы не эти проклятые путы, крепко стянувшие  руки и ноги, эта скрюченная поза, при которой невозможно шевельнуться.  
– Негодяй! – воскликнула Дана, вкладывая в свой голосвсю  силу  презрения, на какое была способна. – Что вы со мной хотите сделать?  
– Ничего, Дана, успокойся. Я решил с тобой хорошо познакомиться, но чтобы не мешали нам люди.  Только дай мне тебя освободить. 
Сергей вынул из ножен кинжал, что висел у него на поясе, и коротким  движением разрезал веревку, стягивающую  ноги.  Быстро подхватив  девушку под мышки, приподнял, поставил на затекшие, дрожащие ноги.    
– Уберите свои грязные руки! – дернулась всем туловищем Дана, как только почувствовала под ногами твердую опору, сделала шаг в сторону, освобождаясь от его помощи. – Куда вы меня привезли?  Что вы задумали? 
– Ничего страшного, Дана. Мы в тайге, сейчас пойдем в охотничью  избушку.
– Никуда я не пойду! Немедленно верните меня назад! 
– Это невозможно! Вертолет ушел, а до города добрых полста километров  по бездорожью. Тебе ничего не остается делать, как пойти со мной в избушку, где мы будем некоторое время жить.
– Этого не будет никогда! – выкрикнула Дана и бросилась бежать. Но не успев добежать до края леса, на которую  они высадились, была схвачена за руку  похитителем и остановлена.
– Дана, не вынуждай меня применять силу, – хладнокровно сказал Сергей, крепко сжимая руку девушки и пристально глядя ей в глаза, отчего девушка попыталась отвернуться.
«Она не выдерживает мой взгляд, – радостно отметил про себя Сергей. – Это обнадеживает».
– Что же это по-вашему – не применение дикой силы? Вы набросились на  меня по-бандитски в моей квартире,  упаковали, как  чурку в сумку, привезли сюда, в глухую тайгу, чтобы надругаться? За что? За тот удар по голове? Вы его заслужили, и я  ни на секунду  не сомневаюсь, что поступлю так же, если вы попытаетесь применить силу. – Она резко ударила Сергея ладонью по щеке, так что голова у него мотнулась влево, но он, не удивляясь и не оскорбляясь, с улыбкой на губах схватил Дану за вторую руку, размахнувшуюся было для нового удара.
– Полегче, девочка, полегче. Мне ничего не стоит скрутить тебя и унести в избушку. Но я не хочу… – речь его была прервана ударом в голень, и Сергей поморщился, но тут же был вынужден отпрыгнуть, уворачиваясь от очередного удара острым концом туфли в ту же кость.
– Однако я недооценил твои бойцовские способности, крошка, – со злорадной улыбкой  на губах выдавил насильник фразу. – Придется применить  силу.
 Сергей резко притянул к себе девушку и заломил за спину правую руку, отчего Дана ойкнула и согнулась, однако не сдалась, пытаясь свободной левой достать негодяя.
– Да бесполезно же, бесполезно, крошка. Бежать тебе некуда. Кругом тайга. Человеку, никогда не бывавшему здесь, трудно найти верную дорогу в город. Поэтому я отпускаю тебя. Ты пойдешь за мной, хочешь ты этого или нет.
– Я уже сказала, никуда я не пойду, – Дана разминала правую руку, так 
Резко и безжалостно закрученную Мотаниным назад. 
– Оставим это препирательство. В сумке, где ты находилась, твои 
джинсы и куртка. Я бы посоветовал их надеть. На дворе  конец октября, не лето. Я думаю, крошка, прошлое путешествие по тайге должно было кое-чему тебя научить:  она капризуль не терпит. – С этими словами Сергей круто повернулся и пошел к оставленным  сумкам. Из одной  вынул джинсы и шерстяную куртку, бросил их на пожухлую траву, подхватив тяжелую поклажу на плечо, двинулся к небольшой речушке. Там он остановился, сбросил поклажу, опустился на камни и жадно припал к студеной воде. Напившись,  глянул на опушку и был удовлетворен тем, что Дана натягивает джинсы на свои стройные ноги. Парень мучительно застонал, когда под платьем мелькнули ее трусики.
«Что же задумал этот красавчик? – думала Дана. – Изнасиловать меня он мог и в моей квартире. Но  не стал. Побоялся? Едва ли. Хоть закричись, никто не услышит. Выждал пока Стасик ушел, отомкнул замок отмычками, набросился и привез сюда. Здесь что-то другое».
Пленница уселась на пожухлую, слегка влажную траву, надела поверх платья трикотажную куртку . Огляделась. Кругом стоял угрюмый, отгорающий осенью лес, с лохматой темной и пугающей зеленью елей, что у реки, сосен и кедров. Глухомань.
 «Не оставаться  же  мне здесь на ночь. На мне нет даже  теплой кожаной куртки, как в прошлый раз, и сапожек. Я тут окоченею без спичек и костра. Придется идти в избушку, не давать себя в обиду, выяснить, чего добивается этот болван, тогда уж что-то предпринимать. Во всяком случае, он меня любит, а это неплохое орудие защиты».
 Первая вспышка гнева проходила,  Дана несколько успокоилась и  почувствовала, что уже не питает к Сержу той особой ненависти и обиды, что  захлестнула ее в  первые  минуты присутствия в дебрях тайги. Более того,  заинтересовал вопрос, зачем он это  сделал? Просыпался легкий интерес к дальнейшим событиям, которые раскручивал этот сумасшедший  парень, и Дана решила идти следом за Сергеем, случайная встреча с которым обернулась романтическим приключением, которое, как видно, не окончилось.

                                                          8.

– Этот вопрос нам лучше всего порешать  с Семеном, – не скрывая своего раздражения, сказал Антон.
– Он кто? – серьезным взором уставился на него Стас.
– Наш бугор на прииске, а в прошлом – мент, оперативник. Этого достаточно? 
– Вполне, – раздумывая, согласился Стас.
– В таком случае возвращаемся ко мне и обо всем, не торопясь, договоримся. 
 Брянцев сидел за рулем, отдаваясь стремительному бегу авто, казалось, был далек от тревог, внезапно хлынувших на него лавиной. Но впечатление  это обманчиво.  Все внимание сосредоточено на одном:  где скрылся негодяй Мотанин с Даной, каково ей сейчас? Его мысль продолжала поиск верной версии. Жаль, он не знает способностей Семена, можно ли на него положиться. Во всяком случае, все ребята заинтересованы в быстром поиске, благополучном  исходе  и  без огласки. Шумиха может  крепко  подпортить  репутацию будущим гастролерам, если   Антона не  сочиняет об ансамбле. В принципе заманчивая перспектива, ничего не скажешь. Стас не прочь бы задать пару вопросов Антону, касающиеся будущего ансамбля, но угнездившаяся в сердце тревога за Дану не позволила раскрыть рот.
О судьбе своего зачатого детища думал и Антон. Его волновал Сергей, как друг и как будущий партнер. Успех  решает не только денежный вклад в дело всех членов старательской бригады, на  которые куплены недостающие   музыкальные  инструменты. Сергею отводится центральная  роль, как  музыканту  и  певцу: у парня хороший голос, абсолютный слух, виртуозное владение гитарой, незаурядные артистические способности. Данные стоят дорогого и означает для ансамбля  гораздо больше, нежели Семен, на которого возложены чисто хозяйственные функции, или Андрей, осваивающий ударник. Дело времени, учебы, репетиций. И вот  такие с  ног сшибательные казусы. Антон благодарен Брянцеву за то, что Стас, оберегая честь Даны, пришел к нему, а не ломанулся в милицию. Это снимает некоторое  напряжение. Но где искать Сергея?
  Приятели молча, каждый, думая о своем, доехали до места. В комнате по-прежнему музицировали.
– Знакомьтесь, – громко сказал Антон, указывая Стасу на плечистого,  лет тридцати, с короткой стрижкой, узким продолговатым лицом, одетого в джинсовый костюм человека, который сидел в широком кресле, потягивая из бокала  сухое вино.–  Это Семен Горанин.
Семен быстро встал,  с  интересом глядя  на  человека со столь озабоченной  миной на лице, пожелавшего с ним познакомиться. 
– Семен, – сухо  сказал Горанин, протягивая крепкую, широкую и жесткую руку. – Чем  могу служить?
– Стас, – в свою очередь сказал Стас, крепко сжимая протянутую  ладонь, внимательно вглядываясь в лицо нового знакомого.
Они некоторое время испытующе смотрели друг на друга, оценивая характеры, вспоминая, где и когда они виделись.
– А я тебя знаю, – сказал удовлетворенно Семен. – Ты мастер на обогатительной фабрике, только вот фамилию забыл.
– Верно. Брянцев.
– Вот-вот. Шумел сурово брянский лес. Я же знаю, что тут связано что-то с лесом и нашим Сержем, – глаза  у Семена посуровели, в комнате прекратили  музицировать.
– А я вот не имел чести, к сожалению, – ответил  Стас ровным  голосом, – но, надеюсь, это не помеха нашим совместным действиям. 
– Каким? – Семен вопросительно уставился на Антона.
– Сложный вопрос, Семен. Нам надо сначала  закруглиться, – Антон 
обвел взглядом собравшихся молодых музыкантов, – спокойно  все обсудить. Поэтому, парни, до завтра, у нас срочное дело.
 Семен, недоумевая, опустился в кресло, поставил на столик бокал с недопитым вином, кивнул на кресло, стоящее сбоку от себя, сказал:
– Присаживайся, – и молча стал смотреть, как два парня укладывали в футляры инструмент, продвигаясь к выходу. Как только за ними захлопнулась дверь, Семен снова вопросительно и красноречиво глянул на Антона.
– Нет, я молчу, слово Стасу.  
– Это хорошо, что ты меня заочно знаешь, – начал осторожно Стас, – и, думаю,  воспринимаешь меня как серьезного человека, – он вопросительно посмотрел на Семена. 
– Да, по Русскому клубу ты мне тоже знаком. Дядя Сержа, Мотанин Георгий, член клуба, однажды приглашал меня на вечер. Вот там-то я тебя и видел.
–Я продолжаю, – сказал удовлетворенно Стас, – Антон знает меня давно. Поэтому вы должны согласиться, что вероломных действий по отношению к Сергею, тем более к Дане, у меня нет и не могло быть.                                                                                                                                                      Сначала обстоятельства свели меня и Дану, вы знаете какие, а затем глубокие чувства стали причиной нашей совместной жизни с Даной. И сегодня она вдруг исчезла, хотя никаких причин к этому нет. – Стас сделал паузу, как бы собираясь к чему-то решительному и ответственному. Впрочем, он сделал паузу намеренно, чтобы изучить реакцию Семена: выпитое собеседником вино подтолкнет его к  непринятию подобных пауз, выкажет характер взрывчатый, легкомысленный , а стало быть опасный в подобных ситуациях или наоборот – уравновешенный и серьезный. 
 Семен не шелохнулся, молча и терпеливо ждал продолжения разговора.
– Я полагаю, ее похитил Сергей, – голос Брянцева звучал твердо,  уверенно. Воцарилась глухая пауза. Слышно было, как за окнами, дребезжа в воздушной яме, разгоняется полупустой автобус, как в кухне через плохо закрытый кран капает вода.
– Доказательства? – наконец резковато спросил Семен.
– Никаких, пока только предположения, – ответил поспешно Антон.
– Это версия, – поднял руку вверх Стас в знак протеста. – Версия. Но 
она  имеет под собой хотя и косвенные, но веские доказательства того, что она верна. Во-первых, Сергей влюблен в Дану, но между ними произошло столкновение, и результат его последствия вы знаете не хуже меня; во-вторых, Сергея нет дома, ни у дяди, ни в гостинице, ни у друзей, какими вы являетесь. И последнее, вот уже третьи сутки никто из вас  его не видел – он тщательно готовился.
– Что ж, несмотря на свою предвзятость, черт побери, я нахожу твои соображения логичными. Что же ты предлагаешь?
– Немедленно приступить к розыскам  Сергея, вернуть Дану в ее квартиру. Серж должен быть наказан. Это я вам говорю как джентльмен, –  вдруг жестким, полным негодования голосом закончил Брянцев.
– Что ты хочешь сказать? – насторожился Семен, но видя, в каком душевном волнении находится Стас, поспешил успокоить собеседника. – Серж не сделает того, о чем ты думаешь. Дана для него не очередная шлюха. 
– Я тоже думаю, что он будет обращаться с ней деликатно, – поспешил 
высказать свое мнение Антон. – Во всяком случае, следов насилия в ее квартире  ты не  заметил. 
– Как сказать, – уклончиво ответил Брянцев. – Постель в спальне заправлена. В комнате на диване – ничего подозрительного.   Но в гардеробе вся ее верхняя одежда. Исчезли лишь некоторые вещи: шерстяное трико, джинсы, куртка, теплый халат, одеяло. Согласитесь, что все это очень  странно!
– Где его машина? – спросил Семен.
– Машина в особняке у Петровича. И стоит она там с сегодняшнего утра.
– Н-да-а, – протянул Семен. – Небольшая загадка. Как я понял, ты хочешь обойтись без ментов?
– Да.
– В таком случае начнем поиск немедленно. Я бывший опер,  мне в  таких  делах не  новичок, положись на меня. – Семен задумался, но ненадолго. – Начнем с аэропорта и опроса таксистов: кто, куда  и кого возил. 

	                                               9.
 
– Ну вот, крошка, умница, – сказал Сергей, оглянувшись на Дану,   идущую за ним в нескольких метрах. 
– Не называйте меня «крошкой». Я не очередная ваша любовница, – резко  бросила  Дана, скорее уязвленная его тоном победителя, нежели подобным обращением. – Не  воображайте из себя этакого Казанову. Я иду вперед лишь ради себя. К этому меня принуждают  обстоятельства.
– Не только, – Сергей остановился и обернулся. Дана замерла тоже, и 
он смягчился. – Не будем спорить, дойдем мирно до избушки, там примем решение, как в Филях.
– Избушка нас не помирит, а скорее разведет. Мне холодно и неудобно шагать по бездорожью  в туфельках. 
– Я мигом исправлю это положение, в сумке есть превосходные кроссовки на твою ногу. – Серж сбросил с плеча сумки, расстегнул одну из них и извлек новые кроссовки с парой шерстяных носков. 
– Вы хладнокровно готовились к моему похищению! – воскликнула  Дана. – Вы отменный негодяй!
– Называй меня как угодно… А кроссовки все-таки возьми и обуйся. – 
Он поставил их на мшистую кочку. – Смотри, как твои каблучки тонут во мхах.
Окончательно успокоившись, Дана внимательно оглядела обступившие их сосны и кедры вперемежку с голыми белоствольными березами, с оранжево–кровавой, еще не опавшей листвой рябинника и рыжими жидкими осинами. Лес был густ и  проглядывался не далее, как на два-три метра. Ни звука, ни шороха, ни солнечного блика. Сумрачная глухомань. Девушка съежилась от страха: вспомнился тот жуткий вечер, когда она заблудилась в таком же лесу   и чуть не погибла от холодного дождя и мокрого снега. На лице ясно отразились ее эмоции, что не ускользнуло от внимательно  наблюдавшего за девушкой Сергея.
– Не бойся, обувайся. Я подожду. Мне следовало бы сразу предложить тебе кроссовки.
– Я ничего не боюсь, – вспыхнула Дана, – не первый раз в тайге, и принимаю обувь лишь из необходимости.
– Ничего не могу возразить, моя милая леди, – галантно произнес  Сергей.                                                                
– Мало того, что вы невообразимый хам, но вы еще и дремучий невежда. Уж лучше бы помолчали, чем выражать свое превосходство, – возмутилась Дана.
«Крошке не клади палец в рот,– сказал себе Сергей. – Характер. Однако, что я такого сказал, что ей крепко не понравилось.»
 Похититель залюбовался Даной, обувающей кроссовки, мечтая, что скоро  снимет их с ее очаровательных стройных ножек, как и эти джинсы, куртку. Но не стоит забегать вперед, надо побыстрее добраться до места, тогда уж до конца воплотить задуманное.
  
Для того чтобы выяснить, улетел ли сегодня куда-либо Сергей Мотанин, Семену и следовавшему за ним по пятам  Стасу понадобилось всего полчаса. Семена в порту помнили и знали как пронырливого и напористого оперативника, и на его вопросы дали  исчерпывающие ответы без всяких формальностей.
– Круг поисков расширяется, – сказал Семен, подойдя к Антону и Андрею с нетерпением ожидавшим его у машины. – Серж никуда отсюда не улетал. Двигаем к таксопарку. Там выясним, кто сегодня работал и работает, будем ловить таксистов и выяснять.
– Интересно, сколько же в городе таксистов? Сотня, две? – усмехаясь по поводу предстоящей работы, спросил Андрей.
– Пустяки, ты чересчур хватил. Десятка два не больше, – ответил Семен,  поглядывая на часы и тревожась, что до окончания работы остались считанные минуты. – Сегодня будний день, на линии не больше десятка машин. Но самое главное – диспетчер. Она сестра моей жены!
– О-о! – воскликнули Антон и Андрей, – падаем в тачку и по газам!
– Поторопиться не грех, думаю, кое-кого мы спросим прямо в парке, – сказал Семен, быстро садясь в машину на заднее сидение, где уже находился молчаливый Брянцев. 
– Не отчаивайся, старина, ничего плохого с Даной не случится, Серж 
дорожит ею.
– Сомневаюсь, – сухо ответил Стас, прищурив глаза и плотно сомкнув  губы, которые казались обескровленными от волнения и переживаний, выпавших с утра на его долю. 
– Сомневаться  – твое право, – спокойно заметил Семен, – но я тебя заверяю: разыщем  их быстро, может быть, даже сегодня. Мы хорошо знаем Сергея, его характер и наклонности. Это поможет мне идти по правильному пути.
– Не надо забывать, что Серж большой фантазер, – включился в разговор Андрей, – он совершенно непредсказуем. 
– Ты прав,– поддержал друга Антон. – Взять хотя бы наш ансамбль. Еще курочка в гнезде, а он уже нарисовал нам такую жизнь, как в сказке.
– Его фантазии, – задумчиво спросил Семен, – о чем  он последнее время  говорил, о чем  расспрашивал, чем интересовался ? Это важно, чтобы понять его намерения. 
– О Дане говорил, – ответил Андрей, покосившись на Стаса.
– Что конкретно?
– Не при Стасе будет сказано.
– Вы меня не щадите. Больнее того, что он уже натворил, вряд ли могут 
ударить  все ваши воспоминания. 
– Пожалуй, ты прав, старина, – согласился Семен. – Так что ты хотел нам рассказать, Андрюша?
– Ничего особенного. Он постоянно твердил, что без ума от нее и обязательно добьется если не любви, то хотя бы расположения. 
– Ну, это нам ничего не дает. Что еще?
– Серж недавно ни с того ни с  сего спросил меня, знал ли я  Ивана Студеникина? – сказал Антон, – расспрашивал, что с ним случилось, Стас его должен был хорошо знать. 
– Вся его история у меня в памяти, – содрогнулся Стас._ Я был  мастером  смены, в которой он одно время работал._ Зачем Мотанину понадобилась  жуткая история Студеникина? Неужели он искал аналогию! –  Стас побледнел, губы высохли, в глазах отразилось страдание.
– Старина, успокойся. Не думаю, чтобы Серж уподобился тому бедняге. Я уверен, с Даной он будет вести себя как джентльмен. Она перед ним ни в чем не провинилась. Студеникина не стоит строго судить. Скорее всего – он жертва, –  сказал Антон.
 _ Антоша, ты ему рассказал о Студеникине? – спросил Семен с некоторой  тревогой в голосе.
– В общих чертах. Выглядело это как обычный  треп о расплате за  измену. Серж где-то начитался о том, как русские мужики, особенно казаки и купцы, наказывали своих жен за измену, попутно привел пример с Иваном Студеникиным, только, говорит, я толком не знаю, как все было на самом деле. Я что знал – рассказал.
– При чем тут Студеникин? – удивился Андрей, – не хотели ли вы сказать, что Сержик тоже увез Дану в тайгу. Он что, дикарь? 
– Боюсь, именно так, – растягивая слова, медленно заключил Семен, – в 
одну из охотничьих избушек. 
                                               
                                                     10.

 Охотничья избушка стояла на косогоре между огромными, в несколько обхватов кедрами. Их могучие ветви с пушистой вязью длинных иголок широко простирались в разные стороны, сплетаясь  с соседними, образовывая многоэтажную крышу, через которую  не проникали лучи солнца, капли дождя, не пролетали снежинки. Полумрак, поселившийся здесь, казался вечным. Влаги здесь вполне хватало и могучим кедрам, и густым зарослям брусники. Ягода щедро рассыпана то там, то здесь темно-рубиновыми брызгами. Брусника просматривалась всюду, кое-где потонув в невысоких кустах багульника, ровного по высоте, словно подстриженного умелой рукой садовника.  
 Дана почувствовала легкий голод, присела, запустила руку в густой брусничник, растопырила пальцы, пропуская между ними свисающие кисточки с ягодами, затем сомкнула пальцы, слегка потянула руку к себе, и в ладонь посыпались ядреные пурпурные капли. Она собиралась отправить их в рот, но вздрогнула от оглушительного, как ей показалось, голоса.
– Величественная картина, не  правда ли! И дворец к нашим услугам, моя царевна! 
 Дана нахмурилась, поднялась, держа в руке ягоды. Сергей стоял   с сумками на плечах, рядом с огромным кедром, что прислонился к избушке, и взирал знакомую картину, не переставая восхищаться.
– Только ты, Дана, достойна этого прекрасного уголка земли! – воскликнул  он уверенный, что  этот сказочный  уголок произвел на девушку чарующее впечатление, но увидев  хмурое лицо, несколько смутившись, уже без пафоса продолжил. – Это наше жилье на некоторое время…
– По какому праву вы предлагаете мне здесь жить с вами? – возмутилась   Дана, швырнув в него собранные ягоды. 
– По праву влюбленного.
–Точнее сказать – по праву насильника и разбойника, – гневно парировала  Дана. – На что вы надеетесь? Я не войду в эту грязную избушку. Буду коротать время у костра, пока меня не найдет Станислав Брянцев.
– Но костер  надо еще сотворить, – не обратив внимания на конец фразы, сказал с усмешкой Сергей.
– Сотворю, не беспокойтесь.
– Чем же ты    его раздуешь?
– Неужели вы хуже, чем я думала, и не дадите мне спичек?
Серж фыркнул, ничего не сказав, прошел к избушке и скрылся в ней, оставив дверь настежь распахнутой. 
  Какова Дана! Полагал, что крошка смирилась со своею участью, послушно идя вслед за ним. Но это только казалось, потому что так хотелось.
    «Ничего, пусть я сейчас проигрываю раунд за раундом, но мой нокаут еще впереди, дай только устроиться».
    Даже небольшой опыт ночевок под открытым небом говорил Дане, что в легкой  одежде переночевать – проблематично. Дрожжи попродаешь   вдоволь. Жар  костра  и  бессонная  ночь. Надо  побеспокоиться  о  дровах засветло. Девушка обратила  внимание  на поленницу сосновых дров возле избушки. Прекрасно, их-то она и будет жечь ночью, более мелкие ветки, что валяются под кедрами,  сгодятся для разведения костра. Это обстоятельство обрадовало девушку. Следует  наломать лапника, из него устроить мягкую и теплую постель. Прошлый опыт не  прошел  даром, было   заметно, что ветки кедра растут очень высоко от земли, и вряд ли  до них доберешься. Впрочем, до вечера еще много времени. Придется,  не  мешкая, спуститься к речке, где стояли разлапистые,  угрюмые пихты с мягкой шелковистой хвоей, там же есть невысокие кедрушки, которые ничего не стоит обломать. Стасик непременно одобрил бы ее действия. Где он сейчас, вернулся ли с фабрики, хватился ли ее и разыскивает   ли? О нем Дана по существу не переставала думать и была уверена, что не пройдет и суток, как  разыщет и выручит ее из беды. Он такой опытный таежник!
Сергею не сносить головы от гнева Стасика. Бандиту следует постоянно напоминать, что у нее  есть  любимый человек, который не посчитается ни с чем в поисках своей любимой женщины..
 Размышляя так, Дана спустилась с косогора к молодому кедровнику и принялась ломать лапник, как услышала выстрел из ружья. Девушка сначала от испуга присела, затем поднялась и заторопилась к избушке узнать, что там произошло и все ли в порядке с Сергеем: ведь каким бы негодяем не был, а одной  не продержаться и сутки. Можно  умереть от страха и отчаяния. Оставив лапник, девушка бросилась бежать. Но, сделав несколько шагов, вспомнила слова Стаса: в тайге никогда нельзя  сломя голову бежать на неожиданный выстрел. Надо убедиться, нет ли за выстрелом раненого зверя. Медведь, лось, кабан в таком случае смертельно опасны для безоружного человека. Дана остановилась, прислушалась. Никаких звуков, кроме  легкого шелеста  отцветающей  листвы  на  березах и  осинах. Тогда она вернулась к брошенной охапке лапника, собрала   и осторожно двинулась к избушке.
Заблудиться  не  боялась. Высоченные кедры, как маяки, указывали место нахождения избушки. Правда, неизвестно, далеко ли тянется этот могучий кедровый бор. Но то, что  идет правильно – в гору, не сомневалась. Когда открылся первый могучий кедр, Дана остановилась и увидела Сержа. Он стоял неподалеку, озираясь по сторонам, прислушиваясь, держа в правой руке карабин стволом вверх.
 Дана быстро присела.
 «Потерял меня, красавчик, пусть поищет».
 Данина зеленая куртка сливалась с кустарником, зеленью лапника, брусничника и багульника. Вот только могли выдать ее волосы, упавшие черным каскадом на плечи и грудь. Девушка осторожно прикрылась лапником.
 Серж подождал еще  некоторое время, зная, что неопытный в таежных делах человек, каким он считал Дану, обязательно бросится на звук выстрела. Но проходили минуты, а девушка не появлялась. Серж выругался, обозвал себя кретином, выстрелил  еще раз, прислушался. 
 В ответ с могучих кедров, щелкая по веткам, посыпались перезрелые шишки, глухо шлепаясь в таежную постель.
 И снова – тишина.
– Дана, отзовись! Ты же погибнешь в тайге!
«Ага, нервничает, красавчик, – обрадовалась девушка, – что же можно   почерпнуть полезного из его  растерянности? Во всяком случае, потребовать неприкосновенности. Но как потребовать, ведь сразу же обнаружишь себя. Надо молчать сколько возможно и посмотреть, что из этого выйдет?»
Но тут  же  было  обескуражена тихим смехом Сержа, затем донеслись ругательства и слова:
– И чего я всполошился, девчонка пошла в кусты, а я ей мешаю. Вот и  не выходит. 
Он сплюнул и, уверенный в своей догадке, скрылся в избушке.
 Дана презрительно усмехнулась. «Какой все же отвратительный тип,  как могли запасть в душу его глаза! Какое счастье, что я не успела его полюбить. Теперь  вижу – красавчик недостоин даже снисхождения. Однако стоит продолжать игру, как бы он снова не появился и не увидел меня прежде времени. Самоуверенный бурбон».
 С этими мыслями Дана повернулась и поглубже зашла в гущу  леса, продолжая ломать лапник.
 В эти минуты Сергей деловито обживал избушку. Он вынул из сумки сухари, консервы, масло, чай, плитки шоколада. Затем достал их  рюкзака широкое собачье одеяло, расстелил на топчане, что стоял у глухой стены, заглянул в печь, выложенную из плитняка. Она была заправлена сухими дровами. Сергей чиркнул зажигалкой и поднес колеблющееся пламя к махонькому рулончику бересты. Та, затрещав, загорелась. Серж захлопнул дверку, какое-то время прислушивался к шуму разгоравшихся дров и довольный, взяв большой алюминиевый чайник, пошел к роднику. Незаметный, тихий  ключ вырывался из-под обросшей мхом бесформенной глыбы, бурлил беззвучно, поднимая прозрачные песчинки со дна  и исчезал тут  же, в двух-трех метрах, под таежной постелью, появляясь вновь на свет божий где-то у речки. Вода была холодна до ломоты в зубах и приятна на вкус. Именно такая, какую все время хочется пить и пить.
  Припав к роднику, хотя пить почти не хотелось, Серж услышал кедровку. Она гомонила где-то у речки, метрах в двухстах.
– Дану нашла, – отметил Мотанин вслух, – далековато ушла, как бы не заблудилась.
  Дана, не обращая внимания на кричащую и перелетающую с кедринки 
на кедринку птицу, продолжала ломать лапник. Вдруг кедровка еще громче затрещала, сорвалась с вершины кедрушки и улетела. Дана почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд и, холодея, медленно обернулась и увидела стоящего на невысокой скале, торчащей из земли острым зубом, улыбающегося похитителя. 

                                                    11.

– Похоже, следствие зашло в тупик! – раздраженно  сказал Антон._ Никто Сержа и его спутницу не подвозил и не видел. Я же говорил – он воспользовался частной тачкой. И один бог знает, куда он отвалил.
Друзья, как всегда, собрались на квартире у Антона и пили в кухне чай.
– Не торопись с выводами, – жестко сказал Семен, – жалею, что не  сам
разговаривал с каждым таксистом. Ты и Андрей по неопытности могли упустить незаметные, но существенные детали.
– Ну конечно, мы могли, мы в сыщиках не ходили. Может, вообще не 
существует никакого похищения, – кипятился Антон.
– Что-то не узнаю тебя, Антоша.  Не ты ли говорил, что все надо делать обдуманно и спокойно, без нервов.
– Говорил, не отрицаю, но как можно сидеть спокойно, если лучшему другу шьют черт знает что. Может, сам Стас во всем виноват, обидел девчонку, вот она и спряталась.
– Что ж ты при нем молчал?
– Надеялся напасть на след, а его нет.
– Я  уже  говорил, не спеши по перед батьки. На сколько я помню, твой таксист сказал, что добрасывал одного человека именно с Сосновой улицы, так?
– Человека, но не парня с девушкой.
– А куда подбросил? – допытывался Семен.
– Он не сказал.
– Почему?
– Не захотел.
– Не захотел. А почему не захотел?
– Намекнул, что тот ему хорошо заплатил за молчание.
– Вот видишь, заплатил за молчание, – многозначительно сказал Семен. – Где живет этот таксист?
– Не знаю. 
– Выясним, – Семен набрал номер телефона своей свояченицы
– Тома, это я, Семен. Скажи, где живет 23–17. Ясно. Его фамилия? Зиновий Андреевич, говоришь. Спасибо. 
 Когда трубка улеглась на аппарат, Семен медленно поднялся.
– Едем. За хорошую плату он нам все выложит. Прихвати-ка, Антоша, фотку Сержа. Следствие должны вести знатоки, а не дилетанты вроде тебя и Андрея.
– Посмотрим.
  Разыскать указанный адрес не составило большого труда. Семен, оставив друзей в машине, направился к таксисту.
– Зиновий Андреевич, – сказал через дверь Семен на вопрос хозяина. –
Я свояк Тамары Гущиной, вашего диспетчера, она дала ваш адрес, надо поговорить. Очень, – подчеркнул Семен.
   Щелкнул замок, дверь приоткрылась, и осторожный голос спросил:
– Откуда я знаю, что  вы свояк Гущиной?
– Вот мой паспорт, – Семен сунул документ в дверь.
– Хорошо, что вам надо, молодой человек?
– Да вот так, через щель как-то неудобно. Выходите, или давайте я  войду. Я один, не бойтесь.
 Таксист нехотя впустил Семена в коридор, захлопнул дверь.
– Чем могу служить? – сухо сказал он.
– Я к  вам по деликатному вопросу. Эта сумма, я думаю, будет неплохой платой за ваши труды  и откровенность, – Семен сунул несколько купюр в карман халата собеседника, было возразившего жестом. Но Семен действовал уверенно и настойчиво. – Нас интересует тот молодой человек, которого вы подвозили сегодня утром, на ваш взгляд, челнока. Но он не челнок,  он  наш друг и попал в беду. Если мы его не разыщем, не поможем, дело будет пахнуть керосином, серьезной уголовкой.
Семен вынул фото и показал его таксисту.
– Он?
– Что он натворил? Похитил вещи?
– Нет, он достаточно состоятельный и преуспевающий человек,  чтобы
заниматься воровством шмоток. Но скажите, куда вы его отвезли, и больше нам от вас ничего не нужно.– Семен говорил убедительно и таксист, ощущая приятный груз в кармане халата, решился.  
– В аэропорт. Думаю, он спешил к одному из стоящих вертолетов. Но ведь это не мое дело знать, кто куда едет и что везет.
– Разумеется. Но одна огромная сумка у парня была очень тяжела?
– Так, во всяком случае, мне показалось, – ответил таксист.
– Прекрасно! – обрадовался Семен, не скрывая своих эмоций. 
– Постарайтесь об этом пока никому не говорить. Спасибо и до свидания. – Семен открыл дверь и спокойно вышел.

                                                   12.
 
 У Студеникина все совпадало. Он просил отпуск еще недели две назад, чтобы съездить к матери в деревню и помочь ей  убраться с хозяйством на зиму: наколоть дров, вывезти сено с покоса, отремонтировать стайку. Мать шибко просила сына приехать пораньше, помочь. Запаздывать нельзя. Особенно с сеном и ремонтом. Полетят белые мухи, позадует подъезды  к покосу, только          на тракторе тогда, да и скотине холодно – крыша разобрана.                         Работы невпроворот, неделей не обойдешься. 
   Мастер Степанов был его ровесник, с несколько неуравновешенным характером, любящий убедительную мотивировку просьб.  Но это  не просто просьба, а полноправное требование рабочего на положенный по закону отпуск. Заявление написано и подано Иваном две недели назад. Прочитав его, мастер нахмурился и сказал:
– Куда торопишься?
– По графику я уже должен гулять, помнишь, я напоминал тебе об отпуске дважды, а теперь  откладывать некуда, надо ехать  к матери, пособить ей управиться по хозяйству:  зима не за горами. Потому подписывай.
– А что там у матери – крыша, что ли, прохудилась? – недовольно спросил Степанов, зная, что не имеет права задерживать человека. Но, как вошло в привычку еще с советских времен, мастер должен обязательно покуражиться, указать работяге на свою значительность, показать над ним власть.
– Именно крыша на сарае вся в дырах.
– А что, если не подпишу? Кого за себя оставляешь, Катерину?
– А кого же еще?
– К матери съездишь, а потом?
– Не твое дело – потом, подписывай, – Студеникин стал сердиться, что 
 за ним редко наблюдалось.
– Ладно, подумаю. Все равно ответ завтра, если начальник смены не станет возражать.
– Не завтра решай, а сегодня. Чего кота за хвост тянуть, начальник смены на месте, пойди к нему, подпиши. Он такие вопросы без верхнего начальства решает.
– Ну, иди сам к нему, коли решает, –  рассердился мастер.
– И пойду. Давай заявление.
– Ладно, приходи через часок в конторку, покумекаем.
– Все-то ты, Дима, из пяти  пальцев два кукиша скрутить норовишь, – 
усмехнулся Иван, и пошел на свой участок, убежденный, если что, мастер подтвердит, что отпуск у него не внезапный, а по графику.
На следующий день Иван с утра толкался в конторе, выясняя, дадут ему отпускные сразу, или не обломится и через неделю. Выяснилось, что не обломится. Иван  ждать  не стал  и уехал к матери, с тем, чтобы помочь ей во всем, а потом уж, если измена жены все так же будет сосать сердце, вернется и тогда…
 Иван не предполагал избрать своею местью убийство жены или физическое истязание. У него никогда не возникала в душе эта отчаянная крайность, и неприятен даже тот возглас, когда в пылу раздражения кто-то кричит: « Я бы убил тебя на месте, придушил своими руками!» Иван на такое не способен, ему становится неловко за того человека, который говорит  эти  неприятные слова. Разумеется, все это только проявление наивысшей степени раздражения, душевного расстройства. Но ой ли! Где гарантия, что угроза не будет исполнена, не последуй за содеянное суровое наказание? Студеникин множество раз вспоминал тот случай с уткой, когда его напарник по охоте раздробил голову птице молотком. Скверное воспоминание, что и говорить. Но тот, кто жесткую фразу считает обыденной бранью, способен привести свою угрозу в исполнение. Человек же совестливый, не злобный, постесняется произносить страшные слова, потому что далек от мысли, что противоречие следует разрешать насилием. Нельзя постоянно носить в себе зло, бесконечно помнить обиду, жить мечтой  об отмщении. Твое зло со временем аукнется, если не тебе, так твоим детям или внукам, ибо насилие никогда не разрешает проблему конфликта. Подавить и подчинить силой женщину, удовлетворять лишь самого себя и не видеть ответной благодарной улыбки?
 Это ли счастье?
 Но разве не появлялась у Арины ответная благодарная улыбка в начале их жизни, в последние дни, когда он был с нею после второй смены? О! Она вся сияла, она светилась от удовольствия. Он не знал тогда причину, он был, как всегда, сильным и горячим. Но она была другая, более нежной, более ненасытной, более страстной.
Теперь он догадался, отчего с ней такое происходило: ее возбуждала разность мужчин, короткий промежуток времени, за который не успевали притупиться ощущения.
 Как прекрасно вспомнить, ощутить повторение бурной страсти подобной той, что клокотала в их сердцах в первые брачные ночи. Но все оборвалось… Цена  тем прекрасным ощущениям слишком высока,  такова, что платить  более не способен. Иван почему-то не допускал мысли, что жена его может однажды влюбиться в какого-нибудь красавчика, немало их проходит за день перед  прилавком в магазине, за  которым  стоит. Ведь он и сам недурен собой: богатырского телосложения, с крепкими мышцами, образованный – за плечами техникум.  Черты лица, конечно, не тонки, как у иных пижонов, но не в этом мужская красота. Да что и говорить, бегали за ним девчата,  любили.
 Иван познакомился с Ариной именно в магазине, она проработала всего несколько дней, как зашел Студеникин и сразу же  влюбился. Встречались  недолго, сговорились быстро. И плюгавик ей там же попался. Что же в нем оказалось такое привлекательное?
   А-а! Разность комплекций, разность темперамента и ощущений. Нет, Иван не может смириться, даже теперь, когда в живых нет этого несчастного плюгавика. Тот получил свое. Они квиты. Плюгавик лишил его любимой жены и спокойной жизни. Да что там спокойной, его жизнь превращается в пытку. Теперь Иван обречен на бессонные ночи, на безумные мысли об отмщении, о предстоящей погибели. Но как же смирение и прощение, о котором он думал совсем недавно? Еще в автобусе Иван решил вести себя так, чтобы мать ничего не заподозрила. Так будет легче ему и ей. Автобус прибыл вечером. Мама уже вернулась с работы, она бухгалтер сельсовета, и готовилась к ужину. Сын с подарками и любовью заявился в отчий дом, как долгожданная оттепель после трескучих морозов.
 – Ванюша, сынок! – всплеснула руками мать, – долгожданный!
 Он прижал ее к своей груди, невысокую, сухонькую, не потерявшую с годами стройность фигуры, со следами былой красоты на бледном голубоглазом лице. Мать едва доставала головой до  широкой сыновней груди,  и  мягкие, но холодные руки, обвив шею, клонили к себе его фигуру. Он ждал этого жеста, который приятен ему, и повинуясь обоюдному желанию, склонился. И  сейчас же  материнские губы  и  слезы увлажнили его лицо. Он щурился, но не отстранялся, давая матери насладиться встречей. И когда она его отпустила, он широко улыбнулся ей, глядя сверху вниз, как великан, на мгновение забыв все свои тревоги, ощутив необычайную легкость  души и тела от той  искренности  чувств, от той чистой материнской любви, той сыновней благодарности, на которые способны чуткие добрые люди, не помнящие и не таящие зла, способные на самопожертвование.
Неожиданная встреча всегда богата эмоциями, ценна впечатлениями от экспромтов, шуток, быстроты в организации застолья,  факелом вспыхивающего веселья, сладости быстрого опьянения от события и вина. И каждый сам себе кажется магом и волшебником в вопросах и ответах, в песнях и танцах, в оценках правильности своих  и  чужих  поступков и поведения.
 Несмотря на то, что закадычных друзей у Ивана в деревне не осталось, а дом заполнили пожилые соседи да материны товарки, собеседников гостю хватало. Все рады были услышать о его житье-бытье в городе, заработках, о ценах на продукты и товары. О том, почему  один нынче, а не с Ариной, и скоро ли обзаведется сыном или дочерью, на что Иван отвечал то охотно, то отмахивался, предлагал наполнить рюмки и, подавая пример, выпивал очередную. Но водка  не брала, он чувствовал это и радовался своей крепости, зная, что в таком состоянии не проговорится, врал, будто бы насильно вытолкали в отпуск, а чтобы отпуск не пропал  даром, поспешил помочь матери по хозяйству. Когда руки у него будут развязаны, он, может быть, махнет с Ариной  к морю, покупается, отдохнет в пору бархатного сезона. Ему откровенно завидовали, но хвалили за правильное решение. Не верила в благополучие только мать, догадывалась, что коль сын приехал к ней без жены, то между ними пробежала черная кошка. Улавливала, смердечная,  в глазах сына печаль и затаенную тревогу, видела, что сын пьет немало, а не пьянеет, сидит, как стеклышко, а  это признак сильного душевного волнения. Назавтра  спросила сына, что тревожит его душу. Недобро сверкнули глаза у сына, отвел взгляд в сторону:
 – Она же по десять дней за прилавком стоит. Я не стал ждать. Один быстрее с делами управлюсь, вон их сколько у тебя.
 – Может и так, сынок, но вижу, что какая-то холера к тебе прицепилась, гложет. Глаза вон полиняли, от печали это. 
 Мать права, лгать ей нет сил. Только и сказал:
 – Да будет вам, мама, – махнул рукой, пошел во двор, принялся за колку березовых чурок.
 Иван пластался по хозяйству с утра до ночи. Переколол и сложил в поленницу все дрова, перекрыл шифером крышу сарая, перевез с покоса сено, сметал его, стог привалил жердями,  вывез со двора навоз  и прочий хлам.
   Всю эту десятиднеыку Иван не брился. А когда засобирался к отъезду и подошел к зеркалу, взглянул на себя, то ужаснулся:  на него смотрел одичавший, заросший щетиной человек с глубоко ввалившимися, поблекшими глазами, излучающими лихорадочный блеск. Синева в них, готовая в былые дни выплеснуться наружу и украсить все вокруг, побелела, как выгоревшая на солнце тельняшка, лицо, покрытое жесткой черной щетиной, осунулось и постарело и напоминало в нем начавшегося опускаться бомжа.
 «Идиот, – выругал себя Иван, – перепугал своим видом маму. То-то она смотрит на меня, а у самой страх в глазах. И все из-за нее, минуты не проходит, что б  ее не вспомнил».
  Иван попытался улыбнуться, но перемены большой в своем облике не обнаружил: как появилась искусственная улыбка в глазах,  так и пропала. Бриться и успокоить маму. 
«Все же я чертовски устал с дровами, крышей, сеном, а больше доконали  бессонные ночи и думы».
 Иван брился, а сам думал о жене, о лживом увлечении плюгавиком. Он не допускал глубокого любовного увлечения. Нет,  конечно, ничего  серьезного,  так,  проходной мужик. Он допускал движение души к человеку более яркому, чем он сам. Разве ярок этот тип? Недаром он прозвал его плюгавиком.  Для нее решающим явилось ощущение разности мужчин. Она познала, насколько прекрасно это, он видел по ее поведению. Он не мог простить ей не только потому, что она избрала такой способ удовлетворения, а главным образом потому, что он, один, не смог дать ей подобное наслаждение и едва ли не склонялся к мысли, что во всем виноват он сам. Но мысль эта как–то не задерживалась в его сознании, хотя  где–то понимал, что укрепись она – ему будет легче победить свою ревность. Мешало и другое обстоятельство: будь это увлечение любовным и минутным, он бы взглянул на все по–иному, но ведь ее измена выглядела задуманным и коварно осуществленным актом. Ей, выходит, ничего не стоит стать проституткой, а может,  и была ею до него: уж слишком искушенной выглядела в любовных делах в свои двадцать лет, когда  они познакомились. Иван тогда не придал этому никакого значения, отнес на счет обоюдной любви. Не пытался  изучить ее прошлое, знал лишь, что приехала Арина в Бирюсинск из Красноярска с богатым гардеробом, что поскандалила с родителями и сбежала от них подальше, чтобы  не докучали, не вмешивались в личную жизнь.
Теперь все становится на свои места: она падшая женщина,  сумевшая обмануть его, простака. И, возможно, уже не раз изменяла ему. Иван стал припоминать, когда она вела себя так же чрезмерно возбужденно, как в эти недавние ночи, но припомнить не мог и пришел к успокоительной мысли, что изменила  впервые. И если бы он точно знал, что этого больше не повторится,  скорее всего и простил бы. Но сердце не соглашалось, подсказывало, что запретное всегда слаще, а вкушение этого запретного с ее стороны, продолжится, так как он не в состоянии быть многоликим, многоразным, многострастным человеком. И леденел душой, мысленно превращаясь в палача.
 Закончив бритье, Иван внимательно посмотрел на себя вновь и увидел сзади себя вернувшуюся с работы маму, улыбнулся, от чего синева его глаз вернулась на прежнее место, зрачки заблестели добротой. Сын обернулся, сказал:
– Ну и вымотался же я на сельских работах. Откровенно говоря, на фабрике я целыми днями филоню – хожу по кругу да наблюдаю за работой механизмов, а тут мышцами надо. Побаливают. – Он  снова улыбнулся матери, – теперь вот буду отдыхать, пойду в тайгу на недельку, орех нынче богатый.
– И то правда, Ванюша, – мать смотрела на сына и видела, что он хоть 
и привел себя в порядок, но «холера» так и не отстала от него. Мать твердо знала, что «холера» – его ненаглядная Арина, и что-то серьезное произошло между ними. 
Они прощались тепло, но с грустью. Иван, как мог, улыбнулся маме, и она, предчувствуя недоброе, молча смотрела на него с навернувшимися на  глаза слезами.
– Когда теперь наведаешься, сынок? – спросила она тяжко.
– Не знаю, мама. Как на  пенсию выйдешь, поздравить приеду. За меня  не волнуйся. Все будет в порядке.
– Ну ладно, иди сынок, занимай место в автобусе. До свидания.
– До свидания, мама! 
Она поцеловала его, и он ушел с болью в сердце от жалости к матери. Видел, мама догадывается о его беде. 
 В силу этой жалости к матери, от желания не сделать ей в дальнейшем боль, Иван почти простил в эти минуты измену жены и почувствовал облегчение. Но чем дальше от отчего дома уносил его автобус и приближал встречу с  женой, чем меньше радовался своему облегчению. Чем чаще возникала  догадка о причине  измены – познание разности мужчин, тем больше склонялся к мысли, что  это ничто иное, как сознательное стремление к такой жизни. Но проходило несколько минут, и он отгонял эти страшные мысли, утешая себя тем, что все поправимо, все зависит от его прощения, а скорее от ее раскаяния, и он  начинал думать о примирении.
 «Приду домой, открою дверь, а Арина навстречу радостная, улыбающаяся на грудь бросается и торопится, торопится сказать:
  «Ванечка, прости меня, дуру несусветную, виновата я, бес попутал,  прости и забудь. Никогда больше со мной такого не повторится, ни на кого больше тебя не променяю, моего сладкого, ненаглядного!»
 Иван прижмет ее к своей широкой груди и скажет:
  «Люблю я тебя, Аринушка, люблю, а потому прощаю тебя, мою ненаглядную, мою печаль и радость. Жить будем дальше в  любви и  согласии».
 Оторвет  от груди свою  женушку, влажные глаза осушит поцелуями горячими, дыханием своим жарким согреет, зацелует в губы алые, подхватит на руки, как не раз бывало, понесет в постель мягкую, чтобы испить чашу сладкую с блаженного  тела прекрасного. И заживут они новой жизнью без оглядки на прежнюю. Иван  молил  Бога, чтобы  именно  так случилось, как грезил  смежив  глаза,  качаясь в  автобусе. Ничего никогда не  желал Иван с  большей  силой,  чем будущее  примирение, никогда надежда  на  благополучный  исход  размолвки не  вселяла столько сомнений и тревог, контраст его  настроения был  настолько резок,  без  полутеней, как  жизнь  и  смерть. Потому  его кидало  то в  жар, то в  холод, то в  крайнюю меру расправы,  то в доброту.
Но совсем иное представилось ему  наяву, гораздо кошмарнее любого страшного сна, любого жуткого воображения, когда он бесшумно отомкнул замок и вошел в квартиру: под тихую музыку со стонами и всхлипами она была с двумя пижонами в такой замысловатой позе, что Иван, увидев, потерял дар речи.
 Он мог бы пристукнуть этих пижонов на месте. Это были хлыщи  лет по восемнадцать, еще безусые, не сказать чтобы  хилые, но наглые и трусливые. Он мог бы пристукнуть их всех троих, вот так в том клубке, каком они находились. Но он не кровожадный убийца, а эти парни были совращены ею и, конечно, не знали о его существовании. Поэтому он только  слегка  придушил каждого, и  вышвырнул в  чем  мать  родила в  коридор, а одежду  вышвырнул через  балкон. Не тронул и ее, а просто выгнал из квартиры в ночь после  наглого заявления:
– Я, Ванечка, больше тебе не жена. Я хочу быть свободной женщиной, какой и была до тебя.
 – Хорошо, –  спокойно согласился Иван, – убирайся отсюда. Я смертельно хочу спать.
  Иван проснулся ранним утром,  не оттого, что выспался,  а от  внутренней тревоги за будущую жизнь.
  «Кто же она? – спрашивал Иван, – проститутка? Но такие женщины не работают в магазинах, а зарабатывают на жизнь своим телом. Я никогда не поверю, что многие пошли на панель от  безвыходного положения и что им не нравится их профессия. Не нравится – брось. Подзаработала, приоделась и довольно. Выходи замуж, живи, как все люди. Ан, нет, это не для нее. Потому что таковой уродилась: жить с разными мужиками для  удовольствие, да еще  получать за это деньги. Никогда не поверю, что девке это отвратительно. Натура, совесть, душа – все   согласно с тем, чтобы вести развратный образ жизни. И воспитание тут ни при чем. Иная нуждающаяся, но совестливая, не  идет на панель, а идет та, которая не имеет стыда и жаждет сексуальных бурь. Вот и моя жена такая. Выйдя за меня замуж, она маскировалась, оставаясь продажной. Она мне лгала все время, а я, как слепой кутенок, в забвении о прошлом тыкался в ее сиськи. Она выкормила во мне любовь к ней и бросила, как бросает  сука своих щенков, когда у нее кончается молоко, без сожаления и скорби. Более того, мать больно кусает свое дитя, когда голодное оно, и вновь тянется  в  засохшее вымя.
 Но проходило время, и  Иван не соглашался с ролью щенка, скулящего на свою голодную жизнь.  Он не может отказаться от своей любви, то есть отказаться от самого себя. Она в нем есть, как есть в нем жизнь. Зачем ему жизнь без любви. Ее просто не может быть, как не может быть любви без жизни.
У нее никогда не было любви ни к кому, значит не должно быть и жизни. Она надругалась над его любовью и должна поплатиться. Но он  даст ей шанс.
 С этого дня  Иван стал жить лишь одной  мыслью: как на деле осуществить этот шанс. В чем он выражался? Разве в том, чтобы у нее на глазах овладеть другой женщиной и посмотреть на ее муки? Нет, не те  муки ревности, обиды и обмана будет испытывать она, как Иван. Это ее не затронет. Но вот неудовлетворение  плоти – это кое-что. Для нее это пытка. Но как все это проделать и в чем будет заключаться шанс? Иван решительно не понимал.  Разве в том, что она поймет, как  тяжело оказаться в таком положении для другого и  попросит прощения?  Глупости. Она не способна на сострадание,   пустая душа не имеет любви. Может возникнуть лишь злоба на него за неудовлетворенную плоть.
Так и не найдя, в чем же будет состоять ее  шанс, Иван, не  смыкавший более глаз несколько ночей, в одну из темных и непроглядных  запаковал свою Арину в огромную вещевую сумку, с кляпом во рту увез на мотоцикле в таежную избушку.
                                                        13.

Силу  взгляда Сергея Дана уже испытывала. Она была дьявольская. Тогда, после стычки в автобусе,  помня его и восхищаясь им, она не спала почти всю ночь. Во второй раз – она почувствовала себя обезьянкой, которой хочет пообедать удав. Но там, в музее, обезьянка нашла в себе силы и отразила нападение.  Какие события последуют теперь? 
– Дана, ты напрасно затеяла эту игру. Идем в избушку.
– Не дождетесь, – гневно сказала девушка, поднимая лапник.
– Но там нас ждет чай, не мешает подкрепиться.
– Если вас ждет, идите, а меня оставьте.
– Ладно, не хочешь тащиться в избушку сейчас, подождем, когда ночной холод загонит под крышу, _ усмехаясь, согласился  похититель. 
– Не загонит, я буду спать на лапнике, укрывшись лапником у костра. Я  умею вязать  из лапника одеяло. 
–Что ж, костер – это романтично, – снисходительно улыбаясь, сказал Сергей, – проведем первую ночь у костра. А дальше?
– Дальше вы отвезете меня назад.
– Но это не возможно. Я не затем тебя сюда привез, чтоб тут же возвращаться, – Сергей загадочно улыбнулся, и Дана увидела, как в его глазах загорелся похотливый огонь. – Тебе, наверно, интересно знать, кто я, что я, каковы у меня намерения?
– Нисколько! – с гневом вырвалось из груди девушки. Она, собрав весь наломанный лапник в охапку, двинулась по направлению к избушке.
– Давай помогу.
– Прочь от меня руки. Не смейте ко мне  более прикасаться, – Дана сверкнула глазами.  
– О, ты в гневе еще прекраснее, Дана.
– Никогда гнев не красит девушку. Он по душе лишь извращенным, жестоким натурам.
– Но мне вполне достаточно твоей красоты и без гнева, – как бы извиняясь за свою оплошность, сказал Сергей. – К сожалению, улыбки твоей я еще не видел, она, ручаюсь, прекрасна.
– И не надейтесь увидеть. 
– Глуп всякий, кто  не мечтает стать богачом.
– И вы мечтаете?
– Я не только мечтаю,  я и есть такой, казны, как говорится, не считаю. Но это не то богатство. Деньги лишь приложение, а главное мое богатство – это ты, Дана.
– Вы меня никогда не получите! – крикнула Дана, торопясь уйти от него, слыша его дыхание едва ли не в затылок.
– Ну, это мы еще посмотрим! – воскликнул Сергей самодовольно. – Я сделаю все, чтобы ты стала моей, я люблю тебя, как никого никогда не любил. Все мои прежние поступки и теперешние действия продиктованы только этим  волшебным чувством.
– Не смейте пачкать бандитскими штучками это действительно волшебное чувство. Если оно дается человеку, то не при помощи вероломства. – Дана говорила почти спокойно. Она знала, что спокойствие сейчас ее союзник, оно не даст повода негодяю, стоящему в двух шагах, наброситься на нее, но  не могла не говорить ему открыто то, что думала.  И это тоже была своеобразная оборона. – Свое вероломство вы пытаетесь оправдать некой любовью. Есть ли она у вас? Унижение, физическое насилие над своей жертвой – это вы считаете любовью! Да у вас комплекс неполноценности. Вы опасный человек,  вы – преступник!
– У меня нет иного выбора. Если бы ты не жила со Стасом, я бы этого не сделал, а ждал, надеялся, наконец, угождал бы тебе.
– Он бы ждал! Сомневаюсь. Удобная манера оправдывать свое преступление, свою подлость. – Дана пристально  посмотрела в лицо Сергея, но не прочла в глазах ни угрызения совести, ни раскаяния. Наоборот, плотно сомкнутые  губы, лихорадочный блеск глаз говорили о решительности, но она, держа перед собой в охапке лапник, как бы загораживаясь им, не отступила. – Вы полагаете, коль любите, то имеете право на удовлетворение?  И те преграды, что встают на вашем пути, вы должны смести, как Руслан?  Я допускаю: вы имеете право на борьбу за свою любовь к женщине, но не такими же средствами!
– Сильные натуры для достижения цели в выборе средств не церемонятся, – отбивая справедливую атаку Даны, раздраженно ответил Сергей.
– Вы себя считаете таковым? – усмехнулась Дана, ей надоело держать лапник на руках, она бросила его на землю. – Пусть вы таков, да таков, коль решились на столь отчаянный шаг. Я вам скажу другое: если любовь взаимна, но обрести счастье влюбленным мешают силы зла, тогда да, – любые средства могут быть оправданы.          Вдохновенный взаимной любовью рыцарь, вступая в борьбу со своими врагами, вправе применить не только ум, но и силу с мечом.  Это не аморально. Только любовь двоих, воля двоих, желания двоих – есть закон для них. Иное должно быть осуждено Богом и людьми.
– Ну и ну, Дана, хорошую трепку ты мне задала. Теперь я, как джентльмен, прошу разрешения удалиться за чаем и провизией. Я чертовски проголодался, да и ты тоже. 
Дана ничего не ответила. Она действительно боялась этого человека. Откровенно испугалась  тогда в автобусе, когда впервые увидела и  залепила оплеуху, испугалась вторично в музее и чуть не погибла в тайге. Боится не на шутку  и  теперь. В третье столкновение  произойдет нечто страшное. Он  надругается над ней, и она не переживет этого позора, не сможет смотреть в глаза Станиславу, хотя ни в чем не виновата,  носить в себе  надругательство рядом с тем пленительным чувством, неописуемо нежным восторгом, какое живет в ней к Станиславу, и всегда усиливающееся  при их близости. Это надругательство равносильно  смертельному удару палача в мозжечок, поражающего всю нервную систему.
  «Неужели   может  произойти худшее? – содрогалась Дана мысленно. –У меня только одно оружие – убеждение. Он попытается взять меня силой. Я, конечно, исцарапаю его лицо в ровь, но этого мало, надо бы до конца выяснить его цель. Если он задумал лишь только овладеть мною, то я погибла, если у него намерения на большее, то у меня есть один шанс на спасение».
 Сергей не приходил долго. Дана ждала его и в то же время была рада, что одна. Ждала потому, что имела надежду на мирный исход. Она подыскивала те убедительные слова, строила такие фразы, которые, по ее мнению, могли бы остановить Сергея. Ведь он же не бесчувственный чурбан и далеко не глуп. Она обратила внимание на его голос и ту неизвестную мелодию, которую  напевал при подходе к избушке. Его облик, красота, живые глаза не говорили об ограниченности.
 Дана разбросала лапник в предполагаемую постель, принесла остальной, что оставила неподалеку, уплотнила им настил и нашла, что ложе получилось неплохое. Рядом разведет костер и будет коротать ночь, если ничего не произойдет угрожающего.
Она уселась на лапник, поджав под себя ноги, и вновь глубоко задумалась, почему ей так не везет в жизни? Росла без родителей, с бабушкой. Денег едва-едва хватало на самое необходимое, не вполне сытое студенчество. Теперь с потерей бабушки она осталась совершенно одна, без единого близкого человека. Почему так долго сердце не открывалось ни к одному из парней, которые за ней ухаживали, и вот, когда она полюбила, вдруг все рушится  из-за вероломного хама. Что сейчас чувствует Стасик, догадался ли  о  похищении, какие предпринимает шаги? Он найдет ее. В этом нет сомнения, надо продержаться как можно дольше.
Дана взглянула на часы: шел третий час дня. Несомненно, Стасик всполошился.
– Да, моя крошка, уже далеко за полдень, – вдруг услышала Дана голос нетрезвого  человека и похолодела.– Пора обедать. Вот горячий чайник, вот шпроты, вот хлеб. Бери. А вот спальник, на котором мы будем совершать акт… – Сергей сделал паузу, бросая из-под мышки скрученный сверток, внимательно наблюдая за повернувшейся к нему девушке, видя в  глазах испуг, снисходительно улыбнулся и продолжил: – акт насыщения, крошка, заметь, насыщения желудков, не говорю о большем. Предлагаю для аппетита и настроения сто граммов великолепного крепкого мартини.
Мотанин опустил на землю чайник, бросил на лапник булку хлеба, банку шпрот, вынул из одного кармана палочку колбасы и отправил  до кучи, из второго кармана достал бутылку с крепким напитком, складной стаканчик, и, раскатав спальник, сказал: 
– Прошу, крошка!
На поясе у парня висел внушительных размеров кинжал. 
«Вот бы им  завладеть, – подумала Дана, – я, конечно, убить человека не смогу, но кинжал в руках придаст силы и уверенности».
 Сергей поймал взгляд Даны и понимающе протянул:
 – А-а, твое внимание привлек нож, но, к сожалению, не моя персона! – Он усмехнулся. –  Сейчас я вскрою  консервы, нарежу колбасы, хлеба, и кинжал – в твоих прелестных  ручках. Мне  он не представляет опасности. Я, Дана, служил в погранвойсках, – врал он, – отлично владею множеством приемов обороны от холодного оружия. У меня есть еще и карабин. Вот им ты можешь воспользоваться, если отберешь его у меня. Но я не предоставлю тебе  такой возможности, крошка.
Мотанин вынул из ножен кинжал, поставил его острием на ноготь большого пальца правой руки, выдержал равновесие и, резко подкинув, оп–ля! поймал за рукоятку. В ту же секунду, нет, быстрее показалось Дане, была вскрыта банка шпрот, а кинжал оказался в ножнах. Дана сидела с открытым от ужаса ртом. 
– Что, впечатляет? – расхохотался Мотанин.  – Если  ты узнаешь  о всех  моих способностях, то непременно влюбишься в меня и забудешь своего Стаса.
– Этого никогда не случится! – выпалила Дана и почувствовала свою оплошность, потому как у парня во взгляде появилась  холодная решительность.
Дана же была сама непосредственность,  говорила, что думала, и та мысленная подготовка, которую  она вела только что, на мгновение забылась, чего оказалось вполне достаточно, чтобы спровоцировать  подвыпившего негодяя на решительные действия. Сергей раздвинул стаканчик, плеснул в него из бутылки, опрокинул в рот содержимое.
– Ну, начнем! Дойдя до конца нашей истории, говорил Андерсен, мы будем знать больше, чем теперь. Но я скажу иначе: дойдя до конца нашей истории, мы будем иметь больше, чем теперь. То есть я буду иметь тебя, Дана. И  чем я быстрее начну, тем легче и быстрее  все кончится для нас обоих. – При этих словах Сергей опустился на колени перед девушкой, налил в стаканчик мартини и протянул Дане. – Прошу!
– Пожалуй, я соглашусь, – сказала осторожно девушка, чем надеялась снять напряжение у парня. Она протянула руку к стаканчику, спросила: – Это очень крепко?
– Полста градусов, но пьется мягко, как молоко, – несколько  сбитый с толку ответил Сергей и стал с любопытством наблюдать, как Дана решительно поднесла стаканчик к губам и выпила.
– О, как мне хочется выпить твои губы! – воскликнул Сергей, подаваясь всем телом к девушке.
– Не торопитесь, дайте закусить. У нас еще все впереди: и страсть, и суд. 
– Чей это суд? – нахмурился Сергей.
– Божий суд и мой, – Дана энергично принялась заедать крепкий напиток. – Я думаю, мы до этого не дойдем, – спокойно говорила Дана, чувствуя, как выпитое горячей волной разливается у нее внутри, окутывает туманом голову. И в этом тумане Дана увидела идущего к ней Стаса. – Я думаю, благоразумие возьмет верх, и мы, в конце концов, а я способна понять человека, останемся друзьями.  
– Останемся друзьями! – воскликнул Сергей, глаза приняли у него дикое выражение, на которые Дана старалась не смотреть. – А если меня это не устраивает! Я хочу, чтобы ты стала моей навсегда!
– Но это невозможно, я принадлежу другому.
– Это сейчас невозможно, важно будет то,  когда я  овладею тобой, ты будешь связана со мной, как говорится, по рукам и ногам. Чем быстрее это произойдет, тем лучше. – Мотанин сбросил с себя куртку, принялся расстегивать рубашку. Дана, как загипнотизированная, уставилась на его руки, медленно освобождающие пуговицы из петелек, на обнажающуюся волосатую грудь, и первоначальное удивление во взгляде переросло в испуг. Она без движений смотрела на несколько безумное от алкоголя, но прекрасное  лицо своего врага, запылавшее необоримой страстью, на глаза, пожиравшие ее. Боясь потерять самообладание, волю к сопротивлению под его гипнотическими лучами, она опустила глаза, следя, как он обнажает широкую грудь с курчавыми завитушками, как его руки опустились, а пальцы расстегнули стягивающий  талию брючный ремень, как там, ниже, забугрилась   ненасытная плоть.  Наконец Дана попыталась отползти от него, чтобы вскочить и убежать в лес, но  цепкая рука насильника вмиг вцепилась в руку, с силой пригвождая девушку к месту. Дана поняла, что как бы  не сопротивлялась, он возьмет ее, и пока не поздно, надо пускать в ход самый веский аргумент, ибо  замысел похитителя разгадан:  он хочет зачать ребенка, но с этим  опоздал, и  она сказала насколько могла спокойно:
– Вы можете взять меня силой, но все равно я не буду принадлежать вам даже как вещь, тем более душой, потому что я уже принадлежу другому… – я от него беременна! – твердо, стараясь не выдать свой страх перед  этим человеком, говорила Дана. Она ждала бурной реакции, и она последовала.
– Не может  быть! – в бешенстве заорал Мотанин, схватился за голову, трясясь как в лихорадке  и скрипя зубами. Глаза его сверкали безумным гневом, в которые смотреть было небезопасно. – Ты все выдумала только что! – Злодей с яростью рванул ее куртку обеими руками, и она затрещала, раздираемая пополам. – Да, ты выдумала эту беременность сейчас, сию минуту! Я не верю, не верю! Я не мальчик и понимаю, что это не так-то просто. Потому и притащил тебя сюда на месяц, чтобы за это время ты успела зачать моего ребенка.
– Не верите и напрасно! – подавляя в себе страх, сказала с деланным спокойствием Дана.
– Да, не верю! Если бы это было так запросто, как в  «Вечном зове» –изнасиловал – и она забрюхатела, то у меня бы в этом городе было десятка два детишек. Но лишь одна шлюха оказалась на это способна. Дура надеялась, что клюну на эту наживку.
  –  Я вам не шлюха, – не скрывая оскорбленного чувства, сказала Дана.– Я к этому разряду не отношусь. У меня есть любимый человек, муж, и мы с ним жили более трех недель. За это время, если вы хоть сколько-то смыслите в этих делах, я успела забеременеть.
– Какой муж, какой он тебе муж! Он твой любовник! Он муж Наташки. А вот я – свободный человек, и если ты пожелаешь, я женюсь на тебе. Только твое слово, одно слово, и ты – моя жена. Весь этот кошмар кончится сразу же. У меня куча денег, но я не бандит, я два года старался и прилично заработал. Мы уедем на юг, туда, где нас никто не знает.  Дана, твое слово! Я умоляю тебя!
– Но я этого не хочу, я люблю другого.
– Тогда я все же сделаю все, чтобы ты привыкла ко мне, стала зависима от меня  и смирилась со своей участью, с  моей любовью и тоже  полюбила меня, подобно Анжелике. Я же знаю, что ты ко мне неравнодушна.
– Если бы не ваши отвратительные выходки в автобусе и в музее, возможно, все было бы иначе. Я бы не встретила Станислава, не полюбила бы его. Но то, что случилось – неизбежность, которой нельзя миновать. Вот вам-то и надо смириться с реальностью.
– Никогда! Сейчас ты  станешь моей, я буду вечно любить тебя. О, как ты меня возбуждаешь!
Он навалился на нее с безумной решительностью, и она, видя, что схватка неминуема, панически взмолилась:
– Сергей, остановитесь, давайте поговорим о вашем предложении.
– Что, о замужестве? – прохрипел он, наваливаясь на нее всем телом, стремясь поймать ее руки.
– Все можно решить с обоюдного согласия, а это куда лучше насилия.
– Очередная уловка? – беря  себя в руки,  сказал Сергей, отстраняясь от девушки. – Но знай, Дана, меня не проведешь!
– Сергей, поймите меня правильно, не могу же я вот так запросто вам отдаться. Подумайте, каков же останется осадок у меня на сердце, возьми вы меня силой. Я же вас по существу совершенно не знаю.
– А-а, я предлагал раскрыться перед тобой. Но ты мирным путем не захотела, крошка.
– Не зовите меня, крошкой, Сергей, это неприлично и оскорбительно, словно я подзаборная девка. Разве так завоевывают сердце дамы?  Что вы сделали, чтобы девушка стала вашей? Подарили ей гранатовый браслет, или пели романсы под  окном, как Дон Хуан! Или мчались за бриллиантовыми подвесками, чтобы спасти  честь своей  королевы сердца? Увы! Ни то, ни другое, ни третье. Вы грубо схватили, как вы утверждаете, свою любимую, привели в бесчувствие, связали, выбросили в безбрежной тайге и добиваетесь взаимности? Что ж, если речь идет о взаимности, то вот она, я вам ее дарю. – С этими словами Дана размахнулась и влепила увесистую пощечину, и тут же прочла в глазах Сергея изумление и восторг.
–Ха-ха-ха! – в безудержном смехе залился Мотанин. – Ха-ха-ха! Великолепный дар взаимности! – едва вымолвил он, захлебываясь в смехе.
– Но не думайте, что мы квиты. Вы принесли мне столько огорчений, страданий и оскорблений, что эта пощечина лишь капля искупления из всей чаши вашей вины. И все же, рассчитывая заполучить меня, не забывайте, что я в самом деле   беременная: у меня задержка месячных. Надеюсь, это веский аргумент. Но давайте все-таки перекусим, скоро наступят сумерки, а я так голодна. – Она была уверена, что эти действия отвлекут Сергея, остудят пыл. 
  – Ну что ж, хоть однажды я не буду  препятствовать желанию своему…–   Сергей хотел сказать – ангелу любви, но нашел это фальшивым, совсем не отражающим недавнюю грубую сцену, и, убоявшись вновь оказаться неискренним в глазах Даны, просто закончил: – своему товарищу по приключению.
 Дана не показала удивления, принялась за пищу с жадностью голодного человека. Мотанин с интересом наблюдал, с каким аппетитом (но это был страх)  Дана поглощает пищу, при этом сам ни к чему не притрагиваясь, как бы наказывая себя за недавнее грубое и легкомысленное поведение. Он смотрел и задавал себе вопросы, на которые хотелось бы получить  ответ: «Почему не могло  выйти так, что настоящая сцена, эта таежная идиллия, не является сотворением  рук обоих с обоюдного согласия?  Почему существуют условности, при которых желание одного не может стать желанием другого, а человек беззащитный, физически слабый вдруг становится силен и недоступен? Почему одному человеку достаточно почувствовать лишь взгляд, и он становится рабом, а на другого не действует эта волшебная сила – магия любви? Он сражал наповал своим взглядом многих красавиц, видел воздействие своего обаяния, своей импульсивности, своей страсти. Сильная натура покоряет слабую. Но, как оказалось, не в любви! Однако, он видел еще тогда, в  автобусе, что эта неизвестная ему девушка не могла оторвать от него завороженного взгляда, она была пленена… Будь  тогда трезв, разве бы  совершил  развязную выходку, оскорбившую девушку? Сергей теперь убежден – эта незначительность сломала его жизнь! Всего одно неуловимое движение указательного пальца, передвигающего спусковой крючок и – жизни нет. Не сделано всего одно незначительное движение руки, включающей электроприбор и следует несчастье – пожар; всего одно, два неосторожных слова и жизнь перечеркнута… Как все ничтожно и как все велико! Предательство и геройство, смерть и жизнь,  подлость и благородство!
 До появления Даны я был безмятежен, легкомыслен, счастлив. Назавтра я почувствовал себя в другим человеком, наполненный другим содержанием – имя которому любовь к женщине. Но как оказалось, легкомыслие меня еще не покинуло и сыграло со мной злую шутку. Как же поправить положение?»
Легкое журчание струйки, падающей  из чайника в стаканчик, вывело Мотанина из тяжелого раздумья. Сергей вскочил, стряхивая с себя  тяжесть осознанной вины перед девушкой, с лихорадочной быстротой застегнул штаны и ремень.
– Слишком позднее, – Сергей хотел сказать «признание вины», но сознаться в своем поражении  еще не мог и потому вымолвил: – исполнение желания. Ничтожное – превратилось в великое.
– Вы о чем, Сергей? – заинтересованно спросила Дана.
– Пойду наберу валежника для костра. Скоро ночь.
– Хорошо, я сейчас присоединюсь к вам.
– Не стоит, Дана. Это работа мужчин.
 «Кажется, сработало», – подумала Дана, глядя вслед удаляющейся стройной и ладной фигуре Сергея. 

На тайгу спустилась темная и теплая ночь. Перистые облака, затянув небо, почти не пропускали сияния звезд. Костер, разведенный Сергеем, горел медленным, но  устойчивым огнем, который облизывал валежины, принесенные парнем и уложенные вдоль друг друга. Дана залезла в спальник и сидела, со  стороны похожая на стоящий куль, смотрела на потрескивающие дрова. Сергей сидел рядом на куче лапника, выкуривая сигарету за сигаретой.
– Дана, я хочу спросить: способна ли ты быть гением в любви?
– С чего это вы, Сергей, взяли? Я пока ни на что не претендую. Я от вас требую элементарной порядочности. Но если вопрос ваш не случаен, то…
– Нет, не случаен.
– То я подозреваю, вы хотите сказать, что пройдет некоторое время, и моя любовь к Станиславу улетучится, как дым?
– Что-то в этом роде. Я провел беспокойную ночь накануне, вынашивая план похищения, и странно, сейчас мне не хочется спать. Это от неудовлетворенности. Не пугайся, достаточно глупостей. В моей голове произошла и происходит работа. Что же получается: что такое любовь? Я раньше не испытывал такого терзающего, зовущего чувства. Раньше я думал, что любил  Наташку. Еще до Брянцева. Это была не глубокая любовь, не та, чем живет человек многие годы. Она пришла сейчас, я в этом уверен. Но я считал, что любовь – благо. Оказалось – мука.
– Не надо так терзать себя – она пройдет.
– Вряд ли, – горько усмехнулся Сергей.
– Если вы захотите справиться со своим  чувством, оно пройдет скорее, чем вы думаете.  Ну, скажите, вы теперь этого желаете? – с надеждой спросила Дана.
– Хочу ли я, чтобы любовь прошла? Я этого не знаю, Дана. Разве что от безысходности. Но от нее есть другой выход, – Сергей на некоторое время грустно умолк, глядя на бегущий по поленьям огонь, слушая треск костра и, собравшись с мыслями, не жалея  себя, продолжил:– Почему я спросил, способна ли ты быть гением  любви? Да потому что любовь к одному человеку такая же редкость, как гений Энрико Карузо или Федора Шаляпина. Возьми печальную статистику разводов. Она не в пользу любви. Когда я узнал, что Наташа вышла замуж, я страдал, я казался себе несчастным.  У меня не было больше любимой.  Но я быстро забыл о ее существовании, как забывают о старых брюках, когда под рукой новые джинсы. Но я помню то, связанное с Наташей и долго живущее во мне чувство. Оно было томящее и успокаивающее. Я пытался возобновить его, отыскать источник, который вновь наполнил бы меня подобным чувством, но все напрасно. Всякий раз струна оказывалась надорванной и песня не получалась. Я брал гитару и тоскливо выл:  «Песни  мне  не спеть, струна надорвана. В сердце остается только грусть».         Грусть по чему? Я не знал. По Наташе? Нет. Ее предательство не стоит сожаления. По тем женщинам, которых не мог терпеть более нескольких встреч, – тоже нет. И я понял: грусть от  не рожденной во мне любви. Порой я ненавидел себя за такие терзания. Я хорошо зарабатываю на прииске. Родители мои обеспеченные, живут в другом городе. Здесь у меня толковый дядя. Он-то и помог мне хорошо устроиться после армии.  Я купил квартиру, машину. Теперь с друзьями собираемся создать эстрадный ансамбль, инструмент уже есть, не хватает кое-чего по мелочам. Я в целом, по оценкам нашего корифея Антона, неплохой гитарист и вокалист. Но в душе у меня было пусто до той, теперь я скажу, роковой встречи в автобусе. Я понял, что обрел крылья, наполнен новым содержанием смысла жизни. Это произошло  от того, что я полюбил глубоко и прочно, стал считать, что любовь – благо. Для всех без исключения, кто любит. Но, увы, оказалось, что любовь, если она не взаимна,  жесточайшая мука. А потому я принимаю единственно правильное решение – я ухожу из вашей жизни навсегда.
– Что вы задумали, Сергей? – встревожилась Дана.
– Я повторяю: я ухожу из вашей жизни, – и неожиданно  перешел в обращении к ней на «вы», – обо  мне  больше не услышите. – Но, видя, что Дана не удовлетворена, пояснил: – Для меня расстояние в полсотни километров – пустяк, выйду и – на самолет, к предкам. Но прежде  выслушайте меня внимательно и сделайте так, как я вам скажу. Я уйду на рассвете, вы останетесь здесь. Затем отправляйтесь не позднее девяти утра по тропе к тому месту, где нас высадил вертолет. Чуть в стороне, справа, ближе к речке, виден бугор, на нем куча валежника и канистра с мазутой, солярка с маслом. Взболтайте ее и ждите вертолета. Как только услышите гул, вылейте добрую порцию на валежник и поджигайте. Вот три коробки спичек. Возьмите сразу пучок, штук пять, и поджигайте валежник. Повалит густой черный дым. Это сигнал вертолетчику. Он возьмет вас на борт. Если вертолет не придет, то  возвращайтесь в избушку. Ничего и никого не бойтесь. Завтра все повторите.
– О чем вы говорите, вы не смеете так поступать! – в ужасе проговорила Дана. – Вы обязаны посадить меня в машину, или хотя бы организовать этот самый вертолет, а затем уж поступайте, как знаете.
– Ничего иного я не ожидал услышать.
– А что же вы хотели, чтобы   я вам немедленно отдалась и просила остаться? Не дождетесь! Ваш долг не бросать меня на произвол судьбы, если вы действительно любите меня.
– Поймите меня правильно, Дана, я глубоко виноват перед вами, но я не смогу глядеть в глаза людям. Я не знаю, что со мной произошло за эти короткие часы  общения с вами, но встреча с любым из знакомых выше моих сил. Достаточно вашего презрения. Я считаю себя еще не конченным подонком. Вертолет обязательно будет пролетать по маршруту и не один. За день пройдет их несколько, сейчас осень, работы много.
– Нет, нет и нет! – снова вскрикнула Дана. – Я от страха сойду с ума!
– Не сойдете, – терзаясь, сказал Сергей, – я подстрахую, я прослежу за вертолетом. Но не пытайтесь меня искать. Я не выйду на ваш зов.
– Но я не смогу все сделать быстро и как надо. Пилот не заметит  сигнала.
– Успеете, Дана. Желание выбраться отсюда заставит вас быть проворной. Можно развести костерок заранее, поддерживать огонь, а когда услышите машину, плесните мазуту.
– Нет, я вас не отпускаю. Это хуже, чем хладнокровное  убийство!
– Если так, то я дождусь вертолета, и когда он пойдет на посадку – уйду. Только поклянитесь, что не скажете, что я рядом.
– Договорились, – сухо ответила Дана.
Они замолчали, каждый думая о своем. Шел третий час ночи, боясь задремать и потерять контроль, девушка негромко заговорила:
– Все же мне не понять вашу логику, Сергей. Как можно додуматься до столь диких действий? Неужели в вас столько жестокости, что она перевешивает все положительное: и разум, и культуру, и  порядочность. Нет, это не могло само собой прийти в голову, это состояние вашей души.
– Не жестокость меня толкала, а любовь, Дана, любовь! Это далеко не одно и то же. Тем более был пример.
– Какой? – изумилась Дана.
– О Иване Студеникине слышали?
– Никогда.
–Тогда я еще служил в армии, но все же слышал о нем кое-что.
– Что же он натворил, что он за личность? – спросила Дана.
– Он действительно  – личность. Я его теперь понимаю, как никто другой. Он любил, и любовь его стала причиной его трагедии. Он не мог смириться со своей потерей.
– Вы говорите загадками. Что с ним произошло?
– Он безумно любил свою вторую жену, но она ему подло изменила, он не мог простить ей, не  в пример твоему Стасу.             
– У Станислава к Наташе не настоящая  любовь.
– Если такая формулировка вас устраивает,  пусть будет так. Но в доказательство своей любви к жене, этот человек выбросил с балкона девятого этажа своего соперника. Но не это главное. Главное то, что Иван хотел что-то доказать своей жене и увез ее в тайгу на мотоцикле. Там и разыгралась настоящая трагедия.
  Серж умолк, видимо, взвешивая еще и еще раз выводы, какие он сделал из дела Студеникина, пугая молчанием Дану. На его посуровевшем лице плясали багряные отблески догорающего костра, которые еще больше красили его, вызывая в душе девушки противоречивые чувства.
– Их нашли охотники. Иван застрелился после того, как в грудь обнаженной своей жены вонзил нож. Прямо в сердце. Рядом с ней лежала  издыхающая привязанная косуля. Что же произошло на самом деле в избушке – никто  не знает, но утверждают, что косуля была изнасилована.
– Какое безумие! – тихо сказала Дана.
– Это не безумие – это месть.
– Месть кому? Себе за любовь?
– Какой неожиданный вывод! – воскликнул Сергей. – Я считал – месть этой потаскушке. Я бы дорого дал за разгадку тайны с косулей. Хотя у меня теперь сложилось свое твердое мнение. Ариандра, как любила себя называть жена Ивана, бывшая красноярская проститутка. Она обольстила Студеникина, он женился на ней, не подозревая о ее прошлом.  Но замужество женщину не удовлетворяло. Она из тех падших женщин, которым бесконечно мало одного мужчины. Им подавай необычное, остренькое. Иван понял это, и на глазах у привязанной к нарам жены, изнасиловал косулю. Что хотел доказать несчастный таким актом – неизвестно. Только он просчитался: эта шлюха, думаю, получила великолепное наслаждение от сексуального извращения своего мужа, чем самым вынесла окончательный приговор себе. В ответ последовал удар ножом в самое сердце с такой силой,  что нож вонзился в доску. Затем Иван застрелился.
– Это безумие! – Дана от страха едва не плакала. – Я не нахожу слов: зная эту жуткую трагедию, вы привезли меня в такую глушь! Как же вы хотели использовать пример этих ужасных и несчастных? – постепенно испуг сменился гневом и распирал Дану, глаза сверкали черными молниями.
– Успокойтесь, Дана. Это, действительно, страшная история натолкнула меня на мысль уединиться с вами в таком месте, где бы нас долго не могли найти, а я бы сделал свое дело. Но только теперь, здесь, Дана, поверьте мне, я глубоко задумался над своими поступками  и нахожу их неправильными. Мне понятен  Студеникин, я не могу его обвинять, но я сделал выводы, какие высказал лишь потому, что оказался отвергнутым, но по-прежнему любящим человеком.
– Вы любопытный человек, Сергей. То вы в роли насильника, то в роли праведника, то в роли судьи.
– Ни то, ни другое, ни третье, я в роли влюбленного. Я бы вечно любовался тобой, Дана! – страстно проговорил Серж.
– В жизни бывают всякие ситуации, быть неблагодарным  к человеку, который признает тебя лучшей в мире, – просто безнравственно. Но после всего того, что вы натворили, Сергей, я  не могу вам ничего сказать утешительного. Но не будем обострять отношения и  забывать, что скоро поджигать сигнальные кучи хвороста. Мы бы могли вернуться вместе.
– Это исключено. После всего, что я наломал…
– Вы правы, вам необходимо время, чтобы избавиться от боли, какую вы сами себе причинили. Но обещайте, Сергей, поступить благоразумно, я способна понять и простить. Мне было бы больно услышать, что вы не вернулись. 
– Если это искренне, Дана, то я обещаю добраться и известить об этом вас.
–  Вот и прекрасно, – удовлетворенно сказала Дана, глядя на затухающий костер, размышляя над жутким повествованием Сергея о незнакомом ей Студеникине, не решаясь его ни осуждать, ни  оправдывать. Слепая любовь толкает человека на жестокую месть, на безрассудные поступки. Она сама оказалась жертвой такого поступка,  и еще неизвестно, чем все  кончится.
 У Даны всегда были поклонники – и легкомысленные юноши, и зрелые парни с серьезными намерениями, но никто не тронул  сердце девушки. Она знала, что отвергать серьезную любовь жестоко, как  это случилось нынче с молодым геологом, предлагавшем ей свое сердце. Но она не могла  выйти  за него замуж, не питая к нему никаких чувств, кроме дружеской благодарности. Между тем он умный человек и перспективный специалист. Его ждал контракт  в геологической заграничной экспедиции. Дану не пугала походная жизнь геолога. Наоборот, экзотика и романтика странствий сродни  смелой натуре, но если бы его взгляд также будоражил ей душу, как взгляд Сергея,  дала  бы  согласие на  замужество. Но провидению было угодно свести  ее со Станиславом. Как чудно звучит его длинное имя. Какая музыка в слове.  Я знаю, мой милый сейчас спит, он готовится к моему поиску. Он сильная натура и не подвержен слабостям. Через час  будет на ногах, полон сил и энергии, и найдет меня раньше, чем появится проходящий вертолет. Закон таинственной неизбежности не может быть нарушен,  он властвует над нашими судьбами.

14.

Станислав не находил себе места, хотя  не сомневался в том, что найдет Дану в ближайшие дни, может уже завтра. Но каково находиться неискушенной девчонке всю  ночь с человеком, у которого нет ни чести, ни совести.
 Надо бы прилечь и поспать, неизвестно, что ждет его завтра, возможно, потребуются  силы, а он выматывает себя нервной бессонницей.  Дане сейчас ничем не поможешь, самое разумное – это лечь спать.
 Он пробовал лечь, но уснуть так и не смог. Неотступно стоял вопрос: что творит с Даной этот подонок? Ответа нет. Если он посмеет над ней надругаться, из тайги выйдет на одного человека меньше.
Брянцев вспомнил, как недавно, две недели назад у него возникали стихи о дуэли. Он попробовал их спеть Дане, сначала без музыки, потом под гитару. Стас усмехнулся. Не ирония ли это судьбы, не насмешка ли над ним, не кара ли Всевышнего за столь легкое освобождение от супружества?
Брянцев себя виновным не считал. Он не позволил себе    нечестного поступка с Даной, а Наташка лежала  в постели с этим подонком. Стас потянулся за гитарой, упал на диван, тихие аккорды поплыли в тишине комнаты, и он в полголоса запел:
                    Мы, конечно, обойдемся без дуэли.
                    Ну, а смелости, отваги нам не занимать.
                    И бесспорно,  мы достигнем долгожданной цели
                    И уста любимых будем страстно целовать.
 Нет, ударом всех пальцев по струнам Стас остановил песню. Не такая теперь будет звучать песня! И аккорды зазвучали набатом: 
                     Нет, мы теперь не обойдемся без дуэли.
                     Что же, смелости, отваги мне не занимать.
                     И один из нас уж не достигнет цели.
                     И в уста любимую не будет целовать.
   Это решено. Он будет  драться. У Мотанина карабин, у меня двустволка, оружие неравное, но любовь и тайга уравняют шансы, это  не поле.  У меня картечь – у него пуля. Сближение, и он – покойник. Стас пытался уличить себя в  виновности перед Сергеем для объективности. Но не находил, в
чем? Когда он решил жениться на Наташе, то даже  не подозревал о существовании Мотанина. Наташа о нем никогда не говорила, и вины Стас за собой никакой не чувствовал. Свадьбу продиктовало взаимное желание жить вместе. Если и виноватить кого-то, так уж Наташку. Она не написала Сергею ни
слова о своей новой связи. Это ее право. Но…
 Кто же у кого оказался на пути теперь? Мне надо разобраться. Может быть, сначала  в себе. Не случайно же иногда мне кажется, что  я – это не я, а кто-то другой, скажем, Серж, отстающий в годах, в делах и поступках или наоборот, успевающий меня обойти и находится там, делает то, что упускаю  или не успеваю я? Он моя ветвь, мое продолжение и мое начало. И то, что он делает, все соприкасается с моим сознанием и желаниями. Вот и действия Наташки, ставшей вновь любовницей Сергея,  как не кстати мне   на руку: я стал свободен.
 Но какая чушь, нелепица. Это не что иное, как оправдание своего малодушия и безнравственности.
 Да-да, малодушия и безнравственности. Я смирился с тем, что он спал с моей женой. Я застал его в постели и должен был убить за оскорбление, а потом порвать с женой. Но  не сделал этого, закон, запрещающий самосуд, здесь не при чем.  Не обязательно убивать физически, – достаточно убить морально. Но мне выгодно не задевать ни его, ни ее.  Выгодно стало лишь благодаря случайной встрече с Даной. Нелепа ли вся ситуация!? Опять здесь Мотанин, как отправная точка, его дурацкое поведение с Данной, в конечном счете, замкнулась на мне. Ну, разве я – это не он? Он не я? Чтобы цепь оборвалась, должен кто-то уйти. Тогда он не будет подпирать меня,  я – его…
 Сейчас мы любим вдвоем Дану. Он и я. Также любили вдвоем Наташку, но оба бросили, чтобы любить одну Дану.
 Какова же драма! Мотанин первый знал Наташу, он же первый нашел Дану. Но я заменил его. Не опередил, не обошел, а заменил. Я стал им, он стал мною. Если погибну я, он заменит меня? Но, если мы оба останемся жить, чей факел любви выгорит первым? Погас же он у обоих к Наташе. Сергей не коснется больше Даны. Он останется в тайге. Я буду любить Дану один, – она моя судьба, я не могу допустить еще одной любви к моей женщине. Две любви – это слишком тяжко.
 Стас, одурманенный фаталистической кашей в голове, поднялся с дивана, кинул тоскливый взгляд на пустую узкую кровать, стоящую в спальне, где они великолепно помещались вдвоем, прошел в коридор, где стоял неразобранный его чемодан и вынул из него альбом. В нем находились дорогие ему снимки.
 Особо дорог среди них снимок класса с Ложниковой. Тамара на нем в самом центре – рядом с классной дамой. Это почетное место занимали отличники и хорошисты. Среди них его соперник номер один Толька  Свахин. Он сидел от классной под руку и, казалось, насмехался над Станиславом Брянцевым. Если присмотреться, у Свахина можно заметить под глазом синяк, автором которого был Стасик. К чести Тольки, эта схватка осталась  лишь между ними, потому что тут замешана Тамара. 
Пучеглазый Толька познакомился с ней первым. В последний день школьных зимних каникул Ложниковы приехали на рудник и поселились в особняке, половину которого занимала семья Свахиных.  Само собой разумеется – Ложниковы познакомились со Свахиными. Их дети, оказавшись одноклассниками, были представлены друг другу. Толька был прыщав и рыж, за спиной ранец.  В таком виде Толька чем-то напоминал Карлсона, который живет на крыше. Он вошел в класс, ведя под руку новенькую. До начала занятий оставалось минуты две, а потому все находились в классе.
– Прошу любить и жаловать Тамару Ложникову, – громкоголосо прокричал Толька. – Она круглая отличница.
Класс взорвался ревом восторга. Молчал лишь он, Стасик Брянцев, во все глаза глядевший на эту прекрасную девочку из сказки. У нее были волнистые каштановые волосы, густые и длинные, как хвоинки  на кедровой кисточке, ресницы и прекрасные большие зеленые глаза, словно лужайка среди ослепительного белого снега, на которую так и хочется броситься. Одета Ложникова, как и все девочки, в школьную форму.
 Вошла  классная руководительница. Она, в свою очередь, представила ребятам новую ученицу и задумалась, куда бы ее посадить.
  Пустовало три  места в среднем ряду, и на галерке одна самая высокая парта справа. Можно комбинировать как угодно. Но  классная  предпочла ничего не менять и предложила сесть новенькой за третью парту в среднем ряду.
  Стасик не верил своим ушам. Третья парта его, с пустующим местом со второй четверти. Он не нуждался в соседе, тем более в соседке. Привычки списывать диктанты или контрольные у него не водилось. Учился он  неровно: то пятерки сыплются в журнал, как из рога изобилия, то двойки. Причина для учителей долго оставалась неизвестной.
 Стасику никогда не хватало урока для того, чтобы закончить изложение, рассказ или сочинение, хотя исписывал он своим неровным и неразборчивым почерком несколько тетрадных листов. За изложение текста ему неизменно выводилось «пять», а вот за грамотность – тройки, в основном из-за почерка. Например, трудно было различить  о – а или наоборот. Потому у него выходило «корово» или «самалет»  Русичка в этом усматривала хитрость Брянцева, и нередко воспитывала его  неудами в дневнике. Зато у доски Стасик мог рассказать любое правило правописания, разобрать по частям речи любое громоздкое предложение.
 Наконец причина его обвальных «двоек» была установлена:  безудержное увлечение  толстыми романами Дюма. Стасика разоблачил историк, когда попросил пересказать Брянцева о только что рассказанном уроке. Стасик в эти минуты читал эпизод о схватке Д,Артаньяна с гвардейцами кардинала, но урока не слышал, потому стоял  потупив голову, не зная, что говорить. Историк изумился и решил, что у Брянцева в парте лежит то, что отвлекло его от урока. И действительно, там лежал раскрытый томик.  Дюма тут же перекочевал на учительский стол до конца занятий. Назавтра процедура повторилась на географии.
Об этой истории через пару дней узнала его новая соседка. Она, с первых же минут появления за третьей партой, показала себя строгой, не терпящей возражения, в то же время вежливой и внимательной.
– Меня зовут Тома, – сказала она просто. – А вас?
– Меня – Стасик, – сказал Брянцев, смутившись от обращения в третьем лице.
– Надеюсь, вы воспитанный мальчик и не станете мне тыкать? –покровительственно улыбнувшись, сказала Тома.
 Стасик залился краской от смущения, не понимая, чего от него хотят, но не успел сообразить и ответить, как классная дама, поздравив всех с продолжением учебного года, приступила к первому уроку.
   Стасик сидел  ни жив, ни мертв. От Томы почему-то пахло парным молоком. Запах этот был настолько пленительным и чарующим, что Стасик не смел глубоко вздохнуть, повернуть голову в ее сторону, пошевелиться. Он ощущал ее кожей своего тела, смотрел прямо на учителя, пожирая глазами, и тот,  казалось, объяснял урок только ему. Когда окончилось объяснение, он попросил класс пересказать содержание, надеясь увидеть поднятую Брянцевым руку. Но Стасик руку поднимать  не собирался.
– Неужели  ты, Брянцев, по-прежнему со своим Дюма? – искренне разочарованный и обиженный,  он удалился на грохнувший за дверью звонок.
На следующем  уроке произошло чудо. Стасик увидел перед собой записку. В ней значилось:
 «А вы читали «Консуэло»?
 Этот удивительный вопрос Стасик как бы услышал, но не только конкретное значение, а нечто большее, скорее всего, явное к нему расположение своей прекрасной соседки, виделось ему в этом жесте. И это загадочное – «вы», употребляемое  в старинных воспитанных семьях, еще больше околдовало его, но не сковало. Он боялся ответить кратким «нет», но, тем не менее, набравшись мужества, написал: «не удалось». За чем последовало:
 «Ах, какая потеря! Непременно почитайте!»
 Последовала клятва, потом чтение. Оно  не увлекло Стасика, но он не мог в этом признаться. Он читал, засыпая. Шли дни, но книга упорно не поддавалась. И Стасик уже собрался было отложить ее, как последовал новый вопрос:
  «Вы читаете «Консуэло»? Как только закончите, сообщите, мне не терпится услышать ваше суждение  о романе. Каков Гайдн!  Вы любите музыку?»
  Каков Гайдн! В чем каков? Теперь, по прошествии стольких лет жизни, Станислав знает, в каком русле задан этот вопрос, с каким восхищением. Безусловно, в бесконечной и чистой, преданной любви к Консуэло. Но тогда мальчик не мог понять  восторга девочки и был смущен тем, что не мог ответить, точнее, предвосхитить ответ Тамаре. Она, поняв это, заключила про себя:
  «Он еще мальчик. Для него звон шпаг и грохот пистолетов приятнее  вздохов бедного музыканта. Но не буду к нему строга».
  С этой минуты, когда Стасик не смог разделить восхищение Томы романом, она как бы отвернулась от него, не замечала и  увидела в Толике интересного собеседника. Они ходили вместе и домой, и в школу, часто встречались на занятиях в музыкальной школе по классу фортепьяно, а по вечерам разучивали урок в комнате у Толика, так как у Ложниковых  не было пианино. Стасик знал о их встречах и готов был записаться в музыкалку, чтобы своими успехами оттеснить Тольку на второй план.
 У Тольки никакой фантазии, он,  как гусак, гогочет свое бесконечное га–га: я на фортепьяно с закрытыми глазами  могу сыграть все ноты  от «до» до «си», я могу, только прослушав урок, пересказать его на пятерку;  я могу подтянуться на турнике больше всех. Все это было правдой, но никому это не интересно. Вокруг Тольки почти никогда никто не собирался, а вот вокруг Стасика, когда он рассказывал о Чингачгуке, о том, кто он такой и кто его создал – толпа. Или когда он начинал рассказывать о капитане Немо. Но, увы, в  этой толпе не стояла Тамара.  Однако Стасик продолжал неистово мчаться верхом вместе с Д,Артаньяном, драться на шпагах; бесшумной тенью пробираться сквозь дикие дебри, метко разить бледнолицых разбойников вместе с Чингачгуком; рядом с Шерлоком Холмсом распутывать хитроумные преступления. Все свои подвиги он посвящал той, которая по-прежнему, как бы  в одиночестве, сидела с ним за партой, не обращая на него внимания. И однажды ему вновь удалось возбудить к себе интерес.
 Заканчивался апрель. Уроки физкультуры и труда проходили во дворе школы. Тамара одевалась в изящный спортивный костюм, в котором обозначились ее уже сформировавшиеся пленительные формы. Особенно притягивала  взгляд  узкая талия, плавно переходящая в расширившиеся бедра, и эти стройные длинные ноги! В  зеленых глазах распустились новые лепестки, более ярко окрашенные, и весь ее облик, с непреходящими запахами парного молока, был столь мощным  магнитом, что притянул к себе не только Брянцева и Свахина, но и двух старшеклассников, вдруг зачастивших в их класс то с комсомольскими поручениями, то по другим причинам.  Ко всему еще в эту группу влился еще один поклонник – их соклассник, нелюдимый  и замкнутый Генка Истомин. Но Стасик не замечал своих соперников. Он видел только ее, бегущую, прыгающую, разгоряченную, жизнерадостную.
  В тот день, сразу же после уроков физкультуры, класс трудился в школьной теплице. Ребята копали землю, а он и Толька Свахин носили в носилках перегной из кучи, что у входа. Рядом стояли обнаженные тополя, и на их ветках шебаршились воробьи и грелись на солнце скворцы, распевая свои незамысловатые,  но  звонкие  песни. Они пели от восторга, что вернулись в родные края, что солнышко припекает, что вот-вот они начнут гнездиться и откладывать яйца. Вот это-то пение скворцов Стасик услышал по-новому,  в знакомой птице видел поющую Тамару. У нее тоже был приятный голос. На уроках пения она покоряла придирчивую и высокомерную бывшую опереточную актрису, теперь преподавателя. Стасик слушал птиц с вожделением, как никогда не слушал ни одного голоса. И вдруг в нем возникла своя песня:– В лесу свистели птички..,  Казалось, вот-вот родится и вторая строчка, но фраза потонула в грубом окрике Тольки:
–Ты что, осел, стоишь? Я думал, ты только на Томку рот разеваешь, а ты еще и на скворцов!
Это было возмутительно. Стасик всегда старался не замечать обидных Толькиных реплик по поводу своей рассеянности, хотя не раз злился на него, но тут! Толька обозвал  ослом, когда он наслаждался прекрасной песней скворца и видел не птицу, а свою соседку по  парте,  поющую только ему, в результате чего рождалась ответная песня, а он Толька, протаранил поэтическое воображение ослом. Хам поплатится и немедленно. Стасик подскочил к Тольке, и его кулак пришелся под глаз. Толька вскрикнул, шмякнулся на кучу перегноя и очумело, но негромко прошипел:
– Ты чего, я же про Томку просто так. Не хватало, чтобы она узнала, что мы из-за нее деремся. 
– Никто из-за нее не  дерется, – соврал Стасик, краснея. – Это я тебе за осла.
– Ну, знаешь, я тебе за Красное солнышко тоже сейчас влеплю, – вскочил Толька.
Красным солнышком Тольку звали за его рыжие волосы.
– Это не обидно, – сказал Стасик, изворачиваясь от налетевшего на него Толика.
– А осел обидно?
– Попробуй еще обзови, узнаешь.
– Ладно, замнем для ясности. Но  ты вскипятился совсем из-за другого. – Толька пощупал набухший под глазом волдырь. – Тома на тебя ноль внимания. Нашелся мне Ромео-неудачник.
 Стасик  сжал кулаки и снова двинулся на Тольку, но тут раздался голос преподавателя:
– Мальчики, что вы там застряли? Устали? Несите последний раз и вас заменят.
Толя снова пощупал набухший под глазом синяк и сказал:
– Завтра классом фотографироваться, а ты… Ничего, я с тобой за него рассчитаюсь. 
– Если распустишь нюни, то сам опозоришься и опозоришь Тому.– Подумай, – сказал Стасик, – а я готов на дуэль. Хоть на кулаках, хоть на шпагах.    
– Ладно ты, все еще впереди, – неопределенно пообещал Толька.
После окончания трудов Стасика неудержимо потянуло в класс музыки. Там стоял настоящий концертный рояль, и он, пройдя к нему, стал подбирать на слух звучащую в его голове мелодию, тихонько напевая: – В лесу свистели птички, скворцы и невелички…
– Что за невелички? Как скворцы могут быть невелички. Надо петь  так: – В лесу свистели птички, синички-невелички…
 Получилась неплохая, хотя и неоконченная музыкальная фраза. Дальше слова к нему не шли, хотя он продолжал несмело проигрывать мелодию дальше. 
  Эврика! Есть продолжение: – А дятел сыпал дробью: тук-тук, тук-тук, тук-тук. И весело всем было, и весело всем было, и весело всем было в лесочке у реки.
   Когда он закончил, раздались одобрительные хлопки в ладоши. Стасик оглянулся и увидел стоящую в дверях Ложникову. На ее  лице отражался восторг.
– Поздравляю, Стасик! Какая трогательная мелодия! Я такой никогда не слышала. Вы исполнили ее не блестяще, коряво, но она чудесная. 
Стасик стоял онемевший
– Да скажите же хоть что-нибудь!
– Вам нравится?
– Конечно, я уже сказала вам, не напрашивайтесь на повторный комплимент, это нескромно, но чья это мелодия?   
– М-м! – замычал Стасик.
– Я так и знала, что в музыке вы дремучий. Вот почему к Гайдну, к его безутешной любви к Консуэло у вас нет сострадания. Но  позвольте взяться за ваше обучение. Я могу преподать вам азы, если, конечно, вы этого хотите.
– Я бы с радостью, но мне негде будет упражняться.
– Какой пустяк. Вчера папа купил пианино,  сегодня инструмент будет стоять в моей комнате. Мы можем после обеда играть до самого вечера. Так вы согласны?
– Вы еще спрашиваете. Да  я – счастлив!
– Вот и прекрасно! Теперь нас трое, скуке конец.
«Теперь нас трое» – оглушительно загудели ее слова. Третий Толька  Свахин. Она не может без него. Отказаться? Но она сказала – скуке конец. Такая возможность целый день быть рядом с ней, слушать ее голос.
Стасик замирает, превращается в сплошной слух, когда Тому вызывают к доске отвечать урок. Ее голос льется плавным непрерывным потоком,  журчит горным ручьем. Стасик видит себя сжигаемым жаждой,  стремящимся напиться из этого ручья живительной влаги, и он припадает к его струям.
  Но  струя вдруг высыхает, и Стасик  ошалело вскакивает, услышав свою фамилию.
– Ложниковой – пять, продолжает читать – Брянцев.
– Что продолжать? –  спрашивает Стасик.
– Продолжать чтение стихов Некрасова.
Стасик неторопливо шагает к доске, мучительно вспоминая на какой
же строке оборвалось чтение, но так и не вспомнив, он начинает:
– Вот парадный подъезд…
– Стоп-стоп, Брянцев, я просила продолжить.
– А, продолжить, – как бы просыпаясь, говорит Стасик и видит уничтожающий взгляд Ложниковой, вспоминает страшную записку: «Если вы 
еще раз схватите двойку, я попрошу, чтобы меня пересадили!» Нет, этому не бывать. Он прекрасно помнит все стихи «Размышления…», хотя задан лишь отрывок, но,  утоляя жажду, прослушал последнюю строку, произнесенную Томой, и чтобы выкрутиться, начал с той строфы, которую знать было не обязательно. Читал он по-актерски с  чувством, выразительно.
– Хорошо, Брянцев, – удовлетворительно, подчеркнула учитель, когда он закончил, – а как же продолжение основного отрывка? Не знаешь?
–Знаю!
– Я слушаю.
– С каких слов, я что-то запутался.
– Ложникова, подскажи, Брянцев, как всегда размечтался.
Тома полыхнула зеленью своих глаз и прочла строчку, Стасик подхватил. Он читал громко, как и прежде, меняя интонацию, делая паузы, глядя в улыбающиеся  зеленые глаза Томы, как бы черпая в них силу вдохновения, а она не отводила взгляда, подбадривая его и радовалась за его успех и талант чтеца. Он был глубоко благодарен ей за поддержку, за улыбку, за  прекрасные глаза и за то, что она не отвела взгляда. Когда Стасик закончил, класс взорвался  аплодисментами, словно шло театральное представление, в котором Брянцев являлся актером.  Он плыл на седьмом небе, а седьмое небо для него там, где Тома.
 Когда Стасик, наскоро пообедав, пришел к Ложниковым и позвонил, дверь немедленно отворилась, и на пороге оказался Свахин. Он смотрел на гостя с ядовитой  усмешкой, руки  засунул в карманы брюк, сжав  кулаки, на бледном лице четко проступали конопушки, которых  с наступлением весны у Тольки прибавилось, как  звезд на  вечернем  небе. Большие простоквашные глаза были  подпорчены наливавшимся синяком.    
– Видел, какой глаз, – угрожающе сказал Толька, – а ты еще набираешься наглости приходить сюда.
– Я пришел не по твоему приглашению, синяк тут ни причем, – сказал Стасик, прислушиваясь к звукам  расстроенного пианино, доносившихся из глубины дома.
 – Да ты ни одной ноты не знаешь, – презрительно сказал Толька.
– Знаю, и не хуже тебя. Как тебе известно – у меня дома аккордеон.                  Звуки пианино смолкли, и раздался голос хозяйки.
– Мальчики, вы где застряли. Я вас жду, но, к сожалению, инструмент расстроен. Надо вызывать мастера, – быстро говорила Тома, подходя к ребятам. – Впрочем, насколько музыкален слух  у Станислава Брянцева, мы можем проверить и  на этом расстроенном пианино. Прошу к доске. Только разуваться. Подтирать пол за вами я не намерена.
Толик высокомерно глянул на Стасика, подчеркивая, что реплика хозяйки целиком относится к пришедшему неряхе, готовому в грязных ботинках ворваться в коридор. Однако Стасик не смутился, намереваясь разуться на крыльце, где уже толпилась всякая обувь. Он уничтожающе глянул на Тольку, быстро сбросил ботинки и двинулся вслед за удаляющейся Тамарой, которой понравилась  бессловесная дуэль приятелей. Тома шла грациозно, покачивая легкими бедрами, с пушистым каштановым волосопадом на плечах, который  эффектно обозначался на фоне белоснежной блузки, заправленной в  джинсовые шорты, схваченные  у талии широким поясным ремнем. Обнаженные, утратив загар, стройные ноги, обутые в теплые домашние тапочки, бесшумно ступали по ковровой дорожке. 
 Стасик никогда еще не видел Тому в такой одежде, и был поражен и распущенными шикарными волосами, в школе заплетенными в тугие косы, и узкими, по-девичьи покатыми плечами, с изящными линиями, и обнаженные белоснежные руки с едва  заметной пленительной полнотой, и бугрящейся остренькой грудью, и открытыми стройными ножками. Он шел за ней следом не дыша. От неожиданно нахлынувших на него теплых и уже знакомых чувств, трепетное состояние его мальчишеской души желало бесконечного движения за  новой Тамарой, удивительного ощущения того, что будущие минуты и часы подарят ему нечто неизвестное, большое и радостное, от чего хочется и смеяться, и кричать ее имя.
    Вдруг Стасика, словно электротоком большой силы, поразила мысль о том, что и Толька Свахин, возможно, также испытывает подобные чувства, и что он первый увидел Тамару в домашнем уюте, в тех одеждах, в которые она переодевается перед обедом, и Стасику сделалось не по себе, и даже стыдно за себя и Тольку, что их одноклассница возбуждает в них такие потаенные от всех чувства, о которых взрослые-то говорят смущаясь или стараются вовсе умалчивать. Он остановился и тут же  почувствовал, как в затылок носом ему ткнулся Толька. 
– Мальчики, что с вами, – оглянулась на шум Тома, – вы спотыкаетесь на ровном полу? Это забавно! – щебетала Тома, продолжая движение, уверенная в том, что ее спутники ловят каждое  слово.
    Они поднялись  второй этаж коттеджа по крутой лестнице, устланной ковровой дорожкой  и очутились в уютной комнатке, где стояли деревянная кровать, письменный полированный стол, несколько стульев с мягкими и жесткими подушками, а у окна пианино и комод, на котором размещался музыкальный центр. Стены комнаты были обклеены красивыми светлыми обоями. На  одной стене висел календарь-плакат с мчавшейся тройкой и ничего больше.
– Итак, мы у цели.– Тома грациозно показала рукой на стоящее  пианино с нотной тетрадью, продолжила  свою речь: – Стасик, я сейчас проиграю несколько нот, а ты попробуй отыскать их в этой черно-белой волне клавиш. Отвернулись, а я играю.
   Когда прозвучали звуки, Стасик без труда отыскал их, чем вполне удовлетворил свою несравненную учительницу.
– О, да у вас абсолютный слух, как же вы можете скрывать этот божий дар и бездельничать! Немедленно за учебу! Из вас может выйти настоящий музыкант. Но где вы уже  успели выучить  и   проиграть сегодняшнюю веселую мелодию.
– Ладно, хватит из себя корчить незнайку, – как только Тома замолкла, резко вмешался Толик, – у него  дома аккордеон. Отец любитель.
– Вот как! – удивилась Тома, – а что ж вы молчали? Выходит, вы знакомы с нотами?
– Нет, я только на слух подбираю, и отец тоже. Аккордеон от дяди остался. Отец иногда играет, и я – частушки.
– Достаточно объяснений! – подняла руку Тома, – вы не ответили на  мой вопрос. Вы это у отца позаимствовали?                
– Нет, это у меня впервые получилось, – сказал, краснея, Стасик, –Случайно.
– Случайно! – воскликнула Тома, – да знаете ли вы, что всякая случайность закономерна. Разве случайно попал Гайдн в один лес с Консуэло? Нет, их свела судьба!
– Вы по-прежнему очарованы этим романом? Он не выходит у вас из головы.
– Напрасно вы так думаете, я без ума от «Женщины в белом», меня очаровала «Джени Герхард», но ведь вы не читали эти  романы, как мне  на них ссылаться. Это равносильно разговору с глухим!
– Я читал «Джени Герхард», но мне  больше по душе «Морской волк» Джека Лондона. 
– Понесло вас по английским волнам, – вставил Толька свое слово. «Порт Артур» – это да!
– Милый Толя, да ведь мы не о грохоте пушек говорим, а о вечных явлениях. Но на этом поставим точку, иначе у нас разгорится литературный диспут.
– А что в том плохого, – попытался возразить Толик, но тут же  замолчал, повинуясь властному жесту Тамары, как бы закрывающей ему рот.
Никогда за свою  короткую жизнь Стасик не испытывал ничего подобного от общения с Томой, не чувствовал себя летящим над голубой землей к протянутой руке Томы, но постоянно отдаляющейся, ускользающей, от чего  желание приблизиться, взять ее руку в свою увеличивалось, росло, приводя в трепетное волнение его душу и сердце. Но он так и не достиг этой руки, так и не покрыл  горячими поцелуями влюбленного, потому что уроки музыки прервались из-за окончания учебного года, экзаменов и внезапного отъезда Ложниковых в какой-то Солнечногорск.
  Они как следует не простились, потому что  не знали об отъезде.
  Тома сама разыскала Стасика у дома, передала конверт, а в нем записку, взяв с него слово, что  вскроет конверт и прочтет ее прощальное послание после шести часов вечера.
  Он поклялся.
  Она подала ему руку, мягкую и нежную, но быстро выдернула ее из руки Стасика и ушла, помахав ему от машины, в которой приехала. У него тревожно заколотилось сердце. Догадавшись, что в записке, он мучительно ждал шести вечера. А когда вскрыл конверт, прочитал то,  что не хотел бы видеть и слышать. 
 «Милый Стасик! Прощай!
 Сегодня мы улетаем с мамой вслед за папой. Такова уж моя судьба – быть перелетной птицей. Мне будет не хватать тебя, но я счастлива, что смогла подарить тебе те немногие уроки музыки, какие состоялись в моей комнате, и бесконечно благодарна за ту песню, которую ты сочинил, по твоему утверждению, благодаря мне. Я бы написала в новом учебном году, где я, как я. Но не завела в нашем классе любимых подружек, как и любимых учителей. Прощай!          
                  С дружеским приветом Т.Л.»

Эта записка, выполненная красивым девичьим почерком, давно разорвалась на клочки, носимая в карманах брюк и рубашек Стасика, потом исшоркалась в пыль потому, что он бесконечно хотел видеть эти строки, написанные ее рукой, читать их, именно читать, а не пересказывать наизусь слово в слово, потому как прикосновение  пальцев к листку, который держала она и писала на нем, представлялась ему неким контактом с девушкой, связующим элементом через пространство и время. Но лист неизбежно изнашивался, таял, как таяли в сознании подробности уроков музыки, и образ его первой любви отдалялся и замирал в новых впечатлениях жизни,  в новых знаниях и мыслях, поступках и стремлениях. Но ее образ не мог исчезнуть бесследно, и иногда Брянцеву пронзительно хотелось снова встретить свою первую любовь, или хотя бы узнать, где она, что с ней сталось, за кого вышла замуж, имеет ли детей, чем занимается? Он и сейчас любил ту девочку, хотя не уверен был, что встретив однажды, затрепетал бы душой и сердцем. Он любил в себе то детское  чистое чувство, оно дорого ему искренностью и невысказанностью, жаждой его продолжения. 

Все изменилось: Стасик вопреки   пророчеству Томы не стал профессиональным музыкантом и композитором. Но не все кануло в лету. Мечты и чувства остались, но они иные, к иным людям.
 Стас знал, что чувство любви в нем жило и живет постоянно, не исчезая, только  впадая в дрему, как солнечный одуванчик распускает свой бутон под лучами светила. Но это уже не то чувство, каким оно являлось тогда, в пору отрочества. Оно было первым! Кто знает, может, родившееся чувство любви к Тамаре повзрослело, как и он сам, выросло и стало широким, в сетях которого оказалась Наташа, и он влюбился в нее, теперь вот – в Дану. И это совсем не новая любовь, а все та, начавшаяся в отрочестве.
   Может быть.
   Что бы ни говорили другие о природе любви, Стас убежден, что Любовь – дар Божий, это талант, как и всякий талант – есть дар Божий: к музыке, в слову, к живописи, к науке… Он дается не каждому.
– Но как же, Стасик, – возразила Дана, когда они полуночничали, и Стас высказывал свое отношение к этому вопросу. – Посмотри сколько свадеб играется, и я уверена – молодые женятся только по любви.
– По любви, согласен, но глубоки ли чувства? Определит только время   с его жизненными испытаниями. Талант ведь тоже проявляется с годами, с делами. Разве можно сказать, что  мы с тобой бездарны или талантливы в чем-то? Ни то, ни другое. Мы просто средние люди, каких большинство.
– Мы способны, но у нас есть некоторые особые способности, например, у тебя – к музыке, у меня  – к лекциям. Я хорошо училась, ты тоже. В результате имеем высшее образование, большинство же людей на земле, лишены этих способностей. Ты согласен?
– На этом этапе мы думаем примерно одинаково. Но любовь – категория  особая. Говорят, у него любовь к искусству. Это общая фраза. Если я скажу точнее – талант  драматического актера, талант певца, талант скульптура, то никакой там любви нет. Это просто талант. Ты знаешь, что говорил Константин Федин по поводу  своих только что вышедших книг: «Я их ненавижу. Но проходит какое-то время, и я окунаюсь в ад новой книги». Видишь, какое свидетельство. Особой любви к своим книгам, к писательскому труду у него не наблюдается, но мы все знаем, что Федин величина – он талант. Но большинство талантливых людей, как средних, то есть способных, так и заурядных, женятся по любви. Но я  вновь спрашиваю: глубоки ли у них чувства, устойчивы ли?  И отвечаю: нет, на месяц, на год, на три – и любовь сгорела. Но есть любовь на всю жизнь. Это и есть талант,  дарованный Всевышним. Но талант любви гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. Если талант творческий с годами крепнет, разгорается, то любовь гаснет, и пронести ее через всю жизнь к одному человеку – необычайно сложно. Такая любовь восхищает, заставляет ревновать, как гений заставляет себя уважать и поклоняться своему творчеству в конце своего пути.
 Они долго сидели  в полутемной комнате, освещенной тусклым розовым ночником, слушая друг друга, лаская, то отдаляясь от сказанного, то возвращаясь к нему в мыслях, слушали классическую музыку, льющуюся из магнитофона.
– Стасик, а как же ты относишься к Казанове, которого называют рыцарем любви?    
– Казанова  –  ничего не имеет общего с нашими рассуждениями, никакого отношения к таланту любви. Он – сексуальный маньяк, проститутка – мужчина. Он один гаже, чем вся Купринская «Яма». Он никогда никого глубоко не любил.
– Но как же, Стасик? Ты к нему подошел прямолинейно, по-прокурорски.  Ведь при множестве покоренных женщин, он тоже любил, у него была дочь. Ты ведь сам говорил, что любовь – это вспышка чувств, озарение самых глубинных уголков души, как вспышка мысли, озарение гения во время нового открытия. Но гений есть гений. Открыв одно, он оставляет свое детище и стремится к новому, неизвестному.
– Ты ищешь оправдание Казанове с его болезненным стремлением к обладанию новой женщиной.
– Но разве у тебя нет постоянного стремления обладать мной. Ведь женатый мужчина гораздо чаще обладает женщиной, чем холостяк.
– Желание обладать именно тобой! Мне  другая не нужна. Только постоянство любви я считаю даром Всевышнего, а не чрезмерную потенцию мужчины. Многократное творение гения совсем не измена своему первому открытию – это движение  к вершине творчества.
–Если он творит в одной области, а как же тогда определить, скажем, творчество нашего современника – Шукшина. Он талантливый писатель, актер и режиссер.  А Лермонтов был гениальным поэтом, гениальным писателем, талантливым живописцем. Неизвестно, какие бы полотна создал, проживи еще столько, сколько прожил.
– Да, тут ты меня поймала на фактах. Это феномен и необъясним, как необъяснимо происхождение человека.

 На старинных часах Даниной бабушки трижды прокуковала кукушка. Стас порывисто встал с дивана, выплывая из воспоминаний, отставил гитару и, горько усмехнувшись, подумал:
 «Первая чистая любовь к Тамаре, затем зрелая сдержанная к Наташе, и теперь безумная – к Дане. Где же здесь постоянство?  Что же касается Даны, то это другое дело. В такие-то  годы я первый ее мужчина!»
Это обстоятельство льстило ему, убеждало в том, что Дана способна любить его всю жизнь.  

                                                     15.

 Друзья сидели в кухне у Антона и горячо обсуждали события минувшего дня. Антон подавал чай в больших кружках из китайского фарфора с красивой росписью в стиле древней китайской живописи. Кружки являлись составной частью богатейшего сервиза на двенадцать персон, доставшегося семье Антона от бабушки, долгое время прожившей в Манчжурии и вывезшей оттуда немало фарфора, который стал теперь целым состоянием и разошелся среди детей, многочисленных внуков и внучек.  Антон чрезвычайно гордился этим сервизом, но не трясся над ним как скупой рыцарь, а всегда, угощая друзей, использовал именно его.
  Вина не пили, хотя в комнате так и остались стоять откупоренные бутылки с сухим болгарским: обстановка требовала трезвого и здравого суждения всех вопросов. Зато чай заварили крепкий, купеческий, его аромат приятно щекотал ноздри.
– Мы имеем неоспоримые доказательства того, что Серж улетел на вертолете в неизвестном нам направлении и сейчас обитает где-то в охотничьей избушке вместе с Даной, – мрачно сказал Семен.
– Да, это так, – согласился Андрей, – в поиске может понадобиться Рекс.
– Собаку брать не обязательно, избушку после высадки обнаружить нетрудно. Меня  сейчас беспокоит другое, – Семен сделал паузу, давая друзьям подумать, что его беспокоит.
– И что же? – не вытерпел Антон, наливая чай в бокалы.
– Брянцев Стас. Я его мало знаю. У него Серж увел сначала жену, а теперь  похитил  любовницу, будем так выражаться.
– Любимую женщину, – уточнил Андрей, – это все же не одно и то же.
– Согласен, далеко не одно и то же, в этом то и дело. Знаете, что может произойти в тайге?
– Принародно  не посмеет  тронуть, да и Серж не рубаха-парень,  в обиду себя не даст.
– Принародно! А кто там будет – я да Стас. Пилот в машине.
– А мы?
– Исключено. Знаешь, во сколько нам обойдется борт, если арендовать? А если втихушку то,  привяжем поиск к очередному рейсу вертушки на северные прииски. Я уверен: Сережа улетел с королем вертолетчиков – Германом Сухановым.  
– Я тоже так думаю, – сказал Антон. – Это такой козел!
– Напрасно ты так о нем думаешь, с ним можно договориться, – не согласился в оценке Семен. – Он фаворит начальника порта,  обоих интересуют копейки.
– А кого они не интересуют сейчас? – сказал Андрей.
– Правильно, деньги интересуют всех и интересовали всегда, – сказал Семен,  усмехаясь, – даже Белинский говорил, что с деньгами тепло, а без денег – холодно.
– Где это ты вычитал такое?
– Я не вычитал, помню, один криминалист читал у нас на юрфаке лекцию и приводил его слова. Это к тому, что деньги нельзя рассматривать как косвенное причастие в преступлениях, а как главное или одно из главных мотивов. Они не только цель, но главная движущая сила.
– Иными словами, пуская в ход деньги, мы нападаем на след Сержа.
– Именно! Надо дать ему приличную сумму, потому что Серж, думаю, не поскупился.
– Все правильно, – согласился Андрей.
– Серж втянул себя и нас в немалые расходы, – несколько раздраженно заметил Антон.
– Не надо плакаться, Антоша. Я думаю, Серж того стоит.
– Слов нет, – поторопился оправдаться Антон, – но я к тому, что непредвиденные расходы досадны вдвойне, если бюджет уже сверстан. 
– Факт, досадно. Мы сами парня прошляпили. Расслабились, а должна быть дисциплина, коль решились на  новое совместное дело. Но за финансы отвечаю, Антоша, я. Твое дело – творческое. Но мы отвлеклись. Кстати, я слышал, что Стас неплохой  музыкант.
– Да, он написал пару недурных романсов. Но у него стабильный  высокий заработок на фабрике, должность…
– Одно другому не мешает.
– Ой, ли! Это уже самодеятельность, Сема.  Мы должны стать профессионалам – тогда успех.
– Правильно мыслишь, я думаю, мы к этому вопросу еще вернемся, а сейчас скажи: каков характер у Стаса. За эти часы, что мы вращались вместе, я не мог составить о нем мнение.
–Как тебе сказать. Он коренной бирюсинец, а значит, рыбак и охотник. Отец его за собой летом таскал всюду по тайге да по рыбалкам. Стрелок отменный – белке в глаз бьет. Спокоен и башка варит. Мы с ним не сошлись: у него запросы на лидера и у меня не меньше.
– Смел?
– Ну, Сема, мог бы и не спрашивать. Один по тайге бродит.
– А как он, черт возьми, стал инженером, коль у него такие данные к музыке, – спросил Андрей.
– Черт его знает, – ответил Антон. – Отец у него был маркшейдером. Наверное,  повлияло.
 Семен отставил пустую чашку в сторону, взглянул на часы, сказал:
– О-о! Моя благоверная рвет и мечет, мне пора. Встречаемся в восемь в порту. Пока. 
 
                                                       16.

 Далеко, над  северо-западной линией горизонта, которая очерчивала  огромную котловину,  громоздились белесые тучи. Ветер еще где-то укрывался в  задворках, выжидая свой час, чтобы вырваться на простор и полететь лихой тройкой, гнать эти набитые снегом тучи, рассеять  над безбрежной Саянской тайгой, положить начало тому продолжительному, суровому и неприветливому явлению, которое называется зима. Тучи сначала помочат тайгу и землю для порядка  часок- другой, а потом уж сыпанет снежок, ляжет по самую лодыжку.
Сергей поежился: невеселая перспектива брести по мокрому снегу, но ничего не поделаешь. Дурная голова ногам покою не дает. Вот так и живу. Самое огорчительное – полеты могут прекратиться на несколько дней. В избушке и места, и тепла хватит, но как к этому отнесется Дана? Не хотелось, чтобы она еще больше ожесточилась в будущие неуютные  дни и ночи.
Сергей пока не скажет, чем грозят тучи на северо-западе, авось пронесет непогоду стороной, сдует ее на хребты, где белки уже подновились свежим снежком, вон как лучисто сверкает, глазам больно.
 Сергей сидел на возвышении, возле сигнальной кучи, готовый действовать в любую секунду, и ему виден   далекий снежный горизонт. Сколько же до него – километров полста, не меньше. И тайга, тайга.
         
Дана сидела на опушке с северной стороны, где лучи низкого осеннего солнца  оранжево прощупывали нахохлившуюся фигурку, несмело согревая ее. Но и этого тепла оказалось достаточно, чтобы сморить девушку. Она  боролась с дремотой, боясь проспать вертолет, запоздать с сигналом и тем самым обречь себя на ночлег в избушке со своим недругом. Но бессонная ночь, тишина и тепло солнечных лучей взяли свое – девушка крепко уснула. Дремал на своем посту и Сергей, а потому оба оказались захваченными врасплох винтокрылой машиной.
Она свалилась на опушку из-за сопки, у подножия которой и находились ожидающие. Вертолет низко пронесся над опушкой, взмыл вверх и стал разворачиваться на посадку.
– Дана, – бросился Сергей к девушке, испуганной спросонья гулом машины. – Это за тобой. Меня продал этот ублюдок Суханов. Если с ним менты – живым не дамся. Прощай.
Он подскочил к девушке, порывисто  поцеловал, оторопевшую, в губы и, подхватив спальник, на котором сидела Дана, бросился в лес, к речке.
– Сергей, остановитесь! – запоздало крикнула Дана, – я же вас прощаю.
Но Сергей не остановился, он как сохатый, испуганный медведем, ломился сквозь чащу, но в ту же минуту все звуки его бегства поглотила тайга. Не успела Дана опомниться, как вновь засвистели лопасти вертолета, и шумной, огромной стрекозой машина опустилась на опушку, подняв желтую бурю листвы. Девушка, растерянно обхватив голову руками, стояла и смотрела во все глаза на это чудо, на то, как открывается люк, а из него вываливаются с ружьем в руках Станислав, за ним, с собакой, незнакомый рослый мужчина. Станислав бросился к Дане, на ходу забрасывая за  спину ружье.
– Дана, милая, цела? Что сделал с тобой этот мерзавец? Где он?
– Стасик! – выкрикнула срывающимся голосом Дана, и, оказавшись в его объятиях, зарыдала. – Стасик, дорогой, ты нашел меня. Я это знала!
 Она рыдала навзрыд.
– Успокойся, моя радость, успокойся. Все позади, все кончилось. Одно только скажи, как он с тобой обходился?  Иначе ему не жить! 
– Упаси тебя Бог, Стасик. Он меня не посмел тронуть, – оторвала она голову  от груди Стаса, утопив  рыдание в страхе.
– Но где же он, черт его побери!
– Он ушел, он осознал свой проступок и теперь стыдится взглянуть своим друзьям в глаза и тебе тоже. А еще он сказал, что милиции живым не дастся. У него карабин.
– Подонок, струсил! – сказал Стас. – Ему нечего бояться милиции. Я к ментам не обращался. С собакой его друг Семен, – Стас повернулся  к Семену, который с нетерпением ждал окончания столь порывистой встречи, сдерживая на поводке взвизгивающую овчарку. Семен был прекрасно экипирован: в болотных сапогах, с рюкзаком за плечами и карабином, в хорошо подогнанном штормовочном костюме, из-под которого выглядывал ворот глухого свитера.
– Дана, прошу прощения за Сергея, у нас нет времени на объяснения, мы сделаем это потом. Сейчас скажите, где Сергей?
– Он был только что здесь, согласился сопровождать меня до посадки проходящего вертолета, который мы должны привлечь костром. Но такого исхода не ожидал, потому быстро ушел в лес.
– Куда ушел, в каком направлении?
– Он намерен идти в город.
– Пусть будет  так, а сейчас в какую сторону пошел?
– Не знаю, он просто бросился бежать, когда увидел вертолет.
– Понятно, – сказал Семен и, обращаясь к Стасу, продолжил. –  Я тебя очень прошу, Стас, отложить сведение счетов. Дана цела и невредима. Двигайте в машину,  а я за Сержем. Согласен, что мы его с Рексом найдем быстро? Он мой друг. Решай, старина, время дорого.
– Прошедшей ночью я поклялся: если Серж надругается над Даной, из тайги уйдет кто-то один из нас.
– Стасик, нет, не бросай меня! – умоляюще завопила Дана, вцепившись Брянцеву в руку. – Мне страшно. Сергей не тронул меня, клянусь тебе.
– Хорошо, – медленно сказал Стас, – разборку  отложим.
Брянцев хлопнул ладонью по протянутой руке Семена, и тот, опустив поводок  овчарки, сунув ей под нос ботинок Сергея, скомандовал: 
  – Искать, Рекс, след, Рекс! – ринулся за собакой.     
  Стас глянул вдогонку Семену, гневно выругался, подхватил на руки Дану и понес к вертолету.
   В чреве вертолета было так шумно от его работающих механизмов, как и снаружи. Дане, стремящейся поскорее передать своему любимому впечатления и события минувших суток, мешал это шум. Кричать во весь голос не хотелось, хотя бы никто и не услышал  рассказа. Но это искусственное повышение голоса не позволило бы передать ту эмоциональность, искренность чувств негодования, ужаса, страха и презрения к насильнику: любви и признательности к дорогому человеку, своему спасителю. И Дана на вопрос Стаса: как произошло похищение, ограничилась лишь коротким рассказом.
– Он вошел в квартиру, схватил меня – и я очнулась уже  на таежной опушке.
– Он применил хлороформ! – воскликнул Стас. – Негодяй! Как я переживал за тебя, как волновался. У меня не осталось сомнения уже к трем часам дня, что это дело рук Мотанина. Я знал, что быстро найду тебя.
– Милый Стасик, я за себя и за тебя очень боялась, мне было жутко находиться с ним, но еще больше я страдала от мысли, как в неведении мечешься ты. Но я знала, что ты  в меня  веришь и быстро найдешь.
– И все же какова была цель Мотанина? Насильственная связь с тобой?
– Да, милый.
– И что же, попытки были? – поперхнулся Стас, хотя иного ответа и не ждал.
– Я вела себя как тигрица. Но это бы могло случиться позднее, если бы я его не сразила  хитростью, точнее правдой.
– Правдой?! – изумился  Стас. – Разве он не верил, что ты искренне любишь?
– Думаю, что верил, – загадочно улыбнулась, плотнее прижимаясь к Стасу, сказала Дана, заглядывая ему в глаза, чем заинтриговала его.
– Да что ты ему такое сказала?
– А ты не догадываешься?
– Ну, что ты любишь меня больше всего на свете и потому не можешь принять его,  а жизнь без любви – это мука.
– Да-да! Именно я так и говорила ему, но это не являлось для него веским аргументом. Итак, ты сдаешься?
– Сдаюсь! Жду разгадку с нетерпением! Что ты сказала  такое веское?
– Именно сказала, что он может взять мое тело силой, но я все равно не буду ему принадлежать потому, что я уже принадлежу другому: и не только потому – я от него беременна!
  – Это правда, Дана? – не  то в испуге, не то в изумлении воскликнул Стас. – Я почти три года прожил с Наташей и уж стал, грешным делом, думать нехорошо о себе…
   – Правда, мой милый, правда! – Она замолкла, захлебнувшись долгим благодарным поцелуем Стаса, и когда он освободил ее губы, серьезно повествовала дальше: – Он, конечно, не поверил, но я, как могла, убедила его. Намерения Сергея, как я поняла, были не шуточные: он хотел именно этого же самого, только от себя. Тогда бы я стала, по его мнению, зависима. Понимаешь, какое коварство, какая подлость, достойная королевы Медичи. 
     – Задумано с перспективой. Но коварство и подлость все же наказуемы. Только преданность и любовь могут противостоять этому злу, – задумчиво сказал Стас. – Мотанину не откажешь в оригинальности, вернее в потугах на оригинальность, но, к счастью, у этого парня – хронический запор, ему нужна большая очистительная клизма. И я  ее спроворю!
– Стасик, упаси тебя Бог связываться с недостойным типом! Разве наша любовь и наше счастье не являются заслуженным наказанием негодяю?
– Наше счастье? Как видишь, за него надо очень крепко бороться. Не бойся, наша дуэль с ним впереди. Но дуэль не на пистолетах. Это все архаизм. Застрелить его я мог лишь там, в тайге, но теперь  я накажу его иным путем, как в цивилизованном мире.

Часть третья
 
Покушение
   
  1.

   Рано или поздно человек приходит к результату своей деятельности. Правда, он может быть неокончателен, и человек, пока жив,  всегда стремится его улучшить.
Сергей Мотанин тоже пришел к своему  результату похищения Даны – позорному бегству. Он не думал, что    финишная прямая  окажется очень короткой и пьедестал обеспечен. От погони, которую слышал, надеялся уйти, уйти от того  позора, который свалится на него, если он даст себя взять. Но шанс затеряться в  тайге  не  потерян. На всякий случай в руках карабин. Конечно, это крайность, но последнее средство сохранить свое лицо.
Сергей,  не чуя  ног, спускался по речке,  поднимая мириады брызг, которые мочили одежду. Двигаться с предельной скоростью мешали частые завалы в русле,  которые приходилось огибать, оставляя следы на суше, отчего  терялся всякий смысл бега по воде, на случай погони с собакой.
Мотанин понимал, что его настигают. Он прислушался, пора уйти в строну  от  речки и  затаиться,  и тут до него долетел радостный, с некоторым повизгиванием от нетерпения, лай овчарки. Так вел себя Рекс, когда на прииске они  устраивали игру-поиск.
Но почему ушел вертолет? Странно. Выходит вертушка проходящая,  без  ментов. 
Вдруг за лаем собаки Сергей отчетливо услышал свое имя. Он не мог не узнать  голос Семена, и не расслышать топот ног  только одного человека.
«Все равно догонит!» – парень зло выругался и устало привалился спиной к лесине, стал ждать появление  Семена и Рекса.
Они не замедлили явиться. Рекс, радостно повизгивая, в счет своей хорошо выполненной работы, сходу бросился на Сергея, дважды  лизнул лицо парня, пока тот успел равнодушно закрыться от него руками. В отличие  от собаки,  приветствие  друга  было  более внушительное: загорело в  ляжке от увесистого пинка рассерженного приятеля. 
Семен  сбросил с плеча карабин, прислонил его к сосне, со спины – рюкзак, паруя от  бега  загривком, устало опустился на мшистую постель, где суше, достал из кармана сигареты, закурил.
Сергей, уронив голову на колени и закрыв  руками, не подавал признаков внимания.
– Говнюк ты, Серж,– спокойно сказал Семен. – Мы к тебе  с Рексом на всех парах, а ты даже не взглянешь на нас.
Рекс сидел тут же, высунув язык, не понимая, почему это вдруг его не поощряют поглаживанием, не радуются ему и вообще никакого внимания. Оскорбительно!
Рекс многозначительно тявкнул на Сергея, что возымело действие:
– Чего вы сюда притащились, я вас не звал,– не поднимая головы, сказал мрачно Сергей.
– Ты бы лучше спросил: за сколько нам продался Сухинин?– с ядовитой усмешкой сказал Семен, глуша в себе поднимающуюся ярость, которая все же отразилась в его дымчатых глазах.
– Деньги не имеют значения, когда жизнь поломана,– равнодушно  ответил Сергей, не меняя позы.
– Я б тебя назвал круглым идиотом, если бы на месте Даны была другая женщина,– чуть повышая голос, сказал Семен,  зажигая в дымчатых глазах недобрые огоньки.
– Спасибо, Семен, хоть это-то тебе понятно. А коль понятно – давай лапу и не гони волну.– Сергей порывисто вскочил и бросился к Семену, обнял его, уткнулся лицом в грудь.
– Что ж тут поделаешь, старина, успокойся. Не судьба,–  растерянно сказал Семен от столь неожиданного порыва Сергея.
– С тобой кто прилетел, Стас?
– Он.
– Что говорит?
– Хотел посчитаться.
– Я готов, что ж он?
– Я отговорил: Дана цела и невредима.
– Я раньше не знал его, представляешь, хотя он увел мою Наташку. Мне бы его ненавидеть всеми фибрами души, но не интересовался им, не лез в душу, не мстил. Представляешь, я по случайности оказался у него в квартире: откуда мне знать, что он – муж Наташки – есть тот человек, который спас Дану от верной смерти в ту  злую ночь и снова встанет на моем пути,–  сокрушенно качая головой, говорил Сергей, полыхая синим огнем своих глаз.– Посмотри, какая нелепость! Нарочно не придумаешь!
– Да, у вас туго все повязано. Не завидую. Что дальше думаешь делать?
– Я  обещал Дане навсегда исчезнуть с ее поля зрения. Представляешь, каково мне!  Второй раз на пути этот ненавистный мне  человек!
– Я тебя понимаю, Серж. Трагедия, одним словом. Сожмись в кулак, постарайся забыть Дану. Она ни в чем не виновата.
– Я и сам теперь этого хочу, должен  сжаться, сгореть, подобно поденке в один день. Но получится ли?– На красивом лице Сергея Семен  видел неподдельную гримасу страдания.
– Время, Сережа, вылечит,– как можно теплее сказал Семен.– Потом ансамбль, эстрада закружат нас вихрем!
– Этот вихрь пока еще призрачен. Я на  этот счет не очень-то обольщаюсь.
– Можно сказать больше – он обойдет нас стороной, если свои силы и средства мы будем тратить на исправление необдуманных поступков,– с укором сказал Семен.
– Я принимаю твой упрек,– холодно  заметил Сергей,– но мне  показалось, что ты понимаешь меня.
– Если бы не понимал, тут бы не сидел. Но мне досадно, Сережа, признавать фиаско, когда для успеха у нас все есть – и талант, и ум, и деньги. А это, дорогой мой, если  слушать старика Бальзака, именно то, чтобы поднять  Землю. Но точку опоры – деньги ты  выбиваешь из-под ног.
– Что-то ты путаешь. По-моему, это Архимед кричал: дайте мне точку опоры, и я переверну  земной шарик,_ едва сдерживая себя  от раздражения дурацкой  манерой Семена умничать  не в  подходящий момент.
– Все верно, он. Но  древний мыслитель тогда  не мог  подумать,  что этой точкой  опоры могут  стать деньги.
–А Бальзак догадался? – ехидно спросил Сергей.
– Представь себе, Бальзак посчитал, что в  современном  мире именно деньги являются самой надежной точкой опоры. Я согласен с  ним, без денег мы  не  раскрутимся даже  в бирюсинской аудитории. Слабенькая у  нас  опора, что тут скажешь. Мы, конечно,  будем ее постоянно укреплять. Петрович обещал  поддержать, а ты все ломаешь.
– Если это главная причина твоего здесь  появления…
– Ох, как же мне  хочется врезать тебе по  сопатке,– резко  оборвал его  Семен.– Главная ставка здесь, я думаю, крепкая мужская дружба. Ты нам дорог, прежде всего, как человек, но ты нам дорог и как партнер, учти это!
– Я заткнулся, Сема, по-бабски это у меня вышло. Давай завяжем разговор так, чтобы  точка опоры у нас  больше не ускользала из-под ног.
– Это мужской разговор,– удовлетворенно сказал Семен.
Он посмотрел на часы. – Сейчас десять утра. Пока держится погода – надо двигать.
– Надо, – согласился Сергей, – только я две ночи не спал, не жрал. Давай сходим к избушке, она недалеко, перекусим. Тогда можно двигать.
– Ценных вещей в избушке много?
– Шмотки для Даны покупал, провизия. А самое ценное –  одеяло собачье.
– Заберем все, что  сможем. Я, как видишь, налегке.
– Стоит ли на себе тащить?
– Сережа, какой смысл в таком случае  все лето горбатиться на прииске?
– Заработал – потратил, снова заработал. Не чахнуть же над златом.
– Мальчишка ты еще, Серега, холостяк,– Семен хлопнул друга по плечу, поднялся.– Двинули, слышишь, тайга зашумела. Пошли, Рекс, к избушке! След! Бери след и веди меня.
Рекс радостно тявкнул, уткнулся носом в тропу и неторопливо пустился назад, откуда он недавно пришел.
 
                                                  2.	    

С тем, что Мотанин заслуживает наказание за свой поступок, Дана согласна. Но как Стасик собирается выполнять свои намерения? Вопрос не выходил из головы с того момента, как возникла  проблема. Она боялась мести. Ей не нужна вражда, никакие столкновения с Сергеем. Как  только они оказались дома, Дана решила выяснить, что  имел в виду Стасик? Поскольку Мотанин обещал  больше не докучать, то просто надо выбросить  из  головы это незадачливое происшествие.
Беспокоил вопрос с работой. Если вчера она могла не приходить в музей, то сегодня появиться необходимо. Чем оправдает свое опоздание? Лгать она не умеет и учиться не  собирается. Остается либо ничего не говорить, извиниться, либо сказать правду. Но ведь стыдно, что с ней  случаются жуткие истории. Может быть, сослаться на больницу, мол, ходила на консультацию к врачу? Не хочется, что могут подумать девчата, ведь она не замужем за Станиславом. Остается одно – поспешить в музей.
– Стасик, милый, я сейчас быстро переоденусь, и ты  меня вези на работу. Как  я объясню свою задержку, уже одиннадцать.
– Что ты так беспокоишься, Клара  Сергеевна мой друг, ей можно довериться. Тем более она знает, что я тебя вчера разыскивал.
– Стасик, пойми, мне стыдно. Ни с кем не случается ничего подобного: похищение средь бела дня, да еще как? Запаковывают в вещевую сумку и везут на вертолете в тайгу! И такое происходит только со мной и по вине одного и того же человека.
– Да, черт побери, я как-то об этом не подумал.
 – Вот видишь, а ты говорил еще о мести Сергею,– Дана торопливо переодевалась.– Огласка, суды-пересуды. Кошмар!
– Дана, не будем сейчас об этом негодяе. Явимся вместе к Кларе Сергеевне, и я все возьму на себя. Идет?
 – Хорошо, но только мне надо знать, что  ты ей скажешь. Ведь в музее есть еще  Лидия Михайловна и Анна Андреевна.– Дана торопливо укладывала перед зеркалом  волосы в привычный узел на затылке. – Где моя  сумочка с парфюмерией, подкрашусь в машине.
Макияж Даны– легкие тени, наносимые на веки, мазки на губах помадой бордового цвета.
– До музея ехать десять минут, обсудим дорогой,– сказал Стас,– присядь на стул, я одену на тебя сапоги. Время действительно – деньги. А скажу я вот что – виноват во всем я.  Только я. Вчера я напрасно  звонил, разыскивая тебя, ты была…ты была в салоне мод, а сегодня я потащил тебя к моим предкам, на выселки, и там пропорол сразу два колеса. Пока то да се, время ушло. Идет?
– Не совсем.
– Почему? Недоумевал Стас.
– Потому что это неправда.
Они вышли из квартиры и направились к машине, стоящей у подъезда, и в ту же минуту Стас вырулил со двора.
– Но ведь наша ложь никому не приносит вреда, а нам во благо.
– Никому, только нам,– возразила Дана, нанося помаду.
– Почему,– удивился Стас.
– Солжешь раз, захочется солгать еще.
– Библейская истина. Тогда давай скажем правду только одной Кларе Сергеевне.
– Стасик, но как нелепо я буду выглядеть!
– Но ты ни в чем не виновата. И, слава Богу, что все  так благополучно  и быстро кончилось. У Клары Сергеевны челюсть отвалится. Она сразу же вспомнит трагедию Студеникина.
– О, какой ужас!
– Ты знаешь эту  жуткую историю?– удивился Стас.
– Ее рассказал мне Сергей.
–Вот как! – изумился Стас, и в его серых глазах вспыхнуло негодование.– Но не о нем речь. Решайся, Дана, я бы остановился на первом варианте, тем более что все могло так и случиться. Можно и сейчас наехать на брошенный кем-то  гвоздь,  пропороть колесо. Рядовая бесхитростная ситуация.
– Будь по-твоему, Стасик. Обсуждать более нет времени, мы подъезжаем.
На дверях музея по-прежнему висела табличка: «Идет ремонт», а в окнах  полыхала электросварка. Меняли прохудившуюся отопительную батарею, но пустяковое, в один день дело вылилось в проблему из-за неудобств и тесноты. Затянувшийся ремонт, однако, не давал право Дане опаздывать, и  объяснение предстояло.
Клара Сергеевна, недовольная нерасторопностью рабочих, находилась не в лучшем расположении духа, встретила Дану и Брянцева едкой репликой:
– Полюбуйся, Станислав, на этих неуклюжих сварщиков! Вместо одного дня они коптят музей второй день! Я вам не завидую – кадры фабрики.– Клара Сергеевна ответила на приветствие вошедших и, уже улыбаясь, подхватила девушку под  руку.– Где пропадала, моя милая, что несчастному Станиславу пришлось дважды звонить мне?
– Клара Сергеевна, простите, но я действительно вчера потерялась,– краснея, отвечала Дана дрожащим голосом. – Но Стасик меня  нашел…
– А сегодня подвела машина,– быстро подхватил Станислав, видя, как  нелегко  даются слова  Дане,– пропорол сразу два колеса. Пока то да се…
Клара Сергеевна шутливо погрозила Брянцеву пальцем, улыбнулась обоим с грустью и нежностью.
– Пока Дана была одна, мы ей столько задолжали часов, что тебе, моя милая, не стоит упрекать себя за сегодняшнюю  задержку. И если тебе  теперь нужны отгулы – бери и отдыхай.
– Да, Клара Сергеевна, я хотела попросить один день.  Мы собираемся съездить в Красноярск. Там начался  сезон в оперном театре, и мы хотим послушать…
– Какое счастье, моя милая, пожалуйста. Ах, если б я могла оторваться…
– Выбраться отсюда не просто,– сказал  с сожалением Стас.– Большая цивилизация за горами, за долами.
– Вы хотите самолетом?
– Нет, пока перевал не забит снегом, пойдем на двух авто. Так что, Клара Сергеевна, место в машинах есть.  Можешь составить компанию,– широко улыбаясь, сказал Стас.
– Но вы же на несколько дней!
– Только на три.
– Спасибо, Стасик, но я не могу. Эта роскошь не по мне.
– А ты подумай, Кларочка, хорошенько. У тебя там сестра, у меня – брат. Остановиться есть где.
– Правда, Клара Сергеевна, подумайте. На Лидию Михайловну ведь вполне можно положиться. Экскурсий не предвидится.
– Это  настоящее искушение,  и я, пожалуй, не устою.– Клара Сергеевна лукаво улыбнулась молодым людям и зычно позвала: – Лидия Михайловна, идите сюда, послушайте, что предлагают мне молодые люди.
– Иду, Кларочка,– отозвалась Лидия Михайловна из кладовой, и через минуту эта добрая женщина  целовала в щечку Дану.
– Что же они предлагают?
– Поехать в Красноярск и послушать  оперу.
– Что вы говорите! – воскликнула Лидия  Михайловна.– Это же прекрасно! И когда?
– В пятницу, на три дня.
– Кларочка, если нет заявок на экскурсии, что же вас удерживает?
– Так вы одобряете эту идею?
– Разве забыты те поездки в автобусе, которые в свое время организовывал профсоюз комбината на концерты московских звезд? И знаменитого ансамбля Годенко! Я дважды смотрела это чудо! Кларочка, нам просто необходимо общение с живым искусством. Совсем недавно такие поездки  закладывались в смету отдела культуры.
– Вы правы, Лидия Михайловна, вы правы,– с  грустью сказала Долина.– Но куда  вы прикажете деть моего Диму?
– Кларочка, он же большой мальчик. Пусть поживет у дедушки с бабушкой. Поверь мне, общение со стариками делает души внуков мягче, сердце отзывчивее.
– Возразить вам трудно, Лидия Михайловна, и если вы меня отпускаете, я – еду! – несколько смущенная улыбка тронула губы Клары Сергеевны,  постоянная  грустинка в глазах сменилась  на  огоньки  радости, которые ярко высветили   постоянную  неудовлетворенность жизнью, но вместе с тем и  доброту  души.
Дана в восторге захлопала в ладоши, Лидия Михайловна радушно улыбалась, а Брянцев одобрительно подчеркнул:
– Решено и подписано, выезжаем утром в пятницу.
Тревога, вызванная объяснением с Долиной, отлегла от сердца Даны. Она не солгала Кларе Сергеевне, она действительно потерялась. Восприняла ли ее слова Долина в шутку или всерьез, теперь не имеет значения.
Дана с нетерпением  ждала окончания рабочего дня, часто поглядывала на часы, но минуты тянулись долго. Она просто устала от невероятного происшествия, казавшегося теперь дурным сном. Ей, пожалуй, не поверят, сочтут болезненной выдумкой, расскажи она кому о своем похищении  человеком, который  приносил в музей букеты цветов, о коротании ночи в глухой тайге у костра, о  попытке овладеть ею  силой… И вот теперь она, по щучьему велению, снова здесь, на своем  рабочем месте,  как ни в чем не бывало наводит порядок в своем павильоне после ремонта. Дана, пожалуй,  усомнилась бы в том, что за ней действительно сегодня приходила винтокрылая машина, увезла  в город, если бы не чувствовала слабость во всем теле от пережитых волнений бессонной ночи и борьбы за свою честь.
Какая удача, что они со Стасиком ухитрились так ловко обойти острые углы в объяснении с Кларой Сергеевной. И как глупо выглядела бы Дана, и Станислав в том числе, расскажи она все как есть. Получалось какое-то безумие. Дана отчетливо поняла, что никогда никому не расскажет о своем похищении. Это ее тайна. Она владеет ею, к сожалению, не одна,  но  задача притушить  ее насколько можно, пока случай не перерастет в легенду.
Как бы медленно ни тянулись часы, а долгожданная минута наступила вместе  с появлением в музее Стасика. Он увлек Дану в машину, усадил Клару и Лидию Михайловну, развез их по домам, и с  полным  удовлетворением молодые  люди  поспешили в свое  гнездышко с огромным  пакетом, который  Стас  вынул из багажника. Войдя в свою квартиру, Дана почувствовала, что из кухни  пахнет  горячим ужином.
– Сейчас мы устроим маленький пир по случаю счастливого окончания твоего приключения,– несколько прозаично сказал Стас, хотя и улыбался.
Из  пакета он вынул бутылку шампанского, коньяк, баночку красной икры, коробку конфет, яблоки и апельсины. На плите стояла жаровня, из которой  исходил вкусный запах. На столе, в мелком блюде лежал нарезанный ломтиками таймень, усыпанный зеленым луком, рядом – сложный салат, украшенный свежими помидорами. Стояли фужеры и графин с брусничным напитком.
– Стасик, я восхищена  твоей затеей. Я так голодна,  так устала, что готова съесть все, что ты приготовил.– Дана усаживалась за стол, с благодарностью принимая обслуживание  Стаса.– Но у меня не выходит из головы та безумная ситуация, в какой бы я оказалась, узнай о моем происшествии Клара Сергеевна и Лидия Михайловна.
– Успокойся, любовь моя. В такой ситуации ты не оказалась.
– И, слава Богу, благодаря тебе, мой милый. Это наша тайна.
– Не четко понял.
– Дурную славу за порог выпускать нельзя.
– Не  хочешь ли ты сказать, чтобы я оставил в покое Мотанина?
– Иначе огласки не миновать,– с тревогой  вымолвила Дана.
– Оставим эту неприятную тему,  обсудим ее позднее,– уклонился от разговора Стас, наливая в бокалы шампанское.– Прошу!
Дане ничего не оставалось  делать, как принять предложение и приступить к ужину. Они с удовольствием пили вино,  обильно закусывали всем, что было на столе, запивали соком царь-ягоды, пьянели от вина и счастья. Но  выпитое вино не смогло отвлечь влюбленных от тревог последних суток, и они то и дело возвращались к происшествию.
– Уродство человека, как и красота, привлекает внимание,– говорил Станислав, оценивая личность и поступок Мотанина. – Он красив, но этого оказалось недостаточно, чтобы привлечь твое внимание, тогда он решил привлечь его уродством своего поведения. И за это он должен быть наказан.
В силу своего характера, расслабленная вином, Дана  едва не поправила Стасика  в том, что  не прав в отношении Сергея, этот ловелас  привлек  внимание своей красотой, но  уродство его поведения с первых же секунд не позволило им сблизиться. Она и сейчас, как ни странно, не испытывает к нему отвращения. Но Дана, готовая было все это сказать, в самую последнюю секунду сдержалась, боясь нанести боль Стасику, посчитав, что это действительно   тайна за  семью  печатями, и она  должна унести ее в могилу.
– Стасик, скажи мне, пожалуйста, что ты имеешь в виду?–  с тревогой в голосе спросила Дана.
– Это тебя не должно беспокоить,– живо  откликнулся Стас,– это мое мужское дело.
– Помилуй, Стасик, поскольку ты принадлежишь мне, а я тебе, то разве вправе ты один решать вопрос? 
– Хорошо. Я выставлю иск Мотанину на крупную сумму, чтобы в другой раз этот подлец сначала думал, а потом делал. Ты моя невеста, и я имею на это моральное право.
– Как ты это представляешь?– ужаснулась Дана.– Ведь это такая рутина.
– В Русском клубе есть  хороший адвокат и мой друг. Он будет  представлять в суде мои интересы.
– Но тогда без огласки не обойтись. Мы только что сегодня утром пережили столько неприятных минут, скрыв  истину от Клары Сергеевны. До нее дойдут слухи, как  же я буду смотреть ей в глаза? А Лидия Михайловна! Это такая же чистая натура, как моя бабушка. Стасик, я не смогу перенести позора,– Дана неожиданно разрыдалась.
Станислав вскочил, бросился к Дане, прижал  к груди.
– Нежность моя, успокойся, как оказывается, я еще плохо знаю тебя, как глубока твоя душа и как широка. Ее не охватить единым взглядом, не  понять с единого поступка. Но я обещаю, скоро я буду читать твои мысли и желания по твоим глазам. Ты же знаешь, что я это умею делать.
– Да, Стасик. На Бирюсе ты читал мои мысли, и я уверена, вчерашняя моя мольба указала тебе верный путь в поисках. Я понимаю, что ты не можешь так просто забыть зло. Ты мужчина, ты, в сущности, прав. Но…– Дана сделала паузу, решаясь просить его забыть зло, но Станислав  опередил.
– Дана, я не собираюсь скрывать своих намерений. Более того, я сегодня же хотел с тобой об этом  поговорить и решить, как все лучше устроить, но ты опередила меня. Я готов выслушать все твои соображения. Но уверяю,  дело будет  слушаться за закрытыми дверями,  поскольку огласка  затронет твою честь. Согласна на  такой  вариант?
– В принципе да. Иначе, зачем  нам неприемлемое удовлетворение.
–Твоими устами говорит истина, дай я их поцелую.
Станислав нежно поцеловал свою радость, подхватил на руки и понес на кровать.
– Я так соскучилась по тебе,– прошептала она, обвив его шею руками.
– Ты очень устала, моя радость, –  отвечал ей Станислав,– а это вызывает такую сладость и блаженство! Ты сейчас убедишься…
Станислав оказался прав. Ей показалось что-то новое и приятное от его действий, а когда все закончилось, приятная истома разлилась по ее телу, и она быстро и сладко уснула.
Брянцев долго не мог забыться в тот вечер, хотя предыдущая ночь прошла в тревоге и полудреме. Не успокоили  жаркие поцелуи и минуты блаженства, после которых  человек расслабляется и умиротворенно засыпает. Но сна ни в  одном  глазу. Не шампанское и коньяк взбудоражили его сознание, скорее всего, воспоминания событий минувших суток.  Терзали  оскорбление, нанесенное Мотаниным и неутоленная жажда мести. Душа  рвалась посчитаться с  хамом в  ближайшее  время,  пока не  остыл  след его  преступления.  Начистить хрюшку можно в  любой  момент,  но все  это мальчишеская полумера, а  вот  серьезное возмездие, как задумал,  требует  времени,  выдержки и согласие Даны.  Стас мысленно вернулся к тому моменту в разговоре с данной по  этому поводу и понял, что очень мало знает девушку, и упрекнул себя за свой поверхностный взгляд на нее.
«Что же главное в ее характере?– думал он. – Сколько привлекательных сторон  открылось перед  ним  за последние дни!»
 Его поразила чистота ее души и целомудренность, какой еще не встречал в жизни, а лишь находил в тургеневских и толстовских романах. Стас не подозревал, что в Бирюсинске есть такая романтическая, впечатлительная  и возвышенная натура. Как трогает  ее искренность.
Он мог бы еще называть ряд  достоинств своей любимой, но они были лишь теми составными, из которых складывалось ее главное достоинство – доброта.
Да, именно доброта.
Открыв в Дане  главное качество, которое  прослеживается в  глазах,  в   бархатном голосе, исходящем из глубины души, в ее отношении к подругам по работе и вообще к людям, к своей бабушке, наконец, в любви к нему, Станислав понял, что наказать  Мотанина, как  задумал,  не позволит  ее доброта. Он поступит так, как пожелает Дана, хотя понимал, что доброта не всегда побеждает, а порой оборачивается непоправимой бедой, горькими промахами. Груз возмездия остудит горячий  пыл дерзкого человека, но  его  отсутствие  подтолкнет к  новому преследованию Даны. Как пить  дать! В то, что  Мотанин обещал исчезнуть навсегда, Стас ни на грош не верит. Живет  рядом с музеем и может часто видеть  Дану. Станислав не сможет постоянно провожать и встречать ее у музея, так как   работает в три смены.
Предстоящий развод с Наташей беспокоил мало, понимал, неприятный осадок от процедуры останется. Себя  ни в чем не винил. Он оставил Дану и пришел домой. Не окажись жена с любовником, неизвестно, как бы сейчас развивались события, кто с кем бы находился. Много хорошего осталось в памяти от совместной жизни с Наташей. Но каждый тянет свою нить, каждый по-своему прав…
Сон пришел к нему только далеко за полночь.

На следующий день, в четверг, Брянцев встретился с Денисом, чтобы обговорить совместную поездку в оперу. Утром Денис освободился от гипса. Водить авто он пока не решался, но к поездке в оперный был готов.
Денис выглядел несколько утомленным – след  неудавшегося  отдыха на берегах Бирюсы, о чем не надо  объяснять Станиславу. От малоподвижной  жизни за последние  недели Денис раздобрел и искренне обрадовался поездке в Красноярск. В его пасмурных, похожих на сизую тучу глазах на открытом, как степь лице, заиграли  искры интереса, готовые воспламенить задуманное дело и провести его, как всегда, с горячим напором.
– Кто поведет машину?– удовлетворенный  настроением друга, спросил Стас.
–  Моя Ладушка, – ответил Денис, так он  называл  свою жену-блондинку, которая прекрасно водила машину, не боясь ни скорости, ни сложных дорог. Дениса она пленила своей белоснежной грудью, манящей к себе из-под глубокого декольте, точеной  лебединой шейкой, такой же белизны, как и грудь, милым  голубоглазым лицом. Лада работала страховым агентом, имела массу свободного времени и без  промедления согласилась отправиться в путешествие на машине. Это ее хобби.
 Станислав уточнил время выезда, поговорил с Денисом о том, о сем и поехал к адвокату Валерию Грушину, чтобы, не называя имен, изложить ему суть дела, выяснить за и против в отношении иска Мотанину и окончательно решить  затевать  ли свару? Дело оказалось не таким простым, как представлялось сначала Брянцеву. Потребуется допрос свидетелей: таксиста, вертолетчика, Семена Горанина, составление протоколов, и, конечно же, сложно будет соблюсти тайну. Ведь знают двое – знает свинья. Никто не может запретить свидетелям или, скажем, самому Мотанину рассказать о  деле родственникам. Суд поддержит иск, но огласки вряд ли можно избежать, а если учесть свободу прессы, то пиши – пропало.
Брянцев глубоко задумался, поблагодарил адвоката и, не приняв никакого решения, поехал готовить ужин, а затем встречать Дану. Оставалось одно – личная разборка с Мотаниным, если он рискнет заявить о себе еще раз.

                                             3. 

В  театре оперы и балета давали «Лебединое озеро». Танцевали Чеховская и Куимов. Но большой город был безразличен к происходящему в монументальном здании на берегу Енисея, мимо которого с холодным светом фар пробегали сотни автомобилей, седоки которых не замечали самого здания, разве что благодарны ему за то, что своей солидностью он обязан примыкающим к нему площадям, на одной из которых разместилась автостоянка, вечно заполненная отнюдь не автомобилями любителей театра, а крутых бизнесменов и предпринимателей, любящих проводить время в сверкающих залах соседнего ресторана. На самом же здании ни яркой афиши о начале  сезона, ни транспаранта, способного привлечь внимание обывателя, и лишь  истинные  театралы знали, что  сезон открыт, и спешили  занять свои места в залитом  фосфорическим светом зале.
– Вы не огорчены, что вместо оперы мы попали на балет?– спросил Станислав своих  дам, когда в субботу они входили в высокие двери театра.
– Нет, что ты, Станислав,– ответила Клара Сергеевна,–  какое может быть  огорчение от чудесной музыки Чайковского, от возможности  видеть спектакль собственными глазами, ощущать  живое  дыхание зрителей, разделять их восторг.
– Да-да, Клара Сергеевна, именно такой ответ я хотела услышать,– сказала Дана.– Я всякий раз бежала сюда или в театр  музкомедии, как только  позволяла мне моя  студенческая стипешка и скудный приработок ночной телефонистки. Здесь все так же прелестно, как и прежде. Ничего не изменилось. Театр живет, эйфория по поводу побед демократии прошла, актерам по-прежнему нелегко перебиваться на свою крохотную зарплату, но они творят.
Оказалось, что Дана хорошо знала  театральную жизнь города. Мама подруги Даны по институту – профессиональная скрипачка,  сегодня  играет в оркестре. Дана в  Бирюсинске окончила музыкальную школу по классу фортепьяно, а в Красноярске два  курса музыкального училища. Но смерть бабушки не позволила ей  собраться с силами, завершить обучение. Сложность выражалась, как всегда, в деньгах. Помогать  Дане стало некому, жить в общежитии девушка не хотела, снимать квартиру ей  на стипендию оказалось не по силам, и чтобы сводить концы с концами, она устроилась в узел связи  ночной телефонисткой. Училище пришлось оставить. Впрочем, о карьере музыканта Дана страстно не мечтала, училась  для себя, расширяя кругозор. Училище дало свои плоды. Дана убеждена в том,  что неплохие знания музыки обогащают  словарный запас, общую культуру, помогают ей строить   лекции в  музее яркие и широкие. 

Дане не забыть первый вечер в Русском клубе, куда она  с удовольствием пошла со Станиславом. Там, среди незнакомой публики она без напряжения исполнила  вальсы Прокофьева и Шуберта, чем вызвала бурю  аплодисментов танцующих и благодарность президента,  а также сопрезидента, отвечающего  за музыкальное наполнение вечеров – Станислава Брянцева.
– Станислав, где ты поднял  этот самородок!– обратился с восторженной улыбкой на устах президент клуба, когда стихли последние  аккорды вальса, и он, оставив свою даму, подошел к роялю, где стоял Брянцев, но, не дожидаясь ответа, обратился к Дане: 
– Вашу ручку, сударыня!
Дана, разгоряченная игрой, сияя от вдохновения черными жемчужинами глаз, с широкой улыбкой своего белозубого рта глянула на  энергичного, с  живыми ясными  глазами средних лет поджарого человека. Ее взгляд был  волнительный, вместе с тем оценивающий и проницательный. И хотя  она  не  знала, что  перед  ней  стоит главный инженер рудника Александр Кулешов, была уверена, что перед ней солидный, уважаемый человек. Смутившись, она подала руку,  он с легкостью подхватил, поцеловал.
– Вы просто сокровище, милая…
– Дана,– подсказал Стас.– Прошу любить и жаловать.
– Вы просто сокровище, с удовольствием повторяю эти слова, милая Дана. Кто вы и откуда? Вы находка этого молодого франта, не так ли? Но позвольте  наслаждаться  вашим присутствием не только  одному человеку. Я сейчас же  представлю вас членам нашего клуба, а затем примем в его состав безо всяких  взносов  и условий, но с надеждой, что  вы будете иногда садиться за рояль. Вы согласны? –  говорил он  торопливо,  все еще держа  в своей  крупной  руке  узкую, с длинными пальцами, изящную кисть.
– Позвольте сообщить вам, сударь, приятнейшую новость,  но освободите из медвежьей хватки руку девушки, иначе она скоро посинеет.                                                      
  Президент  всколыхнулся.
– Пардон, сударыня, вы позволяете за себя говорить этому франту?
– Позволяю,– засмеялась Дана.
– Я вас слушаю,– обратился президент к Брянцеву, продолжая игру и не выпуская руку Даны из своей, чем немало  занимал  девушку.
– Приятнейшая новость именно та, что Дана  моя находка, девушка  охотно станет  членом нашего клуба. Исполнить для  почтенной публики несколько произведений для нее  такое же удовольствие, как  вам пропустить рюмку крепкого напитка.
– Прекрасно! – воскликнул Александр Сергеевич.– В таком случае позвольте представить почтенному собранию нового члена нашего клуба.– Он жестом  повелел Дане подняться из-за рояля и повел ее в центр зала, привлекая  внимание публики своим шествием.
– Дана, назовите себя полным именем и профессию.
– Дана Новикова, сотрудница Бирюсинского музея.
– Батюшки, не правнучка ли самого Николая Аркадьевича Новикова!
– Она самая, – смущаясь  от столь бурного  восклицания президента, ответила Дана.
Заинтересованная  репликами публика стала  стягиваться вокруг президента и незнакомки.
– Господа, позвольте представить  несравненную правнучку Николая Аркадьевича Новикова – Дану Новикову – нашего  нового друга!– сказал Александр Сергеевич и  зааплодировал.
Ему ответили дружными рукоплесканиями.
– Ваши бурные аплодисменты считаю единогласным одобрением президентского решения – прием Даны в состав  нашего клуба. В вашу честь мы исполняем ваш музыкальный заказ, Дана.
– В таком случае аргентинское танго. Я его станцую со Станиславом Брянцевым.
Президент отправился выполнять заказ Даны, и вскоре знакомая мелодия, несколько десятилетий назад облетевшая весь мир, зазвучала в танцевальном зале. Сделав первое па,  пары двинулись в медленном темпе, выполняя несложные, но вместе с тем грациозные движения.
Дана и Станислав танцевали свободно, с вдохновением, то выполняя классические такты и повороты, то  отступая от них,  показывая сложные пируэты, нисколько не выбиваясь из ритма танца, но украшая его.
Разгоряченная неожиданным вниманием к своей персоне, музыкой и танцем, Дана тем не менее не видела и не ощущала вокруг себя никого, кроме  своего партнера, словно в зале  больше никто не танцевал. На душе  легко и свободно, она тонула в своем счастье, о котором мечтала в своих одиноких вечерах в большой бабушкиной квартире, пугаясь тишины, звонких голосов молодых людей, иногда доносящихся из подъезда. Она благодарна Создателю за любовь, посланную ей и  Станиславу,  за те чувства, которые никогда доселе не испытывала.
Потом она  танцевала вальс  с Кулешовым, оказавшимся чутким и галантным партнером, хорошим мастером танца и неуемным говоруном.

                                              4. 

Впечатления недавнего вечера в Русском клубе еще не погасли, а уж  новые наполнили Дану от поездки в театр. Она много  раз  сиживала  в креслах партера оперного, но тогда все  внимание поглощала лишь сцена и происходящие там действия, теперь  ее внимание  раздвоилось на него, сидящего рядом, согревая  руку, и на сцену. Она находила, что теперь гораздо приятнее испытывать то наслаждение, которое давала музыка и танцы, потому, что она любила  и ее любили, и ей становились понятнее те события, те страсти, кипящие на подмостках, какие она не смогла почувствовать раньше в одиночестве. Она не просто наслаждалась прекрасным творение, но переживала судьбы героев,  приятно ощущая у себя на глазах вдруг посетившие  слезы умиления.
– Стасик, я по-иному вижу балет и слышу музыку! Причина тому – твое присутствие, твоя и моя любовь,– шептала она возбужденно, прильнув к нему.– Мне трудно объяснить, но мне чудится – балет обо мне, я сама там главная героиня.
–	Это так и есть,– отвечал он ей,– сопереживать – это же прекрасно!
Дана благодарно улыбалась Станиславу, Кларе Сергеевне, которая унеслась в воспоминания своей молодости, когда она тоже училась в этом городе, любила и была любима. Дана мало знала о прошлом Клары Сергеевны, о не сложившейся семейной жизни. Лидия Михайловна как-то рассказывала, что Долина  долгое время  жила в  Красноярске. Еще учась в институте,  вышла замуж за своего однокурсника. Молодая пара получила комнату в общежитии, и все складывалось хорошо. Окончив институт, оба устроились на работу в городе, но так как оба историки, места выпали в разных школах, но ничего особенного в этом не усматривалось. Через год Долины получили квартиру, правда, однокомнатную,  но по сравнению с общежитием и снимаемой гостинкой – рай.
Долин быстро рос. Через два года практики  стал заведующим учебной частью школы. Новоиспеченный босс тут же  почувствовал силу  системы привилегий: в  считанные  недели квартиру  расширили в  два  раза,  и счастливая семья решила родить  Диму. Но еще через год, когда  Дима уже заметно выделялся в  мамином чреве, разразился скандал. Одна из студенток-практиканток заявила о своих правах на Долина. Ее беременность не давала  усомниться о романе с завучем, о котором знали все педагоги  школы.
Клара не смогла простить предательства, и больше Долин не переступал порог их квартиры. Клара могла бы простить увлечение, она любила своего мужа. Вместе  терпели  лишения в студенческие годы, подпирали друг  друга плечистой  любовью, и никогда  не  жаловались  на  трудности  в своем молодой  азартной  жизни,  и когда открылась блестящая перспектива спокойной, счастливой семейной жизни, Кларе не хотелось  рушить свое гнездышко. Она  бы  подулась на  мужа,  поворчала,  да  и на  том  поставила    точку. Но  совершив  поступок,  Долин не  попытался загладить  вину перед  женой,  которая  ждала его раскаяния. Вместо него Долин заявил коллективу, что устал ждать от Клары ребенка, что у них в этом плане ничего  не получается. Он прекрасно сознавал свою гнусную ложь, ее-то Клара и не смогла вынести ни  душой, ни  сердцем,  глубоко оскорбленная больше  не  хотела видеть низкого лгуна.
 Вскоре Клара Сергеевна родила своего Диму, а еще через год переехала  сначала к своим родителям в Бирюсинск, затем ко второму мужу, но и этот союз оказался непрочным.
Дане не хотелось в эти  прекрасные часы думать о грустном. В антракте все пятеро бирюсинцев пошли в буфет. Театральная атмосфера, степенные зрители вносили в души некую торжественность, величавость в походке, благое в помыслах и затаенную радость в настроении. Дана прильнула к Станиславу, тихо улыбалась ему, медленно шла рядом, и безмерно удивилась, когда увидела идущую навстречу пару.
– Ой, Стасик, кого я вижу! – она от неожиданности остановилась.– Аллочка, милая моя подружка, как я хотела  навестить тебя, и ты передо мной собственной персоной.
– Дана! Ты ли это!
Подружки на секунду оставили своих кавалеров и бросились в объятия, вызывая любопытные взгляды окружающих.
– Аллочка, разреши прежде представить  тебе моего любимого друга Станислава,–  с гордостью сказала Дана, поворачиваясь к Брянцеву, который  склонил голову в знак приветствия, приняв поданную руку Аллы. 
– Станислав Брянцев,– сказал он, слегка пожимая руку Аллы, пахнущую нежными французскими духами, отмечая про себя, что подруга у Даны прехорошенькая, именно такая, какой и представлял.
– Мой муж, Виктор,– сказала Алла, высвобождая руку и указывая ею в сторону стоящего молодого брюнета,– прошу любить и жаловать!
Молодые люди пожали руки, переглянулись, Виктор отвесил поклон Дане и сказал:
– Оставим наших милых дам наедине, им  есть о чем поговорить, а нам не помешало бы пропустить по рюмочке за знакомство.
Станислав  окинул взглядом фойе, ища  ушедших вперед Дениса с Ладой, Кларой и сказал:
– Мы как раз направлялись в буфет.
Молодые люди, оставив подруг, направились в буфет, и Виктор, чтобы поддержать разговор, заметил:
– Они дружат с первого курса. Наслышан?
– Да, но Дана не говорила, что вы поженились.
– Это событие состоялось ровно месяц назад. Мы приглашали на вечер Дану.
Между подругами возник оживленный разговор, словно прерванный накануне, а потому продолжение его при новых обстоятельствах прелестно тем, что можно высказать невысказанное, дослушать недосказанное, снова пережить пережитое.
– Дана, я поражена–  неужели ты влюблена!? Неужели  нашелся тот, кто заглянул в твое сердце?
– Да, милая Аллочка, влюбилась и очень!
 Эта фраза самая сокровенная, самая главная из всего, что хотелось сказать  Дане, получилась самой емкой. Она вбирала в себя много, как Вселенная, осмыслить ее мог лишь тот, кто сам безмерно  и неугасимо любит, кто видит в любви свое   земное предназначение.
– Как я рада за тебя. Это тот геолог, о котором ты вскользь писала?
– Нет, что ты,– испугалась Дана,– геолог не тронул моего сердца.
– Как же это случилось и давно ли?
– О, это целая история, романтическое приключение…
– О котором ты всегда мечтала.
– Да, милая моя.
– И какие же у вас намерения?
– Ой, не спрашивай, он –  мое счастье, моя неизбежность. Мы решили венчаться в церкви после некоторых формальностей. Ну что же мы все обо мне. Я сгораю от нетерпения узнать о вашей семейной жизни. О вашей любви я знаю.
– О, я скоро стану мамой!– многозначительно сказала Алла.
– Какое счастье. Я тоже!
Подруги прильнули друг к другу, целуясь. На глазах блистали слезы восторга.
– Я не могу одна носить эту радость!– воскликнула Алла.– Идем к маме, она  сегодня играет. Она так будет рада увидеть тебя, услышать твою приятную новость!
– Что ты,– ужаснулась Дана,– ни слова о моей беременности, ведь мы еще небрачная пара. Венчание состоится только в ноябре в Залесье.
– Ни о чем не беспокойся, мы скажем ей только о твоем Станиславе, кстати, кто же он?
– Инженер, работает на фабрике. Он талантлив, пишет стихи, сочиняет  музыку и немного поет. Я мечтала познакомить его с твоей мамой. Они родственные души.
– Что ты говоришь, идем, не будем терять времени! Ты  же знаешь, как  мама тепло относится к людям, кто хоть как-то музыкально одарен.
Подруги отправились в зрительный зал, к оркестровой яме, откуда нестройно доносились звуки музыки, где прохаживались некоторые музыканты, пили прохладительные напитки, принесенные официантками из буфета.
– Вы  живете с мамой?– спросила находу Дана.
– Нет, Даночка, мои и Витины родители собрали деньги  и купили нам квартиру в Северном микрорайоне. Свадебный подарок. Но сегодня мы ночуем у мамы. Папа, как всегда, в разъездах, и я тебя не отпущу от себя, этого же пожелает и мама. Вот и она с бокалом «Боржоми». Мамочка, милая, подойди поближе и посмотри, кого я к тебе привела,– обратилась Алла к стоящей спиной  к барьеру женщине. Та обернулась, и улыбка изумления разлилась на ее красивом и свежем лице.
– Дана, милая! – протянула она навстречу руки,– какими ветрами к нам? Ах, какая бесстыдница! Появилась в городе, даже в театре, а к нам ни ногой!
Дана смущенно улыбалась, протянула руки навстречу, и когда скрипачка подошла  к барьеру, наклонилась к ней, подставляя для поцелуя щеку, стараясь в свою очередь поцеловать Наталью Николаевну.
– Мама, у нее обстоятельства и весьма-весьма! Ты ни за что не догадаешься.
– Ну, чего уж проще, судя по твоему таинственному голосу, Дана наконец-то полюбила и вышла замуж,– решительно сказала Наталья Николаевна.– Я верно говорю?
Она все еще не отпускала из своих рук голову девушки, вспыхнувшую, словно алый шар на новогодней елке.
– Вы правы, Наталия Николаевна, только  в одном поторопились, я еще не замужем. 
– И он, конечно, здесь?
– Да мы приехали специально в театр.
– Где же этот молодой человек? Приглашаю вас сегодня на вечерний чай после театра, если у вас  нет иных приглашений.
– Мы с радостью  принимаем,– сказала Дана, волнуясь от счастья.– Мой  Станислав сейчас где-то в буфете с Виктором. Мы встретились совершенно случайно. Но я видела вас, Наталия Николаевна, и непременно спустилась бы к вам с приветствием и благодарностью за столь прекрасное исполнение Чайковского.
Раздавшийся звонок пригласил зрителей занять свои места. 
– Антракт пролетел, мне приниматься за работу, вам – приятных минут. Встретимся в фойе, когда все кончится,– с этими словами Наталья Николаевна приветливо улыбнулась Дане, дочери и отправилась на свое  место в оркестре, а молодые женщины поспешили к своим местам, которые оказались в разных концах партера.
– Клара Сергеевна, Лада, Денис, вы меня извините, что я покинула вас, но я встретила свою лучшую подругу. Это было так приятно. И вы знаете, ее мама, Наталья Николаевна первая скрипка в оркестре! Мы только что от нее. Она пригласила нас сегодня на вечерний чай.
– Не волнуйся, Дана, все прекрасно,– сказала Клара Сергеевна,– спасибо  за приглашение, но у меня в этом городе тоже есть заветные места, которые мне непременно хочется посетить.
– Я имею сегодня огромное преимущество перед Стасом,– сказал Денис,– я по достоинству оценил местный коньяк, кстати, вместе с Кларой Сергеевной, что не смогли сделать Лада и твой Стасик.
– Почему? – удивилась Дана.
– Они за рулем, а большой город не шутка.
– Вот в чем дело! – возбужденная Дана бросила  жалостливый взгляд на Стасика, и ему показалось, что она излишне взволнована встречей с подругой.
– Дана, ты вся пылаешь,– сказал Стас,–  выпей стаканчик кока-колы. Я прихватил с собой бутылочку, а стаканчик у меня в кармане.
Дана согласилась.
– Давай, пока занавес. Я, в самом деле, пылаю! Если  б ты знал, насколько оказывается приятно рассказывать своей подруге о счастье с тобой!– Дана отхлебнула поданный напиток, осушила стаканчик  и отдала его,– Стасик, я словно на крыльях. Я никогда  не испытывала такое приятное  возбуждение от встреч со старыми знакомыми.
– Просто у тебя таковых не случалось.
– Нет, Стасик, ты не о том. Такое без тебя не могло произойти. Причина тому – ты.
– Согласен, моя радость.
– Я благодарна тебе, мой любимый…
Оркестр заиграл вторую сюиту, и занавес медленно поплыл в стороны. Дана рассеянно глянула на сцену и перед ее глазами промелькнула  тень Сергея, как бы напоминая скорее не о себе, а о том, что именно он, Сергей, стал тем началом в  романтическом приключении, в котором она обрела свое счастье. Тень же показалась Дане зловещей, словно черное крыло злого коршуна Зигфрида. Тень на миг закрыла собой сцену и свет, и Дана в испуге содрогнулась, ойкнула, прижалась к Станиславу.
– Дана, что с тобой, ты вся дрожишь?– встревожился Станислав.
– Стасик,– едва справляясь со своими чувствами, пролепетала Дана,– мне показалось, что промелькнула тень Мотанина. Он здесь. Он обманул, поклявшись навсегда оставить меня в покое.
– Но его нигде не видно,– растерянно прошептал Стас.– Тебе померещилось от возбуждения.
– Да-да, померещилось, злой гений Зигфрида в образе Сергея. 
            – Дана, милая, успокойся, может, нам покинуть зал?
– Нет, что ты, если можно, дай мне глоток напитка.
Станислав быстро достал складной стаканчик из кармана, плеснул из бутылки  напитка, подал Дане. Она выпила, глубоко вздохнула и прошептала:
– Давай смотреть  балет. На нас обращают внимание.
«Что же это за образ?» –  успокоившись, спрашивала себя Дана. Рассказывая Алле о Станиславе, она ни словом не упомянула о Сергее, более того, она вообще не думала о нем. Если в Бирюсинске подспудно и со  страхом могла  думать о случайной встрече с ним, то здесь она исключена. И надо же, увидела  тень его фигуры.
«Я просто излишне болтаю  о своем счастье,– решила девушка, сердясь на себя,– видимо, я поступила легкомысленно, а это неугодно Богу, он предупреждает меня, требует быть сдержанной,  по крайней мере до венчания в церкви. О, я согласна, ведь пока я просто любовница».
– Дана, нежность моя, ты успокоилась? Я ускорю развод, и мы раньше, чем намечали, поклянемся под образами на верность и любовь. Я тебе обещаю,– наклонясь к уху, прошептал Станислав, – А теперь наслаждайся музыкой и танцем.
Дана в ответ сжала  руку Станиславу, и благодарная, вместе с тем робкая, несколько  растерянная улыбка тронула ее губы, в глазах  засветилось неподдельное восхищение его проницательностью. Девушка окончательно успокоилась и больше не думала о недавно промелькнувшем образе  красавчика Сергея. Появившееся минутой назад  желание  отказаться от чая у Наталии Николаевны улетучилось. Дана решила у них быть сдержанной в чувствах и  менее откровенной.
После  окончания  балета Клара Сергеевна попрощалась и уехала ночевать к сестре  с Денисом и Ладой, которые устроились у родственников  в том же микрорайоне. Наталья Николаевна не заставила себя долго ждать. Еще публика не разошлась, как она появилась в фойе и увлекла за собой молодые пары.

                                                5. 
 Наталья Николаевна находилась  в хорошем расположении духа, шутила, готовя ужин-экспромт, где преобладали холодные закуски. Сама она в эти вечерние часы по обыкновению обходилась бутербродами и чаем. Но нередко у нее на квартире возникали ужины по случаю то возвращения мужа из командировки, то премьеры, когда  друзья любили собираться в  уютной хлебосольной квартире,  расположенной всего лишь в квартале от театра на набережной Енисея, то  отмечались иные события и торжества. Гости никогда не приходили с пустыми руками. Они несли к столу и деликатесы, и выпивку разной крепости, и  обычные продукты: овощи, фрукты, мясо, вплоть до картошки и хлеба. Очень важным обстоятельством являлось  то, что  квартира обладала  хорошей звукоизоляцией. Дом, построенный еще в довоенные времена из кирпича, имел толстые стены, массивные, хорошо утепленные двери, прочный пол, на котором можно устраивать танцы под звуки пианино или магнитофона.
 Станислав  активно участвовал в сервировке стола,  сообщив Наталье Николаевне, что это его хобби. Она с восторгом приняла  помощь, усадив Дану на диван, и приказала ей рассказывать о себе и своих делах так, чтобы слышала и она. Дана стала уверять, что у нее нет  интересной информации,  а вот Станислав может многое  рассказать, он  инженер, рыбак, поэт и композитор.
– Ну что ж, попросим Станислава,–  сказала Наталья Николаевна, а о чем собиралась его просить, опустила.
Стас  находился в кулинарном ударе. Он  с мастерством опытного официанта сервировал стол предложенной фарфоровой и серебряной посудой, щедро дополнил стол вином, лососевой икрой, паштетами, фруктами и шоколадом из своего саквояжа. На все приготовление ушло менее получаса, и когда  сели за стол, Наталья Николаевна предложила тост за встречу старых друзей и за здравие гостей, за их счастье и верность.
После выпитого коньяка и доброй закуски, завязался непринужденный разговор, какой  возникает среди хорошо знакомых и добродушных людей, не стремящихся извлечь какой-либо корысти или выгоды из  встречи.
По праву хозяйки Наталья Николаевна  позволила  задать интересующий ее и Аллу вопрос о том, где и как  сошлись дороги их гостей.
–  Дана успела сообщить о даровании Станислава как музыканта-любителя и в некотором роде композитора, то полагаю, на поприще музыки вы и  сошлись? – спросила  Наталья Николаевна, беря  приготовленный  Станиславом хлебец с икрой и маслом.
– Вы ужаснетесь, Наталья Николаевна, если я в точности воспроизведу ту обстановку, в которой  мы познакомились,– сказал Станислав, – но я опускаю подробности, а лишь скажу, что на диком бреге Бирюсы, далеко от города,  в одну из моих рыбалок.
– Что же там делала Дана?–  воскликнула  Наталья Николаевна, всем своим видом показывая, что она заинтригована, при этом ее большие глаза на строгом аристократическом лице выражали испуг и удивление.
– Она была вовлечена в романтическое приключение, которое трагически началось, но счастливо  окончилось,– театральным голосом произнес Стас.
– Вы представляете, какая прелесть река Бирюса. Я выросла рядом на ней, но  совершенно не знала. Станислав показал мне ее, сплавляясь на лодке. А какой он великолепный рыбак!
– Рыбак рыбака видит издалека,– сказал Виктор.–  Мы договорились следующей осенью пройти маршрутом вашего счастливого путешествия.
– Рыба меня интересует  лишь на столе,– возразила Алла.– Я далеко не такая отчаянная, как Дана, потому, милый, не впутывай меня в ваши рыбацкие сети.
– Мою дочь скорее восхитят музыкальные способности  Станислава, чем его ловкое ужение рыбы. Не так ли?– заметила Наталья Николаевна.– Потому прошу оказать  нам честь, исполнить свои сочинения.
– Ну что вы, Наталья Николаевна, я дилетант в музыке. Мои потуги не стоят внимания.
– И все же, мы ждем,– поддержала маму Алла.
– Хорошо, после  тоста за очаровательную хозяйку этого дома я, как бард, поющий  у костра, возьму гитару.– Станислав налил в рюмки коньяку.– Прошу выпить за  Наталью Николаевну, за ее здоровье, очарование и творческое долголетие.
– Ну, что ж,– сказала  хозяйка минуту спустя,– гитару мы не держим, к вашим услугам пианино.
– Хорошо, я попробую,– Стас встал, прошелся к инструменту, и вспоминая уроки Тамары Ложниковой, опустился на стул. Несколько секунд он собирался с мыслями, затем тронул клавиши, пробуя настройку, которая оказалась превосходной,  взял несколько нот романса,  написанный им  почти  три года назад, из-за которого он разошелся с Антоном. Музыка как будто получалась, и он  негромко запел:
Я не стану выспрашивать тайны, 
И не стану своих раскрывать.
Но однажды ваш взгляд случайный,
Мне позволил стихи начертать.
Стас закрыл  глаза и повторил второе  двустишие, адресуя слова  своей  принцессе, во всяком  случае,  присутствие  девушки вдохновляла  певца  на  сольное  исполнение, и у  него неплохо получалось,  голос лился ровно  без надрыва, как это часто  случается в  минуты волнения. 
И зажглась золотая радуга,
Опустилась крылами в нас.
Я б по мосту радуги с радостью
Добежать бы хотел до вас.
Но воздушна дорога эта.
Нет  опоры для ног на ней.
Но и все же, душе и сердцу
Рядом с радугой веселей.
Стас умолк, но продолжал проигрывать мелодию еще некоторое время, а когда  звуки смолки, в комнате раздались аплодисменты.
– Недурно, недурно, – сказала  с расстановкой Наталья Николаевна.– Чувств  достаточно, слова неплохие, есть и голос, но вот с музыкой,..–  хозяйка сделала гримасу сомнения.– Вы пели этот романс, скорее всего, под гитару, аранжировка для фортепьяно не совсем удачна. Послушайте вариант.
Наталья Николаевна подошла к инструменту и,  сев на место Стаса, попробовала расширить мелодию, наполнив ее новым звучанием.
– Как вам?  Не кажется ли, что этот вариант  лучше?
– Пожалуй, да, – согласился Станислав, поймав одобрительную улыбку  Даны.– Свободней дается маневр для голоса. Но  стоит ли сейчас заниматься ликбезом, Наталья Николаевна,  мне право, неловко.
– Никаких усилий, Станислав. Если вы согласны с моей поправкой, романс стоит внимания, его ждут ноты. Слушать молодых мне доставляет истинное удовольствие. Поверьте! У вас хорошо развивается мысль музыкальная, в середине второго четверостишия чувства возрастают, как и поднимается музыкальная фраза. В конце этого же стиха она достигает апогея, затем волна опускается, выражая определенную драматичность. Я верно говорю? Это создает лицо произведения.
– В таком случае, тост за молодое дарование,– громко сказал Виктор. – Я понял, что у Стаса есть дар Божий, его следует раскрутить. За это и выпьем.
– За меня не стоит, какова честь! – отказался Стас.– Лучше за наших милых дам, которые нас вдохновляют. И затем я вам расскажу об одном вечере в Русском клубе.
– Не будь так скромен, Станислав,– поддержала мужа Алла.– Я тоже хочу выпить за тебя.
– В таком случае со звоном рюмок!– Стас поднял свою и звонко чокнулся со всеми присутствующими.
– Русский клуб, что-то новенькое? – спросила Наталья Николаевна.
– Да,  при пустующем Доме культуры четверо энтузиастов, в том числе и ваш покорный слуга, организовали клуб для развлечений. Так вот, в первое свое посещение  клуба Дана произвела настоящий фурор, исполнив  несколько вальсов на концертном рояле.
– Для меня в этом нет ничего удивительного,– с удовлетворением сказала Наталья Николаевна.– Я в способностях Даны никогда не сомневалась. Она действительно находка для вашего медвежьего уголка.  Останься она здесь, окончи училище, играла бы на приличной сцене. И что же, ее вызывали на бис?
– Да! Президент без всяких условий  вынес  вопрос о  приеме в клуб, и ее тут же  единогласно приняли.
–При одном воздержавшемся,– заметила Дана.
– На правах близкого человека,–  пояснил Стас.
– Ваш  клуб занимается бизнесом?– спросил Виктор.
– Вопрос в плане интересов, – с некоторой иронией заметила Алла.
– Я был нем, когда говорила муза,– парировал Виктор,– но коммерция моя стихия, и медвежий угол меня  привлекает  в том плане, как  интересовал лису Алису богатенький Буратинчик.
– Виктор прав. Наш угол действительно богатенький Буратинчик и даже больше – в нем есть поле чудес. И тот, кто непричастен к стране дураков, у тех растут золотые монеты на деревьях. Но наш клуб занимается коммерцией лишь в той степени, чтобы хватало на  проведение вечеров.
– И напрасно! Богатый клуб – богатые вечера, дивиденды членам клуба, точнее его организаторам.
– С тобой трудно не согласиться, но есть опасность переродиться в некоего коммерческого монстра. Тогда идея клуба не может воплощаться.
Дана и Алла, не слушая мужчин, завели свой разговор, связанный с воспоминаниями студенческой жизни, пришедшей любви и замужестве. Наталья Николаевна, казалось, слушала и тех и других, но ей явно не хватало собеседника, и она поднялась, чтобы заварить чай и подать на стол.
– И в чем же  идея, если не секрет?– иронически  спросил Виктор.
– Я постараюсь  тебе объяснить свою точку зрения на образе. Ты слышал о таком поэте – Михаиле Светлове?
– Да, что-то помнится. Гренада, Гренада, Гренада моя!
– Именно «Гренада». Так вот у него  там есть строки: « Отряд не заметил потери бойца, и яблочко-песню допел до конца». Не знаю, какую идею вкладывал в эти строки поэт, мне думается, он просто писал стихи в духе времени. По этому  поводу Белинский говорил, если вы поэт – в ваших созданиях будет идея, даже  без вашего ведома. Так вот в стихах Светлова отражена идея целой эпохи нашей страны, в частности, большевизма: беспощадность, безжалостность, жестокость ради разгрома своего противника. Отряду наплевать на гибель бойца, ему надо до конца выполнить свой долг, а какой ценой – никого не касается, не волнует. Главное, «яблочко-песню допеть до конца». Но ведь отряд состоит из бойцов, из живых людей,  и не видеть гибель даже одного бойца – безнравственно, аморально. Тогда смерть ради идеи являлась знаменем. Мне лично и другим организаторам клуба чужда эта мораль. Не смерть ради  идеи, а жизнь человека полноценная, разумная, культурная – вот какая  идея. Не замечать потерю бойца мы не вправе, его гибель это и подвиг, и трагедия, смерть  надо оплакивать. Только тогда человек станет человеком. Ссылаясь на «такое было время» тоже безнравственно. «Такое время» создают люди,  замечающие или не замечающие  потерю бойца.
– Но как связать  незамеченную гибель бойца –  то есть жестокую сущность большевизма и коммерческую сторону вашего  клуба? – недоумевал  Виктор.
– А очень просто: благое  дело должно оставаться чистым, свободным от алчности, которое в конечном счете приведет к той же морали – даешь развлечения любой ценой. Большие деньги – это зло, зависть, кровь; это уже не забота о досуге человека. Главное же намерение клуба – помочь людям общаться. Все  сидят по своим  квартирам у телевизоров. Работа и квартира. За порог ни ногой. Так ведь идти некуда! Вот мы и создали не политизированный Русский клуб. В нем можно выбрать занятие по душе:  шампанское, танцы, шахматы, карты, бильярд, настольный  теннис, набор музыкальных инструментов. Есть свои актеры, музыканты и даже комики, подражающие Петросяну, Винокуру, но это увлекает людей. И ты знаешь, популярность клуба растет. Забулдыг мы туда не пускаем, в основном городская элита. Точнее пропуск в клуб – порядочность человека, его образованность. Иначе клуб превратится в вульгарную дискотеку, где  не  будет замечена потеря бойца.
– Убедил. Но как вы встречаете профессионалов  сцены? Или  это вам не по карману?
– Ничего подобного. Для  этого есть фонд, взносы членов клуба, наконец, помощь комбината. Скажем, Наталья Николаевна может приехать к нам со скрипичным концертом, неплохо заработать. Меломанов у нас достаточно. Кстати, по этой части отвечаю я, и если бы Наталья Николаевна согласилась дать концерт, я пришлю официальное приглашение.
Наталья Николаевна разливала чай в чашки и краем уха слышала разговор.
– О чем речь, молодые люди?– спросила она, и Стас пояснил.
– Я  одна такие вопросы не решаю,–  нерешительно сказала хозяйка, но, несколько подумав, продолжила: – Хотя, в принципе, почему же нет? Сольный концерт ведущей скрипки оркестра, если вы еще и обещаете хороший заработок,– смеясь, закончила она.
– Безусловно! Пора бесплатного труда, слава Богу, миновала.
– Звучит, скажу вам, заманчиво. Как вы  это себе представляете?
– Если сольное выступление, мы  подаем вам «Волгу» туда и обратно. Если, скажем, квартет – микроавтобус тоже туда и обратно. По окончании концерта – деньги на бочку!
– Если у вас все так просто, то можете делать официальное приглашение на сольный концерт.
– Считайте, что я его сделал устно. Вернусь в Бирюсинск, пришлю письмо с подписью президента. И коль уж так, нам сейчас же следует оговорить примерный размер оплаты. В какую сумму входит понятие неплохого заработка?
– Если транспорт и жилье за ваш счет, я бы посчитала достаточным мой месячный оклад.
– Батюшки, да вы сама скромность! – воскликнул Стас.–  Названная сумма не проблема. За хороший  концерт мы не поскупимся. Выбирайте приемлемый для вас день и по вашему звонку, мы высылаем транспорт,– твердо сказал Станислав.–  Время летит, как стая борзых, зычный рожок торопит меня,– пропел Стас  в приподнятом настроении.

                                               6.

После смерти   бабушки – это были самые черные дни в жизни Даны Новиковой. Ее  любимый, единственный в мире Стасик оказался на грани жизни и смерти.
Несчастье случилось ночью четырнадцатого ноября. После второй смены Станислав  возвращался домой, и в двух десятках метров от квартиры Даны его сбила  легковая машина. Полузамерзшего, уже выпал снег,  без сознания Брянцева подобрал наряд милиции и доставил в городскую больницу. При нем найден пропуск на фабрику, записная книжка с номерами  телефонов, по которым не трудно было  разыскать его родственников и друзей, в числе которых  значилась Клара Сергеевна Долина. Она-то и сообщила Дане в два часа  ночи о свалившейся беде. 
Раздавшийся телефонный звонок показался Дане оглушительным. Она с тревогой схватила трубку, услышала не ожидаемый взволнованный голос  Клары Сергеевны.
– Дана, я разбудила тебя?
– Нет, что вы, я не сплю, жду Стасика, он что-то задерживается. 
– Дана, милая, я сейчас к тебе  приеду с Денисом, ты только крепись, мы тебя поддержим…
– Что-то случилось со Стасиком?– дико  закричала Дана, холодея  телом, едва не выронив  трубку.
 – Даночка, милая, твой Стасик в больнице, я сама толком ничего не знаю. Сейчас мы заедем за тобой…
– Нет!– взвизгнула Дана,– я сама  побегу…– и выронила трубку, лишаясь чувств.
– Дана, Дана,– неслось из телефонной трубки.– Отвечай же, Дана! Денис подошел, сейчас мы едем к тебе, жди нас. Это будет быстрее…
Сколько Дана  пролежала без чувств, она не могла сказать. Только как сквозь вату до нее  донеслись трель дверного звонка, глухой стук в дверь и голоса. Вот звуки послышались более  внятно, и она узнала голос Долиной, которая непрерывно звала ее. Дана вспомнила о страшном известии и, не в силах пошевелиться, пронзительно закричала. Стук в  дверь и звонок прекратились, видимо, за дверью успокоились тем, что  Дана  находится в  квартире. Затем раздался голос:
– Дана, это Клара Сергеевна и Денис, если  можешь, открой, пожалуйста, дверь.
Дана увидела себя сползшей с дивана на пол, пошевелилась, ощущая бегущие по стопам, голени мурашки, и окончательно пришла в себя. Пикала висевшая рядом телефонная трубка, звонко тикал будильник, яркий электрический свет резал глаза. Дана рывком поднялась, но замлевшие ноги не удержали, и она  упала на ковер, к счастью, не задев головой стоящий рядом  комод старинной резной работы.
За дверью заволновались.
– Я сейчас! – выкрикнула Дана, собрав  все силы.
Ноги не слушались, по  ним  бегали  тысячи  муравьев  и покусывали, щекотали, волна онемения медленно улетучивалась.  Наконец она  вновь вскочила, пляшущей походкой бросилась к двери, отомкнула замок,  отодвинула защелку, которую недавно  поставил Стасик, после случайной встречи  Мотанина с Даной. За порогом стояли взволнованные Долина и Денис.
– Даночка, я так перепугалась за тебя…
– Что случилось со Стасиком?– нервно прервала  Дана, пропуская в квартиру Дениса, в глазах которого надежно поселилось пугающее Дану грозовое ненастье.
– Дана, мы еще толком ничего не знаем,– сказал он торопливо.– Одевайся, поедем в больницу. Кларе Сергеевне сообщили, что Стасу сейчас   делают операцию, его  жизнь вне опасности.
Денис пытался успокоить девушку, но она видела в его  глазах неподдельную тревогу, которую  не смог  скрыть доброжелательный тон друга.
– Но что же с ним случилось, почему вы не говорите? Я же с ума сойду от неизвестности!
–Его сбила машина,–подавленно ответил Денис. 
            – Это Мотанин! – вскричала, как безумная Дана.
– Ты ошибаешься, милая,–  бросилась  исправлять ошибку Дениса Клара.– Водитель авто неизвестен нам, он был невменяем, врезался в фонарный столб на большой скорости и сейчас с разбитой головой лежит в морге.
Дана с безумным, пугающим Долину взглядом лихорадочно схватилась за одежду. Денис помог  надеть  зимнюю куртку, сапоги, и все трое торопливо покинули квартиру.
– Дана, ты должна понять, что Станислав жив,– говорила  на ходу Клара Сергеевна,– ему делают  операцию, он вскоре будет здоров.
– Так сказал нам дежурный врач больницы,–  подтвердил Денис.– Ты, главное, возьми себя в руки. Стас крепок, и ему ушибы нипочем.
 Но напуганная Дана   не верила сказанному и была на грани помешательства. Только  лично услышанное подтверждение врача, что жизни пострадавшему ничто  не  угрожает, могут хоть чуточку успокоить ее, обезумевшую от  горя. Первое, что сделал Денис, когда припарковал машину у входа, бросился разыскивать дежурного врача, с просьбой успокоить девушку надеждой на благополучный исход. В чем  ему не отказали.
– Вот видишь,–  удовлетворенно говорил Денис,– у Стасика железный организм, он справится со всеми болячками.
 Клара Сергеевна, беспокоясь за психику Даны, попросила сделать успокоительный укол девушке. Как водится, стали  раздувать  из  мухи  слона, мол, в  стационаре встречным  и  поперечным делать уколы неположено, обратитесь в  «скорую», двумя  этажами  ниже и там  не  откажут. Дана  идти отказалась,  но Клара  настояла, и   вместе с  Денисом, они едва ли  не под  руки увели  девушку на  первый  этаж,  где ей  оказали  помощь. Дана несколько успокоилась, стала  здраво  смотреть  на  ситуацию. 
Операция длилась до самого утра. Дана извелась. По отрывочным сведениям, которые удалось добыть Денису, выходило, что у Станислава сильное сотрясение мозга, открытые переломы ног, ребер, обморожение рук. Но самое опасное – сильное переохлаждение организма,  воспаление легких. Дане обо всем не говорилось, из-за боязни нанести  ей непоправимый удар. Несколько подбодрило девушку известие о том, что операцию  делает сам Андрей Павлович, ее сосед, лучший хирург Бирюсинска.
– Дана, тебе нельзя впадать в панику и терять силы. Твоя помощь может  очень и очень понадобиться Станиславу после операции,– говорила Клара Сергеевна.
 – В чем?
– Наши медсестры и санитарки без особого  рвения относятся к своим  обязанностям, особенно по уходу за лежачими больными. Станиславу потребуется сиделка. А если  ты сляжешь, кто же окажет ему помощь?
Дана встрепенулась, уверовала в собственные силы, которые   должна перекачать Стасику через  заботу о  нем  и  внимание к  нему, и лихорадочный блеск   не проходящего испуга в  глазах исчез, а напротив  поселилась надежда  на благополучный  исход. Она  помнила  слова  бабушки,  которая  не  раз  говорила в  минуты уныния:  внученька,  если после  очередной неудачи надежда  на  успех не  покинула  тебя, значит  отчаиваться  рано, и ты  еще  не  относишься к отпетым  неудачникам.
– Да, Клара Сергеевна, именно так и случится. Я вам благодарна за совет. Я неотлучно буду около него. Это мой долг. Я возьму себя в руки,– сказала  решительно Дана, и Клара увидела, как ее голос зазвенел решимостью, а в отуманенных горем глазах появилось новое содержание – воля к борьбе.
– Правильно. Мы с Денисом и президентом клуба Кулешовым добьемся для Стасика  отдельной палаты, установим дежурство. Если потребуется, заплатим.
– Александр Сергеевич знает о несчастье?
– Я звонила ему, он обещал всяческую помощь. Ты же  с ним  знакома и знаешь, что он слов на ветер не бросает. У него большое влияние не только на комбинате, но и в городе, он дорожит Станиславом.
– Я успела с ним познакомиться на вечерах в Русском клубе.
– Кулешов  обещал навестить Стасика, как только  разрешат врачи,– добавил Денис.
Мало-помалу Дана привела себя в нормальное состояние и стала мыслить.
– Как же родители Стасика, им сообщили? – через некоторое время спросила она.
– Пока нет. У них нет телефона,– сказал Денис. – Я беру на себя, съезжу к ним сегодня же.
Медленно тянулись минуты и часы операции. Клара и Денис задремали в креслах. Дана, убедив себя в необходимости помогать Станиславу, не смыкала глаз и больше не тряслась от страха и отчаяния, а мужественно ждала известий из операционной.
В шесть утра вышел хирург Андрей Павлович Коновалов. Это был высокий и тучный, средних лет человек с усталым, но добрым взглядом карих глаз, с белозубым ртом и сочным басом. Он считался ведущим хирургом города. Дана бросилась к нему.
– Андрей Павлович, что скажете?– с тревогой спросила она, чувствуя, как во рту все пересохло.
– Скажу, что у парня сердце – могучий насос. Оно вытащило его с того света. Так что не беспокойся, девочка  моя. Я сделал все, чтобы он жил. Сломанное ребро, задевшее его печень, на месте. Пока будем бороться с пневмонией. Потом поставим человека на ноги. Так что возвращайся домой и до обеда спи.
– Что вы, я не могу!
– Можешь,  девочка моя. Ему после обеда потребуется хорошая сиделка. Сейчас он спит, его нельзя ни шевелить, ни видеть под страхом смерти,– твердо сказал хирург.
Клара Сергеевна и Денис стояли чуть сзади Даны, слушая.
– Как ваша нога, молодой человек?– устало спросил Андрей Павлович Дениса,– ваш друг – богатырь.
 – Я это знаю. А нога в порядке, спасибо.
 – Я тоже так думаю. Больше не ломайте. Берите пример с Клары Сергеевны. Огонь – а вот ни рук, ни ног не ломает.
Андрей Павлович улыбнулся. Он  знал по имени  полгорода. Весь город знал его.
– Везите, Кларочка, нашу красавицу домой,  я валюсь с ног. Пойду спать.
– Один вопрос, Андрей Павлович,– сказала Клара.
– Я слушаю.
– Можно ли Брянцева поместить в одноместную палату?
– Есть только платная.
– Мы оплатим, сколько бы это ни стоило.
– Хорошо, я распоряжусь, хотя первые сутки он будет находиться в реанимации. До свидания.
Коновалов, грузно и тяжело ступая, скрылся за дверью с матовым стеклом, а Дана в изнеможении опустилась в кресло.
– Я ничего не поняла,– внезапно разрыдалась она, чувствуя, что напряжение пошло на убыль, вследствие чего и явились обильные слезы.
– Вот и хорошо, Даночка, вот и хорошо. Теперь тебе станет легче. Жизнь  Стасика вне опасности, коль Андрей Павлович так пространно объяснялся.
– Правда?– всхлипывая по-детски, вытирая слезы, сказала Дана.
– Иначе  быть не может.
– Но ведь ему так больно. 
– Что ж теперь поделаешь, ему ставят обезболивающие,–  развела беспомощно руками Клара Сергеевна.–  Надо набраться терпения и мужества.
Денис сочувственно молчал, и когда Дана, успокоившись, вытерла слезы, сказал:
           – Поехали,  девчата, по домам.
– Да, – согласилась Дана.– Сидеть здесь и ждать обеда неумно. Стасик бы не одобрил.

                                               7.

Со слезами на глазах Дана  сидела и смотрела, как Станислав медленно выходит из комы. Он еще не  видел ее, свет медленно проникал в его сотрясенный  мозг через  приоткрытые глаза. Сначала выплыло очертание головки кровати, на которой он лежал, затем окно и шторы. Вместе со светом к нему  возвращалась боль.
Она появилась в голове, затем в ногах. В ребрах  и там, где резали, она еще  молчала. Там что-то сжимало без боли, но ощущение неприятное. Он тихо застонал. Дана бросилась к нему, словно орлица на защиту своего детеныша, не прикасаясь, боясь нанести боль,  изогнулась, нависла, зашептала:
– Стасик, милый, ты очнулся. Это я, твоя Дана. Ты слышишь меня, я с тобой.
Станислав медленно опустил веки, затем снова поднял их, и подобие улыбки шевельнуло его мертвенно бледные губы: он давал понять, что  видит и слышит Дану, что  жив.
– Где я?– поняла  его немой вопрос Дана.
– Ты в больнице, болен. Доктор запретил мне с тобой разговаривать. Я молчу, но если тебе больно, ты подай сигнал глазами, поморгай, я позову медсестру, она поставит обезболивающий укол. Договорились?
Станислав закрыл  глаза, давая понять, что все понял. 
Дана  смахнула навернувшиеся слезы жалости и стала   ждать сигналов Стасика, но он долго не показывал никаких признаков жизни, видимо, усилия, сделанные им,  отняли те силы, которые  накопились в нем в состоянии наркоза.
Дана заволновалась, слезы застилали ей глаза, и она подумала о худшем, собралась было бежать за врачом, но, вспомнив о  зеркальце, лежащем в кармане халата, поднесла его к носу  Стасика, и оно запотело.
Вошла медсестра, Дана поделилась своей тревогой.
– Ничего удивительного и тревожного. Он спит себе во благо. Можешь пощупать  его пульс и успокоиться,– сказала она,– вот так. Сейчас мы поможем ему уколами, и он продолжит сон.
Медсестра выполнила свое дело и ушла, унося благодарный взгляд Даны.
За окном стал сгущаться  сумрак. Дана потеряла счет времени и только теперь поняла, что наступил вечер.
В палату вошел Андрей Павлович.
– Как себя чувствуешь, девочка моя, волнуешься? А вот  плакать нельзя, слезы будут беспокоить больного. Говоришь, он приходил в себя и опять отключился?
Хирург внимательно осмотрел больного, прощупал пульс.
– Да, – робко ответила Дана. 
– Не волнуйся, девочка моя, он спит. Это ему надо. У нас нет такой аппаратуры, как показывают американцы в своих сериалах. Но ты не бойся, проверяй его пульс почаще. Он у него в удовлетворительном наполнении, и если обнаружишь падение, зови на помощь. Но это я тебе говорю для твоего же успокоения. У него все нормально. Как укольчики?–  обратился хирург к медсестре.
– Все как по карте точь-в-точь, Андрей Павлович.
– Ну-ну. Температура?
– Повышенная.
– Как проснется, если я не уйду, позовите меня. Ты, девочка моя, о его беде не думай, это плохо влияет на больного. Ты думай о хорошем, о радостном и светлом. Это через небесную канцелярию передается, то есть через биополе. Поверь мне,– Андрей Павлович улыбнулся Дане и вышел из палаты.
– Вы знаете, Дана, Андрей Павлович прав,– сказала медсестра.– Он утверждает, что любовь и доброта лечат не хуже лекарств. Не зря же раньше нас  называли сестрами милосердия. Если не  растрачена любовь матери, отца, жены или мужа, невесты или жениха, только тогда наш доктор пользуется услугами родственников по уходу за тяжело больными. Но если человек по натуре зол, он ни за что не пустит такого в палату. Правда, такие люди редко  приходят  навещать своих близких, они  не умеют сострадать. Вы добрая и любящая,  это поможет ему  выбраться из кризиса. Вы его жена?
– Невеста. Двадцатого ноября намечалось наше венчание в церкви Залесья. И вот такое несчастье.
– Перенесите дату. Через два месяца он будет на ногах.
– Правда?
– Во всяком случае его уже выпишут из больницы, если все  будет нормально.
–	Два месяца! – ужаснулась Дана.
– Не меньше, у него открытые переломы обеих ног. Это серьезно, хотя и не безнадежно. Но вы должны думать  только о хорошем, как  говорил Андрей Павлович. То, что я сказала о больном, он мне разрешил. Чтоб вы знали.
– Не страшна ли пневмония?
– Опоздай помощь на полчаса и, пожалуй, спасти человека  не удалось бы. Счастье, что в ту ночь  дежурил сам  Андрей Павлович. Он без  промедления принял  меры. Вам на него надо молиться.
– О, я буду молиться Всевышнему…
– Вы верите в Бога?
– Да, во Всевышний Разум, и Станислав  глубже, чем я.
– И хорошо. Всевышний ему поможет.
– Спасибо на добром слове.
Воспоминание о приятных днях   жизни со Станиславом давались Дане не просто. Она смотрела на него спящего с тяжкой болью в сердце и пыталась рисовать в своем воображении картины счастливых минут и часов,  поделенных на двоих, но они к ней не шли.  Лишь только-только   усилием воли  воссоздаст в памяти берег Бирюсы с костром и ухой, как  видения разбиваются о белые простыни и больничную койку, восковое лицо Стасика, и она ужасалась  беде, свалившейся на их головы, страдала за боль, переносимую любимым человеком. Она тихо вставала со стула, мягко прохаживалась по узкой палате и твердила: 
– Нет-нет, так нельзя. Надо думать о том, как  счастье улыбалось нам, как  я стала женщиной и скоро стану матерью.
Но далее мысли  обрывались, так как горе ее теперь гораздо громаднее бывшего счастья, оно  грозилось вообще подмять под себя его, растоптать и развеять по ветру. Разве горе  уже не подмяло их счастье?  Оно  заполонило собой весь белый свет, всю палату, а счастье, загнанное в целлофановый пакет, висит легким ничего не значащим пузырем где-то в углу палаты и никак не может вырваться наружу, вытеснить горе. Дана в ужасе осознала, что  каким бы великим не являлось ее счастье, оно не способно противостоять внезапному великому горю, а силы добра – основы жизни –  также повержены и не способны вести  борьбу. Неизбежность счастья превращается в неизбежность горя – это   Сталкер, ее Охотник. Дана видит как, он надвигается на нее  всей массой своего красивого тела, и пьяная усмешка на его алчных губах, и циничные слова: «Ты будешь моей, крошка!»
– Никогда! – воскликнула Дана, покрываясь холодным потом.
– Ты увидела образ сталкера,– прошептал пересохшими губами неожиданно очнувшийся Станислав.–  Ты борешься с ним?
– Стасик!– воскликнула Дана, упав на колени перед кроватью,– милый мой, ты очнулся!
– Что со мной случилось? – спросил он тихим голосом.
– Тебя сбила машина. Ты сильно простудился.
– Это он!
– Нет, водитель погиб, он был в наркотическом опьянении.
– Ясно, я хочу пить.
– Сейчас, милый, вот водичка, вот шланг,– Дана взяла пузырек с тонким шлангом, плотно сидящим в пробке, свободный конец просунула в рот Станиславу.– Пей, тебе нельзя шевелиться,– и подняла пузырек повыше, перевернула его.
Дана глядела на прозрачный шланг и видела, как вода заполнила его, стала медленно выливаться в рот больному.
– Доктор сказал, что  твое могучее сердце вытянет тебя из беды. Он говорил, чтобы я думала только о хорошем.
– Но тебе страшен  Мотанин, он мешает сосредоточиться,– сказал Станислав, когда Дана вынула изо рта шланг.
– Я его не боюсь, просто мое горе сейчас сильнее меня и нашего счастья, оно не дает вспоминать о хорошем.
– И все же ты вспоминай. Я научу тебя как. Ты шепчи про себя о всем хорошем, что было между нами, словно ты пишешь письмо Алле или рассказываешь, и все получится.– Стас поморщился от  пульсирующей боли в ногах и правом боку.
– Тебе больно?– тревожно спросила она.
– Немножко. Что с моими ногами?
– Я сейчас позову хирурга, он просил,– Дана выскочила из палаты, направилась к дежурной сестре, которая при свете ночной лампы сидела  за столом и дремала.
– Сестра, Станислав очнулся. Андрей Павлович просил его позвать.  
– Андрей Павлович давно дома, скоро утро. Как себя чувствует больной?
– Он попросил воды. Я его напоила. Сейчас ему больно.
Сестра  неторопливо, с зевотой посмотрела в журнал и сказала:
– Успокойся, милая. Подошло время  процедуры, сейчас сделаем укольчики, поставим капельницу, и он снова уснет.
Дана вернулась в палату, в этот белый склеп с одинокой кроватью и страдающим дорогим человеком, взглянула на него сочувственно и замерла, внутренне содрогаясь в холодном ужасе: с ее любимым произошла метаморфоза. Только что она  оставила естественного в своей болезни человека, с осмысленным взглядом впавших милых серых глаз – теперь перед ней  лежал как бы двойник с перекошенным от физических мук  известковым лицом,  отсутствующим взглядом налитых кровью глаз, устремленных в одну точку, с налетом безумия.
Дана хотела броситься назад, поторопить сестру с уколами. Но тихий внятный голос Станислава остановил ее.
– Дана, сядь, я тебе расскажу о своем состоянии, пока помню, боюсь, что если снова усну, то сон сотрет из моей памяти все, как с магнитной ленты.
Дана, страдая, повиновалась.
– Я познал нечто,.. – заговорил  тихо и отчужденно.– Мои догадки подтвердились.  Оставаясь телом здесь, я  видел иные миры, я познал о великом Сотворении и великом Отрицании – балансе Вселенной. Есть двуединое: Всевышний Разум и Материя. Что первично, что вторично – ничто! Все вечно. Ничто никогда не исчезало и не появлялось вновь. Это двуединое выражается  в противоположностях: жизнь – смерть, добро – зло, белое – черное, свет – тьма, движение – покой и так дальше. Противоположности вечны, как  Всевышний Разум и Материя, борьба противоположностей зарождает миры и разрушает их.
Человек частица Разума Вселенной, частица Материи, он создан по законам Вселенной и имеет контакт с Разумом. Только благодаря контакту он мыслит, познает законы, которые едины для Вселенной. Их множество. Человек  в иных мирах, имея более  прочные или слабые контакты с Разумом, открывает те  законы, по которым развивается. Ископаемые питекантропы, неандертальцы, кроманьонцы имели слабый контакт с Разумом и не смогли преодолеть первобытную стадию, так и остались в ней. Не способные идти дальше, они были уничтожены Всевышним Разумом.
Это был эксперимент-разведка Разума на Земле. Гигантские животные, заросли простейших гигантских растений создавали на Земле  гумус. И только совсем недавно, несколько тысячелетий назад Земля оказалась готовой принять нового посланца Всевышнего Разума Хомо сапиенс – Человека Разумного.
Потрясающее зрелище! Первая комета-лаборатория, состоящая из льда, догнала нашу планету, плывущую по орбите вокруг Солнца, и вошла в атмосферу, проливая тысячи тонн дождя, окутывая себя гигантским клубом пара, упала на севере Африки, образовав впадину Каттара. Ледяная глыба раскололась на десятки осколков. Одни потонули в Средиземном море, другие упали на берега Нила, на юг Европы, в Малой Азии, в горах Кавказа, в Междуречье. Лед таял, и вместе с ним в этой животворительной суспензии оживали эмбрионы животных, насекомых, которые населили мир Земли и Человека Разумного.
Спустя несколько тысячелетий подобная комета упала в Кордильеры, образовав Аризонскую  котловину. Вот почему в Америке цивилизация не достигла европейско-азиатского уровня…
Рассказчик медленно и тяжело закрыл глаза.
– Стасик, милый,– взволновалась несчастная девушка,– тебе не стоит напрягать мозг, он у тебя болен. Ведь есть же научное объяснение происхождения  Человека Разумного.
– Дарвинское и энгельсовское объяснения? –  отрешенно сказал Стас. – В частном они правы, но не объясняют главного – откуда взялись эти человеко-  обезьяны. За четыре тысячелетия, сколько помнит себя мировая цивилизация, она не  обнаружила рядом с собой превращения обезьяны в человека, то есть ее эволюции. Обезьяны как были, так и остались орангутангами, шимпанзе…
– Но четыре тысячелетия такой малый срок!
– И все же аналогов нет. Рост эмбрионов как животного, так и человека в суспензиях очень бурен. На то есть закон Всевышнего Разума, закон первой стадии развития.
Станислав на минуту умолк. Холодный пот выступил у него на лбу, приводя в ужас Дану, и она готова  взмолиться, просить Стасика  помолчать, не говорить, не тратить силы, но он вдруг укоризненно глянул на нее, как бы осуждая ее желание, и медленно произнося слова, продолжил свое повествование: 
– Человек связан с Всевышним Разумом контактами – мыслью, самым быстрым импульсом в смысле движения. Что такое мысль?  «Мыслительный процесс, мышление, результат процесса мышления…»  Жалкое толкование, жалкая философия! Но теперь я знаю и скажу, что  это энергетический процесс всего нашего организма, направленный на  выражение словами и действиями определенного понятия или явления при помощи накопления знаний. У каждого  человека  этот энергетический процесс свой в силу мощности контакта с Разумом. Человек пляшет: один ловко, другой плохо. Один открывает новые законы Вселенной, другой едва проходит курс школы, третий гениальный поэт, певец, живописец, четвертый – бездарность. Все это течение энергетического процесса через главный его источник – контакт с Всевышним Разумом. Мощный контакт – мощный  энергетический процесс, направленный на реализацию избранного поприща человеком. Слабый контакт – слабые действия особи.
Человек ничего не открывает вновь: все основополагающие законы сосредоточены там,  в информационной сфере Всевышнего Разума. Они едины во Вселенной. Человек, познавая их, экспериментирует у себя на Земле. Энергетический процесс того или  иного индивидуума  помогает развить найденный закон, выразить его в сочетании звуков то ли речевых, то ли музыкальных, то ли в действиях мастеров труда.
Основные законы Вселенной – движение,  размножение, отрицание…
 В палату вошла медсестра, неся ампулы и шприц для инъекции. Станислав  оборвал речь, и силы  покинули его. Медсестра выполнила свою обязанность, прощупала пульс, который был нормального наполнения, но несколько учащенный, и ушла.
Дана наклонилась над Стасиком и прильнула губами к его лбу, прошептала:
– Стасик, милый, не расходуй больше свою энергию на полеты в космос, я прошу тебя. Ты  мне нужен здесь, на Земле.
Она заметила, как легкая улыбка тронула губы Станислава, и он снова погрузился в сон. Дана опустилась на стул и долго смотрела на бледное лицо несчастного дорогого человека со слезами на глазах, вызванными его волнительной теорией, построенной на болезненных видениях. 
Как хорошо у них все начиналось и складывалось. Всего несколько дней оставалось до их долгожданного венчания, обещавшего наполнить их жизнь новым содержанием – созданием новой семьи под покровительством Бога. Уже приготовлены пригласительные открытки на венчание, а часть из них разослана. Теперь надо давать отбой. И в первую очередь в Красноярск Алле и Наталии Николаевне.  Надо попросить Клару Сергеевну позвонить скрипачке. С ее  именем связано столько волнующих и приятных минут! Наталья Николаевна приезжала с концертом в Русский клуб. Ее выступление прошло с успехом, но она устроила его так, что Дана и Станислав тоже оказались в центре внимания публики. Дело в том, что Наталья Николаевна положила романс Стасика на ноты, привезла их с собой и, усадив Дану за рояль, взяв скрипку, весь вечер разучивали мелодию, а потом репетировали песню вместе со Станиславом, который пел. Сначала ничего не получалось, но Наталья Николаевна терпеливо режиссировала и добилась своего. Песня зазвучала, когда молодые  артисты освоились со своей ролью и стали естественны. 
 Исполнением романса под аккомпанемент рояля и скрипки и открылся вечер. Когда звуки романса смолкли, раздались бурные аплодисменты. Они повторились после сообщения конферансье имен авторов и исполнителей. Послышались возгласы восторга и изумления, вызов авторов на бис. Так как  ничего другого предложить авторы не могли, то романс прозвучал еще раз.
Незабываемое, прекрасное состояние души! Дане, Наталии Николаевне, Станиславу поднесли букеты живых цветов. Вот,  оказывается, как  чувствуют себя звезды эстрады перед признательной публикой. Но  счастье  Даны выше – она рядом с любимым человеком в неожиданной для себя обстановке, амплуа эстрадных артистов.
Дана взглянула на Стаса, и выражение  его лица поразило девушку: на нем заиграл румянец, и некое подобие улыбки скользило на  плотно сомкнутых заалевших губах!
– Это следствие моих приятных воспоминаний!–  воскликнула в душе Дана.– Я  помогаю ему бороться с недугом! Стасик, миленький, я счастлива, я и дальше буду жить только хорошими воспоминаниями. Помнишь, как мы с тобой впервые услышали голоса друг друга?  Эти минуты незабываемы, поскольку они явились началом нашего счастья.
 Дана еще долго рассказывала Станиславу полушепотом о том, как они путешествовали по Бирюсе, и о том, что она думала о своем спасителе, пока, наконец, усталость не сразила ее. Уткнувшись головой в полушку, Дана тревожно заснула.
В такой необычной позе ее застал обход Андрея Павловича. Она очнулась от звука его густого голоса и вспыхнула румянцем смущения, вскочила со стула.
– Умаялась, девочка моя,– сказал Андрей Павлович, привлекая Дану к себе.– Как наш богатырь?
– Он снова приходил в себя,– торопливо сообщила Дана,– рассказывал о своих фантастических видениях, о сущности Всевышнего Разума, как  Создателя всего  живого.
 – Это любопытно,– вскинул кустистые дуги  бровей Андрей Павлович.– Мозг его работает, дела идут на поправку. Вот и пульс хорош, а температура?
– Все еще повышенная.
– Немудрено, главное, щеки и губы порозовели, кризис миновал. Думаю, не без усилий Даны, вспоминающей только о хорошем. Не правда ли? 
– У меня это не всегда получается,– призналась она.– Стасик же меня  и научил, говорит, ты рассказывай подруге или мне о всем хорошем.
– Вот как! – удивился Андрей Павлович.– Психотерапия для него полезна. Продолжай, девочка моя, в том же духе.
Андрей Павлович ушел, оставив окрыленную надеждами Дану.

                                                  8.

В это же утро, омраченное несчастьем, Денис посетил родителей Стаса. Он не раз бывал на выселках с другом, и стариков знал хорошо. Дениса тревожила реакция  пожилых людей на его известие, которое и молодых способно сбить с катушек. Войдя в дом, он мялся в нерешительности в коридоре, отказываясь от приглашения проходить в зал, и вместе с тем сознавал, что нехорошо наскоро сказать и уйти.
 Дом Брянцевых, рубленный из лиственницы, почерневший снаружи, выглядел добротным, просторным, имел главное достоинство: зимой в нем держалось тепло, а летом прохлада.  На полах ковровые дорожки, на стенах – ковры, в комнатах современная  мебель, мягкие свободные кресла, телевизор  «Панасоник», прекрасный импортный гарнитур на кухне. Видно, что семья живет в достатке, бывший заработок и пенсия у старого маркшейдера немалые.
Егор Брянцев, как и большинство жителей выселок, из обоймы Ленинградского дела, отсюда и название поселка – Выселки, где селились ссыльные люди, тогда молодой горный инженер сотрудник одного из НИИ, попавший под  сталинско-бериевскую гребенку. Начинал он на Новиковском руднике проходчиком, лично знал Новикова и после  одной из встреч в забое был переведен в маркшейдерскую службу, впоследствии возглавивший ее. Дом, построенный в основном своими руками, благоустроенный, с отоплением и водой, с банькой, огородом дед не хотел менять на квартиру в городе. Так  и остался здесь, привязался к земле, которая на старости лет давала занятия  и овощной приварок  к столу.
 Егор Васильевич выглядел крепким, плотным и высоким человеком, несколько согнутый годами и шахтой, но мало похожий на пенсионера с большим стажем. По тому,  как Денис в нерешительности топтался в прихожей, Егор Васильевич заподозрил неладное.
– Проходи, Денис, проходи,– сказал приветливо Егор Васильевич, пожимая крепкую руку молодца и вглядываясь в  беспокойные глаза пришедшего, дрогнувшим голосом добавил:– Иль  весть недобрую принес?
– Не совсем добрую, Егор Васильевич,– решился Денис, проходя по коридору, комкая в руках шапку и косясь в кухню, где находилась Клавдия Романовна, все слышавшая.
– Стасик!– воскликнула она, бледнея,– с ним что-то случилось?
Клавдия Романовна вышла на пенсию недавно, работала прежде нормировщицей в горном цехе. Она  выглядела моложе своих лет. Худенькая и подвижная, с зачесанными назад русыми, тронутыми сединой волосами, с несколько выгоревшими, но выразительными серыми глазами, унаследованными сыном, взгляд которых содержал столько доброты, нежности и заботы к ближним, что казалось, хватало бы на троих. Она знала о разрыве Стаса с Наташей, переживая по-своему неприятное событие. Как и каждая мать, имея непьющего, во всем положительного и порядочного сына, не допускала его вины  в семейных  неурядицах. Лишь поверхностно знающая свою невестку, но в чем-то одном для нее ясном, Клавдия Романовна имела свое безапелляционное критическое о ней мнение. Хотя чего бы не жилось:   и умна,  и посмотреть есть  на что, и расторопна.
Знала мать и о Дане.
Как же не знать, если  на трюмо, приколотая шпилькой, висит красочная открытка с приглашением на венчание  сына и Даны, по словам Егора, правнучки самого Новикова Николая Аркадьевича, к которому она питала если не божественное уважение, то весьма и весьма глубокое  и исключительное.
Денис смешался, сжался пружиной, горячая волна прокатилась с головы до пят, покрывая его испариной. Как, оказывается, тяжело говорить горькую правду  родителям, которые души не чают в своем чаде. Надо было взять Клару и разделить тяжкий груз пополам.
– Успокойтесь, Клавдия Романовна, ничего страшного. Стасик заболел, попал в больницу,– сказал Денис деревянным голосом, решивший не говорить всей правды сразу.
– Что же с ним? – глаза матери наполнились  слезами и страхом. 
Егор Васильевич, отошедший к порогу в зал, грузно шагнул ближе к Денису с трясущейся седой головой, сидящей  высоко на плечах, с немым вопросом в потускневших синих глазах.
– Понимаете, шел со второй смены домой, переходил улицу, поскользнулся, а тут машина легковая, ушибла…Не очень сильно…
– Ой, горько мне горько! – заголосила мать.– Собирайся, Егор, поедем проведать сына.
– Сегодня, Клавдия Романовна, ехать не стоит. Сегодня к нему никого не пустят. Он после операции спит. А вот завтра – можно.
– Ты что-то, Денис, не договариваешь? Какая операция, где? Говори толком, не томи.
– Ноги у него повреждены, охладился, пока лежал на тротуаре, воспаление легких подхватил. Но вы не волнуйтесь. Он попал в руки Андрея Павловича Коновалова. Стасу ничего теперь не грозит.
– Что ж это, несчастный случай?
– Видимо, милиция разбирается.
– Может, пустят к сыну-то, одним глазком на него глянуть? – жалобно молила Клавдия Романовна Дениса, словно все зависело от него
– Коновалов, мать, человек твердый, знаю, сам у него оперировался. Если сын после операции – пустое дело, не пустит,– уверенно и вместе с тем пасмурно сказал Егор Васильевич.– Коновалов – хирург добрый.
–  Он в эту ночь как раз дежурил,– уцепился за успокоительную нить Денис.– Лучший  хирург. Он быстро залатал Стасу все, что надо, и скоро поставит на ноги. Я с ним лично говорил. Вот у меня перелом ноги выправил. Кость выпирала, а сейчас все в порядке. Так что  не волнуйтесь, Клавдия Романовна, все будет хорошо. Ну, я пошел.
– Погоди, Денис, пройди на кухню, чашку чая выпей, у меня к тебе  еще вопрос есть,– сказала Клавдия Романовна.
– Хорошо, я выпью чая.
Денис разделся и быстро прошел в кухню, где стоял на столе электрический самовар, и Клавдия  Романовна налила в чашку кипяток с заваркой. Когда Денис уселся и подцепил на ложечку мороженной, только что взятой из холодильника, облепихи с сахаром, Клавдия Романовна, поглядывая на Егора, присевшего на табурет,  сказала:
– Ты близкий друг Стасика, скажи-ка, что у него с Наташей стряслось, и откуда взялась Дана?
– Чужая семья – потемки, Клавдия Романовна, но скажу одно – сучка она добрая, и детей не хочет.
– Но-о! – протянул кряхтя, Егор Васильевич.– Загуляла!
Денис молча кивнул головой.
– Ну а Дана? Имя какое-то чудное.
– Дана тут ни при чем. Дана очень любит Станислава. Завтра  вы ее увидите в больнице. 
– Увидим, когда припекло,– недовольно сказала Клавдия Романовна, что ж к нам  не наведались загодя?
– Видать, неудобно Дане,– высказал довольно  уверенно предположение Денис,– до развода Стаса с Наташей у вас появляться не смела.
– А венчание назначено!– неодобрительно воскликнула Клавдия Романовна. 
– Я точно  знаю: они собирались  к вам, чтобы познакомиться.  Нас с Ладой приглашали.
– Чует мое сердце, не простая авария: все  меж них перемешалось – и старое, и новое,– сказала со вздохом Клавдия Романовна, смахивая рукавом слезу.– Ну, да Бог им судья. Жизнь простая, выверенная, как хрестоматия, не бывает. Много у нее оборотов непредсказуемых. То-то я сон нынче беспокойный видела, к чему, думаю, такая околесица. Вот и высмотрела беду.

                                               9.

На следующее ночное дежурство возле постели больного Дана пришла выспавшаяся, бодрая, хотя и несколько расстроенная сухостью и холодностью в обращении с ней родителей Стасика, приехавших навестить сына. Сначала Дана отнесла молчаливость матери и отца на счет непомерного горя, постигшего их, но теперь, когда она вновь увидела удрученную и вскользь глянувшую не нее Клавдию Романовну, подумала, что это неприязнь, и некоторая ревность матери к сыну, может и к бывшей невестке, ведь Дана не знает, какие между ними  были отношения. Собственно, за что же любить  незнакомого человека? Она не вправе предъявлять какие-либо претензии родным Стасика. Вот пройдет некоторое время, познакомятся  ближе в часы  ухода за Стасиком, она раскроет им свою теплоту души и большую любовь к их сыну, тогда все встанет на свои места. А сейчас глупо  обижаться. Лучше всего сейчас  сесть у кровати и ждать, когда проснется Стасик. Клавдия Романовна говорила, что он просыпался, когда ему ставили капельницу и уколы, и что-то хотел сказать ей.
Дана подумала  о продолжении его фантазии. И была права. Как только он открыл глаза и увидел рядом , заговорил: 
– Дана, я чувствую себя намного лучше, у меня мало времени, чтобы рассказать тебе о моих странствиях во Вселенной. Это не бред, а мои познания о Всевышнем Разуме. Человеку не дано знать, что это такое, но  он всюду,  и даже вокруг нас есть его аномалии информационного поля. Но Разум не вмешивается в дела человека, наделив его великими возможностями. Если человек до конца не воспользуется  законами Созидания, то помимо  его  желания  начнут действовать законы Отрицания, и наш мир будет  уничтожен по законам Всевышнего Разума, контролирующего Вечный баланс.
– Каковы же законы обязан соблюдать человек, чтобы не нарушить Вечный баланс?– серьезно спросила Дана.
– Это те законы, которые пропагандировал Иисус Христос. Он был на нашей грешной земле, но его учение, к сожалению, извращено, особенно в нашей стране, отсюда вытекают все беды   советского человека. Земному миру  нужен верховный правитель, чтобы верно  расходовать земные ресурсы, до той поры, пока человечество не познает иные законы Вселенной, способные восстанавливать потраченное, видоизменять, накапливать, использовать в виде иной энергии, иных средств для ее производства.
 Трагедия человечества в том, что на земле родились те особи, которые открыли законы отрицания, на основе  которых созданы огнестрельное  и оружие массового поражения,  переработка угля и нефти как источник энергии, даже колесо, сначала безобидное колесо, превратилось в колесо трагедии, раздавливающее экологический климат Земли.
Я побывал на других планетах, где  человечеству  повезло больше, где, скажем, нет колеса, нет многомиллионного километрового панциря бетонных дорог,  а получение  энергии основано на биологических процессах, совершенно не вредных для окружающей среды.
 На планете Ялмезе я увидел много любопытного. Из космоса она такая же  голубая, как наша Земля и живет по единым законам Вселенной, имеет такую же атмосферу, светило, только ее масса почти в полтора раза больше Земли. Люди на ней гораздо крупнее землян. Находится Ялмеза в звездном скоплении Млечного пути на расстоянии двух десятков световых лет. 
Прежде чем увидеть людей, Брянцев попал на огромный склад крупного города. Склад состоял из гигантских зданий правильной прямоугольной формы, стены и крыша выполнены из прозрачного материала, крепящегося на опорах. 
Масса Ялмезы давила на Брянцева, и он едва отрывал от поверхности ноги, медленно передвигаясь вдоль стен одного из складов. Вдруг он увидел человека. Это был мужчина. Его рост превышал два метра, гигант носил  простую светлую одежду, напоминающую хлопчатобумажную ткань. Облик человека не вызывал ни страха, ни отвращения. Цвет кожи смуглый, крупные, раскосые глаза, горбатый нос и белозубый рот, крепкие мускулистые руки, мощный торс и туловище соответствовали землянину, только более крупных размеров.
Поразило другое: на складе нет никаких механизмов кроме передвижных высоких камер с оптикой, как потом  понял Брянцев, квантовых,  огромных мониторов со светящимися голубыми экранами. Виден пульт  управления, где сидело несколько человек. Пульт поднят высоко,  вертящийся вокруг оси, выполненный из прочного, но по всему  видно, легкого материала. Вдоль складов проложены  монорельсы, по которым двигались телевизионные камеры.
 Вдруг один из штабелей, состоящий из ящиков, стал быстро исчезать в  процессоре, который подошел к  проему в стене и  нацелил на штабель свой объектив. Раздался звуковой сигнал, исчезновение ящиков прекратилось.
Пока Брянцев соображал, о чем это явление говорило, как  снова раздался звуковой сигнал, и  пустое помещение соседнего склада стало  заполняться ящиками более крупного  размера. Они вылетали из  монитора, который находился в складе  и отъезжал по мере заполнения места ящиками. Люди на пульте управляли работой телекамер, процессоров и мониторов, которые материализовали  полученное где-то изображение ящиков.
«Грузовое  телетранспортирование, – понял все операции Брянцев,– на планете нет транспорта подобного тому, что на нашей Земле».
На  Ялмезе стоял день.   Огромный огненный  шар  создавал  высокую яркость и температуру, близкую к знойному летнему  дню на Земле. Город, который раскинулся на холмах, утопал в зелени и фонтанах, разбрасывающих мириады  брызг, увлажняя воздух. Улицы города, заполненные водой, напоминали  венецианские. Всюду грациозно плавали крупные и мелкие  птицы, напоминающие земных лебедей, гагар, гусей и чаек. Здания города имели треугольную, квадратную, прямоугольную формы, ромба и многогранника. Они  не походили одно на другое, но их объединяло  одно– высотность. Люди переходили по тротуарам из  плиточного материала от здания к зданию. Между зданиями на некотором расстоянии друг от друга стояли такие же  процессорыы и рядом мониторы, возле которых то появлялись, то исчезали толпы людей. Это были пассажирские телетранспортеры. Появившаяся толпа быстро расходилась в разных направлениях, напоминая кишащий муравейник. Люди одевались в одежды самых разнообразных форм и цветов. Но неизменно  одно свойство – прозрачность одежд.
«Прозрачность – одно из  условий для телетранспортирования,– решил Брянцев, – телелучи должны увидеть все тело транспортируемого».
 Брянцев хорошо видел все члены человеческих тел мужчин и женщин, взрослых и детей и нашел, что они прекрасны по форме и строению.
 Вдруг раздался тревожный звуковой сигнал, и Брянцев увидел, как из монитора вывалилось изуродованное человеческое тело и упало, извиваясь в судорогах и кровоточа. Возникшее волнение среди людей быстро улеглось при появлении официальных лиц, которые  убрали несчастного.
«Что ж и на Ялмезе случаются непредвиденные смерти людей, – подумал  Брянцев.– Чья в том вина? Операторов или самого гражданина Ялмезы?»
Но как прекрасны ялмезяне. Брянцев долго наблюдал за молодой красавицей, неторопливо прохаживающейся по набережной, и у него возникло  сексуальное возбуждение. 
Это Дана гладила его занемевшее от бесконечного лежания тело, проникая своими мягкими пальцами к низу живота, ощущая волнительную  жесткость кудряшек…
Станислав очнулся и улыбнулся Дане, она испуганно отдернула руку  от его живота и смутилась.

                                                10.

Адвокат Валерий Грушин появился в больнице во второй половине дня и застал Брянцева бодрствующим. Дана видела его впервые. Невысокий, с пытливым взглядом карих глазах, с располагающей улыбкой тонких губ, он  произвел на девушку  хорошее впечатление. Он поставил у двери на пол свой огромный портфель и представился:
– Здравствуйте, Валерий Георгиевич Грушин,  а вы – Дана? Очень приятно познакомиться. Не имел чести присутствовать на вашем выступлении в клубе, очень сожалею,– сказал он, широко улыбаясь. – Как тут наш богатырь себя чувствует?
Он присел на предложенный Даной стул, всмотрелся в бледное лицо Стаса,  оглядывая  забинтованные руки больного, которые тот прятал от матери под одеялом, на загипсованную правую ногу, в бинтах левую, и глаза его погрустнели.
– Кажется, теперь уже концы не отдам,– сказал Станислав, пытаясь  улыбнуться.
– Об этом не может быть речи. Ты молод, а твои мужицкие силы велики. Большой привет от Александра Сергеевича и ребят из клуба. Интересуются твоим здоровьем. Я рассказываю, что  знаю. Прежде всего, я пришел к тебе как старый приятель навестить, подбодрить, узнать, в чем  нуждаешься, если какие лекарства достать дефицитные – говорите, Дана, у меня жена фармацевт, знайте. Вот моя визитка, звоните.
–Спасибо, Валерий Георгиевич, как только возникнут затруднения, непременно обратимся к вам за помощью,– с благодарностью ответила Дана,– пока все необходимое есть. Кстати, Александр Сергеевич  кое в чем помог. Ему Андрей Павлович звонил, они, оказывается, приятели еще со школьной скамьи.
– Хорошо,– улыбнулся Грушин,– Александр Сергеевич, как всегда, впереди. Спасибо ему. А теперь, Станислав, я как юрист.
– Да-да, это меня беспокоит…
– Ты хочешь знать, как квалифицировали  оперативники твой случай?
– Именно. Этот вопрос мы с Даной только что обсуждали.
– Каков же вывод? Несчастный случай? Виноват погибший водитель. Это бесспорная истина. Но только ли он один? Я выяснил, это школьный товарищ Мотанина, нигде неработающий. Наркоман. При нем найдена приличная сумма долларов, зелье на два-три укола. Но он наркотиками не  торговал, а только потреблял. Накануне остро нуждался в деньгах, это подтверждают его приятели-наркоманы. Откуда взялись доллары –  никто сказать не может. Накануне же Мотанин снимал со вклада крупную сумму.
– Все ясно, Мотанин, подлец. Я его пощадил, и он мне заплатил. Добро и зло вечно воюющие противоположности.
– Ясно только нам с тобой,– сухо сказал Грушин.–  Оперативники ничем подобным не располагают. Им это не надо. В состоянии наркотического опьянения водитель на большой скорости не  справился с управлением на гололеде, заехал на тротуар и сбил проходящего гражданина Брянцева, затем столкнулся с фонарным столбом, от чего погиб. Понимаешь, какой бред, но логичный. Роковой случай. В первом часу ночи, когда улицы  пустынны, но он тебя нашел!
– Я уже заканчивал переходить дорогу, как увидел мчащуюся на меня машину, – сказал Станислав, – я рывком перескочил на тротуар, но скорости авто было достаточно, чтобы настигнуть меня. Больше я ничего не помню.
– Чтобы возбудить против Мотанина уголовное дело, от тебя требуется заявление с изложением мотива преступления. Согласны, Дана? – та многократно закивала головой.– Какова картинка? Установить знакомство водителя Самсонова с Мотаниным не сложно – учились вместе. Самсонов подрабатывал на перевозке людей и различных легких грузов на отцовских «жигулях». Поначалу деньги у него водились, но по мере того, как  он все глубже садился на иглу, заработок  пропал. Его кореша, такие же праздно  шатающиеся хлыщи подтвердили, что Самсонов последнее время  буквально побирался, брал в долг наркоту, но откуда у него взялись доллары, не знают. Мотанина они тоже не встречали в последние дни. Но я знаю, что Мотанин снимал крупную сумму в Сбербанке. Передачу денег Самсонову подтвердить свидетельскими  показаниями не удастся. Все  это версия, косвенные улики. Но следствие вправе потребовать от Мотанина отчет, куда истрачены деньги, снятые накануне происшествия? Мотанин не глуп, может подстраховать себя отдачей долга или ремонтом  авто. Все это можно установить и опровергнуть по горячим следам. Так что за вами  заявление.  Я завтра утречком зайду и заберу его. Идет?
– Хорошо, мы напишем, ты согласна? 
– Конечно, но доказать вину Мотанина будет сложно,– взволнованно ответила Дана.
– Дана права. Но дело не безнадежно. Пусть негодяй спокойно не спит.
– Как это отразится на безопасности Даны?– спросил Стас.
– Думаю, ей ничего не грозит. Мотанин не тронет ее. Иначе он окончательно себя  выдаст.
–  Я согласен,– сказал Стас и скривился от боли в ногах.
– Мне пора, выздоравливай,– сказал Грушин,– до свидания, Дана.
– Я вас провожу,– нервничая, сказала  девушка.– Стасик,  я быстро.
– Иди, разомнись,– ответил Стас.
Грушин подхватил портфель, и они вышли из палаты.
 – Валерий Георгиевич, мне  надо вам кое-что рассказать. Я не решалась  это открыть Станиславу, щадя его, но вам необходимо знать. Это касается Мотанина.
– Я слушаю, Дана.
– Вчера я ходила в магазин купить Стасику сок и фрукты. В дверях столкнулась с Мотаниным и Семеном Гораниным. Я боялась с ним встреч, он мне обещал навсегда исчезнуть  с моего поля зрения. Но мир тесен, тем более наш город. Думаю, эта  встреча случайная, но, тем не менее, она меня тревожит.
– Что же он вам сказал?
– Просил встреч со мной. Я категорически отвергла.  Мотанин знает о беде Станислава, заявил, что он обречен,– сказала,  волнуясь, Дана.– Его слова меня потрясли, откуда он знает об обреченности Стасика?
Дана не могла подробно передать весь разговор, тем более свои размышления.

Дана, нагруженная покупками, выходила из магазина вслед за полной женщиной, думая, достаточно ли она накупила продуктов, как перед глазами увидела Сергея и от неожиданности отпрянула.
– Здравствуй, Дана!– воскликнул Сергей. – Видит Бог, наша встреча случайная. Но коль мы встретились, задержитесь на минутку,  отойдемте в сторону, а Семен меня подождет.
– Вы успокоились?
– Я просто поумнел,– сказал Сергей, глядя, как Семен с хмурым лицом прошел в магазин.
– Что это значит?
– Я больше не стану делать глупостей. Это ясно?
– Похвально,– давая понять, что разговор окончен, сухо сказала Дана.
– Дана, еще несколько секунд, выслушай меня,– настаивал Сергей.
– Вы что-то хотите добавить к обещанию, данному мне в тайге?– жестко спросила Дана.
– Я хочу сказать, что ты, как и я,  несчастны в своей любви. Я знаю о Стасе все, он обречен.., – Сергей запнулся, увидев вспыхнувший гнев в ее прекрасных глазах.– Пардон, я не хотел, я понимаю, это бестактно, но подумай о своем будущем и не делай поспешный шаг с венчанием в Залесье. Я знаю, я вижу – я  тебе небезразличен. И если бы я  повел иначе при первой  нашей встрече, ты бы теперь…
– Но этого не произошло,– резко прервала красноречие Сергея Дана, не желающая дискутировать на эту тему, твердо зная, что ничего вернуть нельзя, не вводить себя в искушение беседой с человеком, глаза  которого и по сей день помнятся. Но  не дай Бог, чтобы он об этом узнал или догадался. – Дайте  дорогу, мне пора.
– Дана, разреши, коль мое обещание невольно нарушено, иногда видеть тебя.
– Но ваше общество мне неприятно.
– Я не верю! И  прошу лишь иногда  видеть тебя не украдкой, не  воровски, а вот так, как сейчас.  И разреши что-нибудь подарить, или, если возникнет необходимость, помогать  тебе материально.
– Не утруждайте себя заботами обо мне. Случайная встреча пусть будет случайной, она не дает права  нарушать вам данное мне обещание, прощайте,– Дана резко шагнула в сторону и вбежала в соседний ларек.
Докупив апельсинов, Дана внимательно посмотрела в окна, ушел ли Сергей, и, убедившись в безопасности, выждала и пустилась скорым шагом в больницу. Рассказывать о встрече с Мотаниным она не могла, боясь взволновать Стасика. Но спустя несколько дней, когда он окрепнет, обо всем подробно поделится.
Если промолчать… Он действительно ей небезразличен, не враг. Ведь Стасик попал в аварию не по его вине. У магазина встретил  случайно, допустим, и тронул  некоторой  кротостью? Человек он неплохой, трудяга, сам заработал деньги на квартиру, купил машину, теперь, она слышала, играет и поет в ансамбле «Самородок». Откровенно жаль человека, но как  ему помочь. Она же не станет делить себя между Стасиком и Сергеем. Даже в мыслях, потому что мысли могут перерасти в желание пойти на уступки его просьбам. Сергей действительно любит ее и ничего не может поделать с собой. Насколько любовь приятна, настолько жестока, когда  безответная. Влюбленный человек – эгоист в высшей степени. Она тоже.
Недавно получила очередное письмо от геолога. Бедняжка все еще страдает и сохнет по ней, ждет согласия. Надо написать ему мягко, но недвусмысленно. Тогда она решительно отвергла его предложение, не испытывая к нему жалости потому, что не любила сама и не понимала чужие страдания. Он ей никто, просто знакомый парень-геолог.Она же не виновата, что не испытывает к нему никаких чувств, кроме как  уважительного отношения, как к каждому  порядочному человеку. Зачем приносить себя в жертву? Он готов жениться на ней, зная ее  к нему отношение, он готов удовлетворять лишь свое желание.
Та же картина с Сергеем, правда, у Сергея глаза…Но  парень опоздал, она любит Стасика.
Словом, о встрече пока рассказывать не стоит, ему же во благо.
Так она решила тогда. Теперь вот пожалела и вынуждена рассказать о встрече малознакомому человеку, хотя и своему стороннику. Дана в душе выругала себя за посетившие ее мысли после встречи со своим преследователем.
– Его осведомленность настораживает и подтверждает мои предположения,– сказал Валерий Георгиевич.– Он заинтересован в самом плачевном исходе. К счастью, худшее уже позади. Но я бы  попросил вас, Дана, не ночевать дома одной. У вас есть подруга?
– Да, одноклассница и Клара Сергеевна.
– Надеюсь, они не откажут вам в помощи?
– Конечно. 
– В таком случае до встречи, всего доброго.
– До свидания.

                                                   11.

Дело Антона развивалось медленнее, чем он ожидал. Группа «Самородок» успешно отыграла на двух свадьбах в Бирюсинске, на  нескольких вечерах в Залесье, но Антона не устраивало  копирование чужих произведений, он хотел петь свое. Музыка на стихи местного поэта написана, но вот аранжировка и репетиции давались с трудом. Классно исполнить новое произведение для опытных профессионалов не составит труда, но его капелла молодая. Что тут скажешь, только неустанный труд единственный путь к совершенству и успеху. Но подводит Сергей, то опаздывает на репетиции, то самостоятельно почти не занимается, все куда-то бежит по своим непонятным делам.
Антон высказал свое недовольство сначала Семену, потом  и самому Сергею, на что тот отмолчался.
Ссора вспыхнула, когда вечером того же дня Семен узнал о несчастном случае с Брянцевым. Семен приехал к Антону на дом задолго до репетиции и удивил своим удрученным видом.
– Что случилось, Семен,– спросил Антон, чувствуя недоброе.
– Для чего ты думаешь, Сергей позавчера говорил ребятам, что свою электрогитару  и усилители  он купил за зеленые у барыги Алика из Красноярска?
– Понятия не имею. Я слышал его треп, думал, лапшу на уши вешает. А что?
– Это, Антоша, не лапша. Это его, так сказать, алиби. Точнее он готовит его, убирая косвенные улики.
Антон, ничего не понимая, но с содроганием в голосе спросил:
– Ты о чем, черт возьми, Сема? Не говори загадками, поясни. 
– Загадок нет, все предельно ясно, как говорит Сергей. Вчера, около часа ночи, Брянцев шел со смены домой, и его сбила машина. Водила оказался одноклассником Сержа, наркоман. Он мертв, но в его карманах нашли пачку зеленых. Накануне Сергей снимал бабки и менял их на зеленые. Понял, или еще не дошло?
– Чур, тебя. Чур!– Антон с трудом проглотил комок, подступивший к горлу.– Понесло тебя, Сема, по кочкам. Стас жив?
– Стас жив, но его едва выдернули с того света.
– Так ты думаешь, это Серега?
– Уверен. Стоит Стасу поправиться, а хорошему следователю копнуть Сержа, и без нашего прикрытия – ему крышка. Вот почему он разглагольствовал про гитару и усилители. Мы-то знаем, когда он их купил.
– Значит, он Дану в покое не оставил и втягивает в мокрое дело нас.
– Да. Как будем решать?
Воцарилась долгая тяжкая пауза. Друзья сидели в мягких глубоких креслах, курили, рассеянно сбивая пепел в пепельницу, и не знали, что сказать друг другу. Наконец Антон, не выдержав молчания, вскочил, нервно зашагал по комнате.
– Только-только стало налаживаться дело, только-только мы почувствовали, что способны  на большее, только-только потекли первые бабки, как удар в спину и под дых одновременно! Может, ты, Семен, ошибаешься?– схватился он, как утопающий за соломинку.
          – Рад бы, Антоша,– горестно развел руками Семен,– да все уж слишком прозрачно, если знать все события с Даной и Сергеем. Каков болван, какое легкомыслие! Не нахожу слов.
– И ничего нельзя сделать?–  страдая, спросил  Антон.
– У Стаса есть все шансы посадить Сергея. Один Грушин чего стоит. Я хорошо знаю его способности, у него полная информация о Сергее, он раскрутит дело, докажет вину Сержа. Как  и я, к стати, свободно  мог  бы  сделать,  зная всю  его  подноготную. Как только Стас немного поправится, напишет заявление – Сергей сгорел. Помнишь, я тебе рассказывал о том, что Стас хочет через суд сдернуть с Сержа крупную сумму за моральные издержки по поводу похищения Даны. Тогда все спустили на тормозах лишь потому, что Дана не хотела огласки, а я намеренно намекнул, что ее не избежать.
–  Вот тогда-то была совершена роковая ошибка!
– Может быть, но вряд ли бы это остановило Сергея от намерения убрать Стаса. Ведь он хорошо понимает, что на крючке у адвоката, однако пошел на риск. Выплата морального ущерба, я не сомневаюсь в противном, разорила бы Сергея окончательно, и нас в том числе. Куда бы мы с такой репутацией.
– Что же остается – купить адвоката? Но у нас почти нет денег.
– Он на это не пойдет. Они друзья с Брянцевым, это раз. Грушин адвокат Русского клуба, и третье, у него большая клиентура и широкая практика. Он не наш.
– А если через Петровича?
– Петровича трогать пока не будем. Нам надо самим  решить: вытаскиваем ли мы Сергея или нет. Это в наших силах.
– Ты имеешь в виду, даем ли мы добро на приобретение гитары и усилителей?
– Да, и тогда мы его покрываем, становимся соучастниками преступления.
– Каков риск?
– Один из ста в нашу пользу. Сергей заказывал коммерсанту Алику, фамилию, естественно, он не спрашивал, гитару, усилители, он их привез, Сергей рассчитался сам. Мы это точно знаем, но этого Алика не  видели. Наши показания выбивают стул из-под ног Грушина. Он, точнее, следствие, ничего доказать не сможет. Дело Брянцева как идет,  так и закроется – несчастный случай.
– Но где гарантия, что Сергей не наделает новых глупостей?
– Нам надо с ним серьезно поговорить, сегодня же.
– Хорошо, рискнем.
– Тогда поехали, разыщем его и поговорим прямо сейчас же.
– Ты знаешь, где он?
– Пасет Дану у больницы, ждет, когда она выйдет в магазин.
– Она что, сиделка?
– Более того, невеста-сиделка. У них  было намечено через неделю венчание в Залесье,– ответил Семен, выходя из квартиры Антона.

                                                12.

– Дана, будем живы! – ликовал Стас, оказавшись в домашней обстановке после двух  долгих месяцев лечения в больнице. – Помнишь, так кричали летчики-истребители в фильме у Быкова. Пусть я еще калека, но мы будем бороться, и мы победим. Правда?
– Правда, мой милый. Андрей Павлович, конечно, волшебник, но возможности у него ограничены. Он уверен, что  в Москве или в клинике Илизарова тебя  поставят на ноги. 
– Нам только останется выбрать:  куда ехать да собрать деньги.
– И повенчаться! – Дана мило улыбнулась.
Она наклонилась к Станиславу, который сидел в инвалидной коляске, поцеловала его в губы, отчего разряд возбуждения пробежал по его телу. Дана это почувствовала, нараспев сказала, все так же  мило улыбаясь: 
– Не буду, больше не буду тебя будоражить поцелуями, в домашней  обстановке они  на тебя действуют отрицательно.
– Наоборот, очень даже положительно, нежность моя.
– Но сейчас не время, слышишь, раздался звонок.– Дана отстранилась от Станислава и пошла открывать дверь, за которой  раздавались голоса друзей. И через секунду квартира, долго хранящая тишину, наполнилась говором, шутками и смехом. Денис с Ладой, Клара Сергеевна внесли не только морозный воздух января, но и сумки, наполненные продуктами. Поздравив Станислава с возвращением домой, тут же  принялись готовить для пира пищу. Времени в обрез, а надо поставить на стол хотя бы одно горячее блюдо. Решили, не мудрствуя лукаво, тушить мясо с картошкой – самое  простое и быстро готовящееся. Холодные закуски, салаты не проблема. Балык, колбасы, шпроты, икра, грузди с рыжиками, огурчики и помидоры, консервированные стариками Брянцевыми, – прекрасный стол, а умелая сервировка, мастерами которой слыл каждый из присутствующих, приведет в несомненный восторг гостей.
Дана и Денис больше  хлопотали на кухне с горячим блюдом, а в гостиной под неусыпным оком Станислава шла сервировка стола Кларой Сергеевной и Ладой. Они готовили холодные закуски, салат с черносливом, грецким орехом, яблоками и отваренной и принесенной Ладой свеклой.
К семи вечера появились Кулешов с Грушиным, чуть позже – Лидия Михайловна с мужем и Андрей Павлович с супругой. В квартире сразу сделалось шумно и многолюдно. Из огромного портфеля Валерия Георгиевича выставлялись на стол коньяк, водка и шампанское.
– Как самочувствие, Станислав?– спросил Александр Сергеевич, который не видел  его больше месяца.
– Будем живы! – ответил Стас, подкатив на коляске к друзьям.– В целом бодрое. Рад, что дома. Чертовски надоела больница.
– Прежде чем выпить по рюмке коньяку за твое выздоровление, давай решим некоторые вопросы относительно совета Андрея Павловича,– сказал Кулешов и, получив утвердительный  кивок головы Стаса, продолжил:– Скажи, какими средствами ты располагаешь.
– У меня есть в банке лишь половина требуемой суммы. Но я могу продать машину.
– Стоп,– поднял руку Александр Сергеевич, продавать пока ничего не надо. Клуб дает двадцать процентов, это уже решено. На руднике оформляем беспроцентную ссуду. Годится?
– Я могу только благодарить, Александр Сергеевич,– взмахнул руками Стас.
– Благодарности потом, когда встанешь на ноги,– улыбаясь,  сказал  Кулешов.– На какое число заказывать билеты?
– Это сказать сейчас трудно. У нас с Даной одно нерешенное дело. Она настаивает.
– Что за дело, Даночка?– обратился Александр Сергеевич к девушке, появившейся у стола  с тарелками.
– Вы о чем, Александр Сергеевич?
– Станислав говорит, что вы на чем-то настаиваете, прежде чем лететь к ортопедам.
Дана смутилась и покраснела.
– Я хочу быть более точной: это наше совместное желание – прежде мы  хотели бы обвенчаться.
– И когда же?– с некоторым удивлением спросил Кулешов, перенеся взгляд на хирурга, присевшего на диван.
– Венчание, как известно, намечалось на двадцатое  ноября, теперь как можно быстрее,– пояснил Стас.
– Я хотела бы сопровождать Стасика не как невеста, а как законная жена.
– Вполне понятное желание, девочка моя,– сказал Андрей Павлович.
– Согласен, но как  это сделать? Есть ли на пути какие-либо проблемы? – спокойно  сказал Александр Сергеевич.– Честно говоря, я тут ничего не смыслю. Зову на помощь  адвоката. 
– Адвокат тут ни при чем,– смеясь, сказал Грушин, – тут надо кланяться священнику, батюшке в Залесье.
 – Моя Лада завтра займется этим вопросом вплотную, поедет в Залесье, предварительно договоренность есть. Надо только уточнить день –  суббота или воскресенье.
– Любопытно. Никогда не бывал на венчании. Только видел в фильмах.
– Какие твои годы, еще наверстаешь, начнешь с нашего,– гордо сказал Станислав.– Приглашаем всех присутствующих, впрочем, мы разошлем открытки.
– С удовольствием! Пока ссуду оформим, глядишь, вы муж и жена! – весело сказал Кулешов.– Как, Андрей Павлович, принимаешь приглашение?
– С удовольствием. Жалею – у меня нет дочери. Я б ее непременно венчал. Это так торжественно и  красиво!
Раздался звонок, Дана бросилась принимать гостя.  Им оказался Егор Васильевич.
– Здравствуй, дочка, не ждали? – приветливо сказал старый маркшейдер, отфыркиваясь от морозного  января, снимая с себя доху  в руки невестке.
– Как не ждали, Егор Васильевич,  ждали вместе с Клавдией Романовной.
– Заболела старая, температурит. Говорит, поезжай один, попроведай сына. Вот и прикатил. Посижу немного, выпью лимонада за выздоровление да назад.
– Можно и покрепче  выпить да у нас заночевать.
– Нет, дочка, не могу я  спать, кроме как на своей кровати, спасибо,– пойдем к людям, к сыну,– он  неспешно зашагал навстречу говору.
– Папа!– воскликнул Стас,– я думаю, что-то не едут мои. Что случилось, собирались же пораньше?
– Мать заболела слегка, чих да кашель. Ничего страшного, но решила на ночь не ехать. Завтра поправится, приедет. Боится слечь, да венчание пропустить. Хитра! – заулыбался старый маркшейдер, обошел всех, поздоровался за руку.
– Садись прямо к столу,  сейчас начнем пировать,–  сказал Станислав.
– Пировать дело не хитрое. Как твои дальнейшие дела с лечением?
Станислав коротко изложил предлагаемое.
– Что ж, хорошо, будем надеяться на полное выздоровление,– сказал отец удовлетворенно.– Продолжайте ваши беседы, какие я прервал своим появлением. Я послушаю,  чем дышит молодежь.
Брянцев-старший был, как все старики, со своим давно сложившимся взглядом на жизнь, на вещи,  политику и предпочел не вмешиваться в разговор молодых мужчин, который шел о политике, сегодняшних неурядицах на производстве, о налогах –  беспощадной удавке, которую правительство накинуло на собственное горло.
Между тем стол продолжал богатеть, и вот Клара Сергеевна громко прервала дискуссию:
– Друзья, все готово, прошу всех к столу.
– Дана, я хочу спросить: ваш охотник больше не беспокоит?– подойдя к  Дане, тихо спросил Грушин.
– Дважды возникал возле музея. Мимоходом. Он живет неподалеку.
– Валерий Георгиевич, не заговаривайте Дану. Она пообещала посадить  меня рядом с собой,– сказал Александр Сергеевич.
– В таком случае, я сяду слева.
Стол овальной формы, выполненный в стиле шестидесятых годов, раздвинутый и увеличенный запасной серединой, выглядел внушительно, что называется, ломился от яств. Все нашли, что он  удивительно удобен и щедр.
– Экспромты бывают  гениальны не только у поэтов и композиторов, но и у гурманов,– заметил Александр Сергеевич.
Места за столом хватило всем. Станислав, удобно устроившись на коляске, вписался в среду сидящих, попросил наполнить  хрустальные бокалы шампанским и рюмки водкой и коньяком.
 –Друзья, выпьем по русскому обычаю за здоровье нашего Станислава,– сказал Александр Сергеевич.– Мы все переживали и волновались за его жизнь, но его могучий организм, умелые руки моего друга-хирурга, за которого мы еще  поднимем тост, сердечный  друг Дана сотворили чудо! Мы победили. Теперь вторая задача – поставить его на ноги. Дело многотрудное, но выполнимое. Я надеюсь, что сил и воли у Станислава хватит, тем более что тыл   у него прочный.– Александр Сергеевич обвел глазами собравшихся, задержав взгляд на Дане, давая понять, о каком тыле он говорил и первый выпил коньяк.       
 Все последовали его примеру. Станислав, с улыбкой на губах подождал, пока  не опорожнились рюмки и бокалы, затем сказал:
– Спасибо, Александр Сергеевич, на добром слове. Сначала я хотел воздержаться, но теперь, после столь теплых слов, я думаю, рюмка коньяка, как удар кнута для застоявшегося скакуна.
– Вне сомнений,– поддержал своего пациента хирург.– Рюмашка только закрепит бодрость духа!
Закусывали, разговаривали, шутили, смеялись. Настроение и без того хорошее, поднялось. О болезни Станислава больше не говорили, а вот  о предстоящей церемонии венчания с удовольствием.
– Я не сторонник религиозного культа,– говорил Андрей Павлович,– особенно оголтелости различных сект, но обряд венчания красив, и хорошо, что он возрождается.
– Это не только красивое и запоминающееся событие в жизни молодоженов,– высказал свое мнение Валерий Георгиевич.– Это психологическое воздействие, я убежден, помогает дольше хранить любовь. 
– Тем более, что действо совершается не по расчету, а по велению сердца,– сказала Клара Сергеевна.
– Брак по любви не исключает расчета,– возразил адвокат.– Главный расчет брака по любви – расчет на счастье, на крепость семьи.
– Это в подсознании,– поднял руку  Александр Сергеевич,– но это все же нельзя сравнивать с расчетом.
– Мне симпатична мысль Валерия,– сказал Андрей Павлович.– Расчет есть всегда и во всем.
– Мы говорим: только любовь спасет мир,– сказал Стас. – Если смотреть на любовь как на спасителя  мира, то – да. Нет любви, нет семьи, есть дикое разобщение, падение нравственности, за этой чертой – гибель. Мы боремся и сильны до тех пор, пока любим. Любящий человек силен, сломить его волю не просто. Хотя каждый любит в одиночку.
– Ты о себе?
– Не только. О Дане, о вас всех, о причине вашего здесь присутствия.
– Что касается всех нас – это уже  иная любовь,– поторопился вставить свое слово Валерий.
– Не важно! Какая бы она ни была, но она есть, потому вы здесь и помогаете мне и Дане.
– Я скажу, это долг перед человеком,– сказал Денис, разливая вино.– Этот долг растет с годами общения.
– Долг – это хорошо,– растягивая слова, сказал Александр Сергеевич,– и он зиждется на уважении, я бы  сказал на любви человека к человеку. Но в начале нашего разговора мы говорили о любви не вообще между людьми, а между женщиной и мужчиной. А это особое чувство.
– Еще вчера, когда стало ясно, что нам придется ехать в Москву, я сказала Станиславу, что мой долг сделать все возможное, чтобы поставить  его на ноги.
– И это мне  не понравилось, и я спросил: долг, а разве не любовь заставляет?
– Конечно, в первую очередь любовь,– ответила Дана, – но подчиняться велению лишь одной любви, то есть чувству, не совсем верно, я считаю, эгоистично. Если я это буду делать только ради любви, то  больше всего  буду  заботиться как бы  о самой себе, ибо любящий человек гораздо сильнее страдает от боли любимого, нежели не любящий. Ведь как сказал Стасик, каждый любит в одиночку.
– Не любящий человек вообще не страдает  о другом. Он уйдет  и забудет, – возразил  Стас Дане.
 – Именно так,  в этом и заключается элемент эгоизма. Но пусть мой эгоизм не явится главной силой в стремлении тебя исцелить. Я твой друг, и долг настоящего друга сделать все, что в его силах, я не беру во внимание профессиональные качества, скажем доктора, а долг настоящего, любящего человека.
– Браво, девочка моя!– захлопал в ладоши Андрей Павлович, и его поддержали остальные.

Поздним вечером, когда гости, поблагодарив хозяев, разошлись, Стас перебрался в постель. Дана, разгоряченная вином, прильнула к своему любимому, страстно целуя его.
 – Как я соскучилась по твоим ласкам, родной мой, по твоему телу, здесь я могу позволить себе самое невообразимое, я дома с тобой!
Ее руки скользнули под одеяло, под резинку его пижамы, туда, где с каждой секундой твердела его плоть.
 Он отвечал ей горячими поцелуями, запустил руку под блузку, нежно сжимал упругий  мячик ее груди.
– Смелее, смелее, моя нежность, я научу тебя, как это делать,– он оторвал ее от себя, расстегнул пуговицы на блузке и снял ее, но не в силах больше владеть собой, прошептал:–  раздевайся скорее, нежность моя, погаси свет, теперь иди ко мне. Только  не бойся, ты мне больно не сделаешь.
Они замолкли в долгом поцелуе. Дана опустилась, обнаженная, на постель, он скользнул рукой по ее груди, животу, бедрам, пробежал пальцами по островку и коснулся заветного, нежного и самого чувствительного женского места, от чего у нее вырвался стон неутоленной страсти. Он ласкал ее, снова пробегая пальцами по спине, спускаясь к бедрам, охватывая ягодицы, вызывая в  теле дрожь и сладкое томление. Но вот его руки стали направлять ее тело на себя, она поняла, что от нее требует  милый, и ощущая, как у него вздымается, как меха, грудь, оказалась на нем. Ей было стыдно находить себя в таком положении, обжигаться его упругой плотью, но повинуясь  движению его рук и тела, своей страсти, все больше и больше захлестывающей ее, преодолев смущение, погрузила его в себя, вскрикнув от неожиданной приятной волны.
Потом они просто лежали и молчали, слушали друг друга. Говорить не хотелось, только ощущать тепло, нежность, радость, счастье. Гармония любви, гармония сплетения тел, гармония наслаждения.
Обоюдная  и глубокая любовь великое счастье. Разумно. Неповторимо. Вечно. Сотворено для человека, ему даровано.
             
                                              13.

Сергей бездарно проводил время. Часто бродил по запорошенным снегом тротуарам вблизи музея в надежде хоть издали увидеть Дану. Утомленная болезнью Стасика, угнетенная сознанием своей  вины  перед  любимым, а  ведущееся расследование несчастья указывали  на  его  причину, Дана боялась нового  столкновения с  красавчиком, и  одна  никуда не ходила, больше все в сопровождении Клары Долиной.  Сергея раздражала принятая ею мера.
Руки ни к чему не лежали. Несмотря на свои успехи в ансамбле, играть и мотаться с концертами по району не хотелось. Причина все та же – безответная и безнадежная любовь к Дане. Спиртного он пил мало, боясь очередного дурного поступка, как это случилось, когда он уговорил, точнее, купил своего одноклассника на убийство Брянцева.
Каждый страдает в одиночку. Какова ирония.  Он в одиночку любит и в одиночку страдает. Где-то он уже слышал эту мысль. Где? Не вспоминается. Впереди Брянцев, а он тащится за ним. Оказался живуч, как дикий кабан.
Сергей надеялся на время, которое лечит. Но пробегали дни, недели, месяцы, а он по-прежнему не может  справиться со своим чувством. Покушение не удалось, хотя шансы оторвать Дану от Стаса, предложив себя красивого, здорового, любящего и талантливого, еще есть. Тогда он помешал их венчанию, разрушил счастье, он на их пути! Придет время, и Дана покорится ему. Действовать надо тоньше, осторожнее, трезво, взвешенно. Он наблюдает за ней, знает  любой шаг благодаря одной из сотрудниц музея, которая согласилась за хорошую плату сообщать все намерения Даны, ее настроение, поведение. От купленного агента  узнал, когда выписали из больницы Стаса,  о предстоящей поездке в Москву к ортопедам. Пожалуй, он рванет вслед за ними.  Не посадят же Дану, как здесь,  сиделкой. В Москве подруге будет одиноко и тоскливо, и тут явится он, подъедет сначала просто как земляк в незнакомом и большом городе, а затем обворожит, завладеет! Она к нему неравнодушна. На этом  надо играть.
Но Господи, сегодня он узнал сокрушительную новость – венчание в Залесье в воскресенье! Это удар ниже пояса. Что же предпринять, как сорвать его, как вмешаться, хотя  поклялся друзьям больше не преследовать Дану в обмен на их  показания по поводу  липовой покупки у некоего Алика электрогитары и усилителей. Доверием друзей больше спекулировать нельзя, иначе  отвернутся от него. Они правы. Но ему только тошнее.
Сергей примчался к Семену домой и чуть не разрыдался, как сопливый мальчишка.
– Сема, Дана венчается в воскресенье! Что мне делать? Я не вынесу!
Семен копался в гараже с джипом, готовя его к поездке с концертом в Залесье в это же воскресенье.
Неподдельное отчаяние тронуло Семена. Он швырнул мазутную тряпку в сторону, закурил.
– Что же поделаешь, Сережа. Я тебе советую  пойти в церковь и поздравить  молодых с венчанием, и хоть как-то искупить свою вину перед Даной.
– Ты мой лучший друг и говоришь  это! – воскликнул Сергей, в голосе его слышалось  неизмеримое горе.
– Сережа, пойми, у тебя нет выбора. Будь мужчиной, тебе еще встретится вторая Дана. Отдавайся полностью музыке, работе, она поможет тебе лучше всяких слов утешения и сочувствия. Человек силен делом. Учти это, старина, другого я тебе ничего сказать не могу. Я тебе дружески сочувствую.
– Ты прав, Сема, ладь свой джип, а я к ребятам на репетицию,– вдруг согласился Сергей.
Он уехал. Разговор этот состоялся на другой день после выписки Стаса из больницы, в среду. Сергею надо еще раз увидеть Дану тайно, еще раз нарушить клятву, потом, возможно, навсегда исчезнуть из Бирюсинска. Из того же источника он узнал, что Стас прикован к инвалидной коляске и к постели. Ноги его не держат, гноятся две незаживающие раны.
Что ж, это неплохо. Достойная плата  за потерю Наташки, за его тогдашние страдания и боль. Хотя Сергей понимал, что незнакомый тогда ему Стас не был виноват, и действительно не знал о Сергее. Наташка могла и  не говорить о нем. Пусть сказала, но вскользь, зачем ей распространяться в подробностях, кому она первому отдалась, кто у нее был.
Дело прошлое, а как тесно связано с настоящим. «Ничто не проходит бесследно». Он лапал сначала Наташку, теперь Дану. У  Сергея переворачивается нутро, мутится в голове, когда представляет их поцелуи, объятия, придыхания от страсти. Он мог быть на его месте!
 Безумие, рок. Сергей попал в безжалостные клещи рока. Ему не дают то, чем  мог владеть и наслаждаться по праву, быть первым. Только и всего! Условность, а ничего не попишешь, какое глупейшее положение, какой прикол! Человек хочет, а ему не дают. Человек голоден, умирает,  а его никто не накормит, хотя рядом сытые, ухоженные. Ему надо просто пойти и взять еду. Всего-то ничего – еду с тарелки. Но  он не может, это не его, ему не дают без денег, такова условность. У них есть, у него нет. Деньги спасут беднягу. Всего-то! У Сергея есть деньги. Но на них не купишь любовь Даны: не позволяет Стас Брянцев, его двойник. Только он мешает, чтобы обладать заветным. Но это свершится, как совершается сейчас многое беззаконие в духе  суперпреступника из голливудского боевика. Нечего сказать, хорошая школа! Но сначала он должен увидеть Дану, возможно в последний раз. Это ему надо.
В квартиру к Дане, как в прошлый раз, он не попадет. Изнутри поставлен дополнительный запор. Он пробовал открыть дверь, не получается. Но все равно попадет к Дане в квартиру. Зачем? Сергей пока не знал.
Он притаится на лестнице, ведущей на чердак. Дана не взглянет  в его сторону и окажется спиной к нему, когда примется открывать дверь. Как только  отопрет замок, он бесшумно спрыгнет с лестницы и войдет в квартиру следом за ней.
Так и получилось. Он дождался, когда Дана выйдет в магазин, который  стоял через дорогу, скользнул в подъезд и прилепился зловещим пятном к чердачной лестнице.
Дана вернулась быстро, подошла к двери, не увидев его, и вообще  не  подозревая о  злоумышленнике, отомкнула замок и толкнула дверь, пряча ключи в сумочку. Шагнула в коридор, за ней бесшумной тенью – Сергей. Стоя уже у гардероба, она увидела рядом с собой человека, непроизвольно вскрикнула, затем  в изумлении, узнав его, замерла, оцепенев от неожиданности.
– Дана, что случилось? – раздался тревожный голос Стаса из комнаты.
Реплика Стаса  мгновенно подействовала на  безумное решение сталкера: у него на глазах, в его присутствии… Он растопчет своего врага и унизит ту, которая его отвергла!
С безумными глазами маньяка Сергей надвинулся на Дану, схватил за руки, впился губами в ее приоткрытый рот, прижал к стене.
Оцепенение прошло, и Дана забилась, как куропатка в силке, неистово вырываясь из цепких и сильных рук Сергея. Его поцелуй душил,  заломленные за спину руки негодяй перехватил правой и с силой сжал. Его левая скользнула по бедрам, под шубу, под платье, вцепилась в колготки, рывком срывая их.
Дана,  в ужасе, попыталась нанести удар коленом в пах, но он упредил это  движение очень просто – плотно прижался к ней, тогда она  застучала каблуками о пол.
– Дана, почему ты молчишь? Что происходит?– снова раздался нервический голос Стаса.
В ответ неопределенное мычание, топот.
А он срывал с нее нижнюю одежду, ощупал слегка округлившийся живот, не наврала, мелькнула  у него мысль. Скользнул ниже, к заветному месту, и огненная дуга пробежала по его телу.
Собрав все силы, удесятерившиеся от ненависти, Дана рванулась, оттиснула его, одуревшего от себя далеко! Но нет, всего на сантиметр, потому что она все равно  ощущала его тесное прикосновение, но при этом освободила рот.
– Негодяй!– успела выкрикнуть отважная женщина, и услышала, как Стасик сбросил себя с постели, потащил на руках свое тело, плетью обвисающие ноги. Через несколько секунд голова Стаса показалась в коридоре.
– Это он, мерзавец!– выкрикнул Стас,– я так и думал. Я иду на помощь!
– А, курва, ты еще ползаешь! Это будет последняя твоя прогулка,  тебе никогда с ней не обвенчаться! – взревел сталкер. Он отшвырнул от себя Дану и бросился на лежачего Стаса, схватил за горло. Но руки Стаса по-прежнему цепки и крепки. Сначала он попытался разжать руки противника, но почувствовал, что начинает задыхаться, и с силой нанес удар кулаком в живот. Негодяй ослабил хватку, упав на колени, продолжая душить жертву, не обращая внимания на удары, которые посыпались ему в бок, не причиняя существенного вреда. Стас задыхался, захрипел, но вдруг хватка  врага ослабла: его настиг сокрушительный удар по голове. Это Дана, выхватив из пакета купленную в магазине бутылку подсолнечного масла, обрушила  на голову своего охотника. Тот  рухнул замертво на пол. Бутылка лопнула, заливая  незадачливого насильника, обдавая брызгами Станислава.
– Как он оказался здесь? – Стас лежал на боку забрызганный маслом, разминая сплющенное горло.– Он что, вломился за тобой следом?
– Не представляю, как это случилось! – недоумевала Дана. Ее колотила мелкая дрожь, лицо выкрасилось в молочный цвет.
– Не будем терять время, у него, наверное, есть ключи от нашего замка, найди их и,  если сможешь, вытащи его в коридор. Вызови милицию. Впрочем, он очухается раньше, чем прибудут стражи порядка, а второй бутылки  у тебя нет,– криво усмехаясь, сказал Стас.– Что он хотел?
– Он пытался меня изнасиловать.
– Негодяй!– Стас задыхался от злости.– Принеси ружье, я с ним разделаюсь, как только он встанет.
– Нет, Стасик, нет, я его  выволоку в коридор, как ты сказал, и вызову милицию.
– Ты его жалеешь!
– Стасик, о чем ты говоришь. У нас на послезавтра назначено венчание, а ты говоришь о ружье. Боже, что ж это такое творится!
– Он твой охотник, от него надо  избавиться раз и навсегда,– зло сказал Стас. – Случай подходящий, меня оправдывающий. Смотри, он встает. Подай мне хотя бы  топорик!
Сергей медленно поднялся и, пошатываясь, шагнул к двери. Облитый маслом, с непокрытой головой, налетчик имел жалкий и вместе с тем уморительный вид. Дана нервно расхохоталась.
– Ничтожество, какое вы ничтожество!– произнесла она сквозь смех.– Удивительное ничтожество!
Стас потянулся к обломку горлышка бутылки, готовясь к обороне.
Мотанин стоял и смотрел на Дану тупо и бессмысленно. Вот он рванулся вперед, стремясь нанести Стасу удар ногой, но в замахе поскользнулся на   разлитом масле и рухнул на пол как подкошенный. Стас, едва дотягиваясь, ткнул его в бок  горлышком бутылки, не причинив существенного вреда через  куртку. Дана бросилась на кухню за топориком, а когда выскочила, держа оружие в руке, увидела, что Мотанин отполз на четвереньках к выходу, поднялся,  взялся за ручку двери, открыл ее и скрылся в подъезде.
Обескураженные происшествием, Дана и Стас долго не могли прийти в себя, оставаясь в той же позе,  в  которой находились при бегстве Мотанина. Наконец, Стас поморщился от боли в ногах, и звук, похожий на  приглушенный стон, вырвался у него  из груди. Дана, услышав, встрепенулась и кинулась к нему орлицей.
– Стасик, милый, тебе больно! Я сейчас уложу тебя в постель.
Она прикатила коляску из спальни, на которую Стас с помощью Даны взгромоздил свое  гибкое, но мало послушное тело и  покатил в спальню. 
– Дана, этот человек опасен. Надо что-то делать. Ах, если бы я мог его задержать! – горестно воскликнул Стас.
– Не огорчайся, милый, послезавтра осуществится моя мечта. Я стану твоей законной женой. Только твоей! Через несколько дней мы улетим в Москву.
– А Мотанин за нами. Ты представляешь, он встречает тебя одну в чужом городе. Он непредсказуем, как сель. Его место за решеткой. Я его посажу.
– Но у нас нет времени.
– Ничего, успеем. Звони Валерию, проси срочно приехать. В коридоре пока ничего не трогай.
Грушин оказался на месте и приехал незамедлительно. Дана открыла дверь и сказала:
– Осторожно, не поскользнитесь, на полу масло.
– Что случилось? – входя в коридор, спросил адвокат, глядя на блестящую жидкость, разлитую на полу с осколками от бутылки.
– Это я разбила бутылку с маслом о голову Мотанина.
– Так-так-так,– озадаченно проговорил Грушин.– Как это случилось? И когда?
– Только что, я сразу же позвонила вам.
– В милицию сообщили?
– Нет.
– Жаль, его надо брать быстро.
– О чем вы там? – раздался зычный голос Стаса,– проходи, Валера, в комнату и все расскажем.
            – Здравствуй, Стас, как самочувствие? – спросил Грушин,– протягивая руку. 
            – Самочувствие боевое,– откликнулся Стас, пожимая руку друга.– А случилось вот что.
Выслушав Стаса, Грушин сказал:
– Как говорил  капитан Жеглов – вор должен сидеть в тюрьме. Я добавлю – насильник тоже. Немедленно звоните в дежурную часть по 02. Вы знаете, где он живет? Его надо взять тепленьким,  он же поедет отмываться.
– Точно не знаем, но в доме, что напротив остановки автобуса «Музей»,– сказала Дана.
– Даночка, немедленно звоните,– поторапливал Валерий, и она повиновалась.
– Насильник должен тоже сидеть,– снова повторил  Валерий,– если  даже для этого придется порвать одежду на Дане…
– Ты о чем? – опешил Стас.
– Боюсь, что  Мотанин сейчас с лихорадочной быстротой смывает с себя  следы масла и постарается уничтожить одежду, улики, понимаешь, пока оперативники выяснят его прописку и прочее, он окажется чистеньким.
– А масло на полу, осколки бутылки.
– Это не исчерпывающее доказательство. Дана могла уронить  ее.
– А это! – Стас гневно стал показывать припухлость на шее.
– Это уже кое-что. Следы борьбы. Не помешали бы следы попытки к изнасилованию, понимаешь ты суть?– Валерий нетерпеливо ходил по комнате.– Пусть Дана осмотрит белье, не порвал ли его Мотанин, если нет, то это придется сделать… для вещественного доказательства.
– Понятно, но Дана ни за что не согласится, если белье цело!
– Тогда  это надо сделать тебе незаметно.
– Ты-то когда-нибудь рвал белье незаметно?
– Не приходилось.
– И мне тоже. Оно же крепкое, и если я  попытаюсь, Дана сразу все поймет.
– Тем не менее, может, обнаружатся царапины. Давай действуй, я ухожу. Нехорошо, если меня здесь застанут оперативники. Я  явлюсь вслед за ними или вместе.
– Не понимаю, для чего этот спектакль. Разве нашего заявления мало?
– Точнее, недостаточно. Кто может подтвердить факт попытки, а это все же улики. Кто может дать гарантию, что доблестные менты найдут замасленную одежду? Словом, действуй, я пошел.

                                               14.

Итак, он совершил очередное безрассудство. Что оно меняет в его жизни? Он вынужден скрываться, а Дана так или иначе не его, она послезавтра будет обвенчана.
Мотанин сидел в своей машине, а с головы на его куртку  капало подсолнечное масло.
Если Брянцев позвонит в милицию и его задержат в таком виде, повесят попытку изнасилования и попытку убийства. Надо срочно переодеваться, надежно спрятать все замасленное.  И Сергей, больше не раздумывая, поехал к себе на квартиру. Никем не замеченный, он выскочил из машины, быстро поднялся в квартиру, сбросил с себя одежду в ванной, тщательно вымыл голову, переоделся, засунул в целлофановый мешок запачканную куртку, свитер. Порывшись в темнушке, извлек оттуда рюкзак,  вынул из него две пачки динамита, осмотрел их, опустил назад, где лежал бикфордов шнур, и поспешил к машине. Взглянул на часы.  Одиннадцать тридцать, всего двадцать минут потребовалось на туалет. Хорошо. Теперь на лежбище к новой любовнице. Как хорошо, что он никому  еще не успел о ней натрепаться. Сергей прекрасно понимал, что дома, у друзей ему сейчас находиться смертельно опасно. Брянцев, конечно же, заявит в милицию, больше он ему не простит, а лично сквитаться не сможет – калека. И его возьмут до того, как  совершится новое задуманное дело.

Опергруппа вместе с Грушиным, оказавшимся в эти минуты в отделении милиции, прибыла через полчаса после звонка Даны. Оперативники осмотрели, сфотографировали место происшествия: коридор, разбитую бутылку, масляное пятно. Эксперт обнаружил кровоподтеки на шее у Стаса от пальцев нападающего и легкие царапины от ногтей на правом бедре у Даны, что вполне доказывало попытку силой овладеть молодой женщиной. Взяв показания потерпевших, оперы уехали по адресам, что указал Брянцев,  задерживать Мотанина.

Семен Горанин никого из оперов не знал, а потому не сказал, что сам три года назад вот так же мотался в поисках крутых парней. Ему не хотелось идти ни на какие контакты с ментами: они искали его лучшего друга. Семен бы сам дорого дал тому, кто бы сейчас  указал адрес, где находится Сергей.
– Я бы его лично скрутил, упаковал и увез бы в Красноярск к отцу,– накаляя голос до крика, взъярился Семен, когда менты покинули гараж, где шла репетиция под руководством Антона. Сам Антон играл на гитаре, пел, подплясывал. Андрей утверждал себя на ударнике и выглядел убедительнее, чем новички на саксофоне и электрогитаре. Сергея не хватало, как воздуха: его гитара в номере ведущая, а Антон лишь подыгрывал и пел.
– И что потом,– хмуро спросил Антон,– Красноярск его не удержит.
– Удержит-не удержит, вопрос спорный. Нельзя же сидеть. сложа руки, человек погибает.
– Погибает, согласен,– Антон повесил гитару на крюк и тяжело опустился на стул.– Он нас без ножа режет, а мы за него плачемся. Надо же до чего дошел, скотина.  Ему карты в руки, Сема, не останавливай меня, я ему морду набью, может, он  тогда поймет, что поступает подло не только с девчонкой, но и  с нами. Как можно в такой обстановке репетировать? У нас  важнейший этап – выход на платную сцену! Его посадят?
– Могут, если Стас и Дана подадут заявления. Для них он опасен. Этим все сказано.
– Что же делать?
– Искать и тайно вывезти в Красноярск до весны пока все утихнет.
– Но мы же больше не собирались стараться.
– Если все пойдет хорошо, и мы сможем зарабатывать приличные деньги,– вставил Андрей,– но я что-то засомневался.
– Я тоже,– сказал Семен,– без прииска, хотя бы еще на один сезон, нам не обойтись.
– Ладно, это вопрос будущего,– сказал  раздраженно Антон,– ставки сделаны. Давайте думать, где   может пастись эта скотина?
– Он говорил о какой-то бабенке с ребенком,– сказал Андрей, – а кто такая – не знаю.
– Ни у дяди, ни у Наташки, ни дома его нет. Надо помотаться по городу, по дворам, возможно, натолкнемся на его машину, что, кстати, делают сейчас менты.
 – Исключено, Сергей говорил, что у нее есть  гараж, что и привлекло Сергея,– сказал Андрей.
– Не мог ты у него хотя бы имя узнать!
– Ребенок у нее большой?– насторожился Семен.
– Не знаю, наверное, в садик ходит. Серега на старух  не  клюет.
– Если это точно, то завтра мы его найдем!– Семен хлопнул по колену рукой, взглянул на часы. Шел шестой час вечера.– В садиках знают, чьи мамаши одиноки. Это пока наш козырь. Мы  знаем, где искать, менты – нет. День, два, не больше, и я  Сергея найду,– заверил Семен.
– Логично,– удовлетворенно сказал Антон.– Но так же не могут думать менты? 
– Могут, но начала  подождут    возвращения Сергея домой, они же знают о нем меньше нас. Только бы   остался  ночевать этот бабник у нее. Так-так, с3ейчас шестой час, вы продолжайте репетировать, а я в ближайший садик.
– Ты не допускаешь, что менты будут следить за тобой?
– Допускаю, Антоша, но я же не без глаз. На моих плечах они к Сержу не ворвутся. Так вот, там работает одна моя старая знакомая, там же моя Танюшка находится, я ее каждый день забираю, все естественно. Повезет старому сыщику, Серж будет у меня в руках уже сегодня.  Парням держать язык за зубами. Я погнал.
– Ты меня-то хоть информируй,– сказал Антон.
– Нет, Антоша, звонить не стану, только при личной встрече. Пока.
Семен вышел из гаража, оставив своих друзей не в лучшем расположении духа.
Бесспорно, Семен шел правильной дорогой, но у него оставалось катастрофически мало времени. Если бы он знал о дальнейших намерениях Сергея, то наверняка бы подключил к поиску своих друзей, а возможно, и самого Петровича, дядю Мотанина.

                                            15.

Весь  оставшийся день Дана не могла не думать о происшествии, хотя она старалась не вспоминать дикую сцену, но отвлечь себя от нее оказалось невозможно. Вечером, после ужина, убрав со стола посуду и перемыв ее, Дана, усевшись на диван поближе к Стасу, где он лежал на высоком изголовье, сказала:
– Стасик, прости меня, но я не могу не вернуться к сегодняшнему  происшествию. Кто его воспитал? Вроде не глуп, а вот каков нахал,– искренне возмущалась она.
– Однозначного ответа дать  невозможно.  Иногда мне кажется, что в  своих проступках  виноват  только  сам  человек, таков  он во всем от рождения. Его воспитала наша неплохая школа, но в это время в обществе шел разброд и переосмысление коммунистических идеалов без замены новыми,  утрачена  ответственность государства перед человеком. Вес страны  падает, люди  ударились в бега в  поисках  лучшей доли за  рубежом. Снизилась ценность самого  человека, его  нравственность, а  ложная свобода раскрепостила   низменные качества, вот и ставит человек свои  желания    выше всего на свете,– горько усмехнулся Стас.– Может, все это звучит несколько академически, но это так.
– Что ты хочешь сказать, Стасик, ведь мы  воспитывались   в такое же время. Есть же рамки, за которые не следует перешагивать человеку, тем более не глупому, пусть и недостаточно образованному. 
«О каких рамках я говорю,– думала Дана,– ведь парень совершает это из отчаяния безнадежной любви ко мне, ведь это же понятно!»
– Ой, ли! – усмехнулся Стас с грустью, как бы защищаясь ею от неприятного сознания своей субъективной вины перед Сергеем, которая в нем сидела, о чем он, возможно, скажет Дане,– Ой, ли, каковы были бы твои  и мои действия, окажись мы на месте Сергея. Он добивается своего: наступила вседозволенность, свобода действий, где сила, вероломство, обман для энергичного человека – норма. Ему надо и все тут, трава не  расти!
– Я согласна, вседозволенность оголяет низменные черты характера человека. Его теперь не воспитывают, он плывет по воле волн.
– Максимилиан Волошин утверждал, что злейшее насилие над человеком – это его воспитывать. Разве не стали мы жертвой тотального  воспитания, где господствовала большевистская идеология! Воспитывать в моем понимании – давать человеку всесторонние знания, развивать трудолюбие, никогда не лгать, не навязывать свои взгляды. Чем глубже у человека знания, тем он культурнее воспитан. Дело субъекта выбирать свое воззрение.
          – Да, но как это сделать? Воспитать трудолюбие и дать знания неимоверно трудная задача. Ведь не каждый тянется к учебе, лентяя надо заставить трудиться – сломать сопротивление чужой воли, детской беспечности, навязать свои взгляды на необходимость трудиться. Кто это сделает как не педагог? Или педагог уже не педагог, не воспитатель?
– Почему же, талантливая передача знаний и есть процесс воспитания, только без идеологии и политической направленности. Ты читаешь лекции детям о нашем крае и являешься воспитателем. У тебя главный козырь – факт, ты даешь знания о своем крае. Если ты мастер своего дела, то зажжешь в душе ребенка любовь к своему краю, разбудишь в нем тягу к красоте. Не смогла – увы, холостой выстрел. Только через знания человек может быть воспитан так, как располагает Создатель. Пусть человек сам выберет себе пуь: к добру или злу.
– Но знания могут быть поданы тенденциозно,– возразила Дана.
– Совершенно верно, и тогда это есть насилие над человеком, стремление его воспитать так, как хочется тем, кто выбирает тенденцию.
– Стасик, зачем нам лезть в дебри философии, как это увязать с нашим сталкером? Ведь он преследует не только меня, но и тебя. 
– Философию нельзя увязывать с конкретной заурядной личностью. Но  скажу одно – если субъект получил и усвоил широкую информацию, он становится другим человеком. Возьмем узника замка ИФ. Каким наивным  человеком он в него попал и каким стал после  испытаний одиночества  и получения знаний от просвещенного, умного аббата.
– Ты хочешь  сказать, что наш преследователь может измениться, получив дополнительные знания? Но как и кто  возьмется за его просвещение, захочет ли он менять свое лицо?
– Вот в чем вопрос!– воскликнул Стас, и в его серых, как  градовая туча, глазах, засверкали молнии.– Захочет ли он  получать знания!  Мы все же могли силой преподать ему определенные знания, что всякое преступление  наказуемо, но не сделали этого, отказавшись от судебного преследования.
– Итак, мы зашли в тупик!– разочарованно сказала Дана.– Нам лишь остается признать свою ошибку и намотать на ус.
– Возможно.– Станислав прислушался. Струистый голос Даны, как перекатистая Бирюса по камешкам.– Иди ко мне поближе,– не выдерживает больше Стас ее струистого голоса,  жгучего огня черных смородинок. 
Она пододвинулась, прильнула к нему, обдала сочным жаром и – закачалась земля, полетели качели,  застучало в груди, нахлынула и окутала волна вечного и молодого, бесконечно повторяющегося и зовущего, мощного и нежного необъяснимого происхождения движений и звуков завораживающих, но не  остановимых вплоть до крушения. Потом воспоминание – что это было и повторимо ли оно, и узнается ли то, в новом этом, и будет ли оно объяснимо кем, и дано ли еще кому или только нам за весь мир, этот совершаемый таинственный полет, вечен ли он!?  Этот трепетный дар двуединости, хрупкий к посторонней среде, не разглашаемый и носимый тайной в себе?
Теперь это еще приятнее и необъяснимее, чем в первую ночь, потому что делается все осознанно с жаждой продолжения. Тогда преобладало таинство неизведанного, присутствие страха перед ним, какое оно, лишь подсознательно известное, что приятное, нежное, поскольку предсостояние уже само по себе столь томительное, упоительно жаркое и необычное.
Разве можно отказаться, зная его. Вот почему говорят: люблю больше жизни, вот почему  невозможно бороться против. Несчастен тот, кто не получает наслаждения от любви. Вот почему совершаются преступления и войны, сеются смерти и страдания. Даже помазанник Божий, Давид, не устоял перед искушением познания страсти от замужней, за что получил немилость Его. Понятны в своих поступках несчастный Ваня Студеникин и упорство Сергея Мотанина. Судить невозможно, не испытав…

                                                16.

Почему все же он так безрассудно поступил?
В тайге он сложил оружие, поклялся Дане не докучать  ей, а что в итоге:  висит на крючке у ментов. Теперь-то с подсказкой Грушина его дожмут. К счастью, Сергей тогда подстраховал себя алиби и выбил тогда из-под ног адвоката стул. Следствие, направляемое Грушиным, его вины доказать не смогло.
Проблема с друзьями. Они крепко на него наперли, затрещали канаты. Он хоть  и не признался в покушении на Стаса, но для них ясно, потому категорически потребовали раз и навсегда оставить Дану и Брянцева в покое.
Он обещал им, себе – нет.
Как же  можно оставить в покое любимую женщину, позволить без препятствий жить с ней его вечному сопернику! Он встал на его пути второй раз. Поплатился лишь однажды. Поплатится еще.
Сергей подрулил к знакомому дому на Садовой, поставил машину в гараж, взял рюкзак с динамитом, вошел в квартиру к любовнице. Надюша находилась на работе, Сергей располагал достаточным временем, чтобы соорудить адскую машинку в фанерном ящике, в котором собирался отправить родителям мороженную  бруснику. Но руки так и не дошли до благородного дела. И вот  теперь с  мрачной  миной  на  лице возился, устраивая смерть своему  сопернику, как   первоклассный минер. Вместо детонатора  приспособил обыкновенный патрон  с капсулем и бикфордов шнур, использовал те хитрости, которые способны вызвать взрыв динамита. Работал   не торопясь, устраивая понадежнее гибель своему сопернику. Одно-два движения Брянцева, пытающегося вскрыть посылку, – и он разорван в клочья.
Сергей знал, что Студеникина не подозревали в смерти погибшего человека у его  дома. Девятиэтажка заселена молодыми семьями, матерями-одиночками, и выпасть командированный мог из любого  балкона. Доказательств никаких не нашлось. Сергей знал это от Семена, он тогда еще работал в органах. Студеникину ничего не грозило. Алиби у него было железное, а  Арина в то время ни в чем не была замечена, ее лишь спросили, как она живет с мужем. Все знали – она любила его. Это подтвердили подруги по работе. Соседи рассказали о их мирной жизни. Иван мог бы, не будя зверя, спокойно жить или спустя полгода, разойтись с неверной Ариной. Но  он не мог жить без нее. Сергей не может жить без Даны. Останется  жить тот, кто хитрее  и  коварнее. 
Адская машинка к вечеру стояла готовая к действию. Сергей не сомневался в том, что она сработает. Как всучить ее в руки Стасу, чтобы рядом не оказалось Даны? Иначе…
Сергей представил, как ее прекрасное тело опрокидывает  и обезображивает взрыв. Злодей содрогнулся, но от затеи не отказался.
Надо спешить, скоро придет с работы его любовница с крохотным, забавно лопочущим сынишкой, к которому Сергей относится равнодушно, как к говорящей кукле. Он не испытывал особой теплоты к любовнице, так, очередная женщина, правда страстная, но не это  главное,  удерживали  хороший уход, обеды. Он променял Наташку на нее главным образом из-за мелочного быта и гаража, который стоял тут же во дворе, что очень удобно. Не  надо бросать «тачку» на улице под угрозой угона. Бесценен гараж и в сегодняшней ситуации, когда менты сели ему на хвост.
Сергей задумался. Как же адресовать посылку? И он придумал: сюрприз вскрыть лично адресату. Подпись – члены Русского клуба в честь венчания! Недурно. За крупную купюру он завтра найдет почтальона с барахолки. Кто может догадаться, что там адская машинка и смерть Стаса? Через «матрешку из музея», как он называл техничку Анну, он вызовет из квартиры Дану. Но если Стас не решится вскрыть посылку в одиночестве и дождется возвращение  Даны? Что ж, выходит не судьба!

Барахолка находилась  неподалеку. Требовалось пройти всего один квартал, и на задворках большого кирпичного дома тянулись деревянные торговые ряды, на которых красовались различная одежда, обувь, продукты. Сергей решил идти пешком, чтобы не возиться с машиной, которая наверняка под  прицелом гаишников. Там он быстро облюбовал приличную, средних лет женщину. Поестественнее предложит ей отнести по адресу посылку. Если спросит, что да как, скажет, что это свадебный подарок-сюрприз от друзей Русского клуба. На почту отдавать посылку нет времени, а за простенькую услугу он сразу же выплачивает ей дневной заработок, и даже два. Вот квитанция, якобы с почты принесли. Попроси инвалида в коляске, что получит посылку, расписаться в квитанции. В квартире кроме его никого не будет. В этом-то весь секрет-сюрприз. И в  руки ему, в  руки, молодцу.  Потальонка  уйдет, а   он тайком  проследит или  лучше  дождется возвращения здесь же. Все предельно остроумно и просто.
У Сергея даже приподнялось настроение. Напевая веселую мелодию, он подошел к телефону и набрал номер музея. Трубку взяла Клара Долина. Сергей, изменив голос, попросил Анну Андреевну.
«Анечка,– раздался зов в трубке,– тебя».
« Если бы знала Клара, какая иуда эта Анечка, не навеличивала бы девку так ласково»,– ехидно подумал Сергей.
Через полминуты Мотанин говорил:
– Здравствуйте, Анна Андреевна, это Серж. Пригласите завтра с девяти до одиннадцати часов Дану в музей или еще куда-нибудь. Пофантазируйте.
– Хорошо,– сдержанно ответила Анна,– только условия прежние.
– Согласен,– ответил Сергей,– аванс получите сегодня же  обычным путем,– Сергей опустил трубку на рычаги.
     
                                             17.

Борьба с Мотаниным оставила след  у  Стаса не только на шее, но и отзывалась в забинтованных ногах, особенно в правой, на которую он налег в схватке. Стас плохо спал, но молчал о своей боли, надеясь, что она пройдет сама собой, но утром Дана заметила, как он украдкой болезненно морщит лоб, стискивает  зубы, от чего на его щеках напрягались мышцы.
– Стасик, тебе больно?– жалобно спросила Дана, подсаживаясь к нему на диван.– Скажи, родной.
– Нет, моя нежность, ничего страшного, чуть-чуть кольнуло, когда я  шевельнул ногой. Ты лучше скажи, что приготовила на завтрак. Несмотря на то, что лежу, я чертовски проголодался.
– Сейчас, родной, сейчас я подам тебе салат из свежей капусты и луком на постном масле, как ты любишь, гуляш с гречневым гарниром и клюквенный кисель. Он остывает на окне.
– Хорошо, но давай завтракать за столом.
– Ну что ты, Стасик, мне не составит труда подать  завтрак сюда, вместе с тобой  позавтракаем.
– Но мне же надоедает все время лежать, мне разминка не помешает. Тем более что  уже научился ловко усаживаться в коляску.
– Твоя взяла,– согласилась Дана примирительным тоном.– Я накрываю, и жду к столу.
Через несколько минут Стас подкатил.
– У-у, горы провизии. Все съем. У меня сегодня богатырский аппетит,– весело говорил Стас, глуша боль в ногах.Он взял поданную тарелочку с салатом и принялся его уплетать. С таким же аппетитом  съел гуляш с гречкой. Дана собралась было подавать кисель, как зазвонил телефон. Дана поспешила к аппарату, сняв трубку, услышала голос Анны.
– Дана, здравствуй, как себя чувствуешь, как Станислав?–  услышала она вопросы.
– Здравствуй, Анюта, у нас все нормально, спасибо.
– У меня к тебе  маленькая просьба. Не могла бы ты к десяти часам подойти к универмагу. Клара Сергеевна, Лидия Михайловна и я решили преподнести тебе свадебный подарок, нам бы не хотелось тратить деньги на безделушки, а чтобы ты сама выбрала вещь на нашу сумму.
– Ой, что ты, Анюта, спасибо за заботу. Но я, наверное, не смогу, мне надо спросить сначала у Станислава.
– Хорошо, я подожду,– сказала Анна.
– Стасик, слышишь, девчонки хотят купить мне свадебный подарок, но чтобы на их суму я выбрала его сама в универмаге. Что ты скажешь?
– Нормальное предложение. Но как же ты пойдешь одна?
– Неужели после вчерашнего он осмелится меня преследовать?
– Верно, он в розыске, залег где-то. Соглашайся.
– Анюта, мне, право, неудобно, но я приду к универмагу. Сейчас девять тридцать. Я успею к десяти.
– Мы тебя ждем,– сказала Анна, прерывая разговор, оставаясь довольной, что вызов Даны по непонятному требованию Сергея оказался естественен.
Дана глянула на себя в зеркало. Опрятный, ухоженный вид  говорил о том, что она не любит ходить неприбранной с самого утра, если даже не собиралась никуда выходить. Это было замечено Станиславом с первых дней их совместной жизни  в отличие от Наташи, которая могла не прибираться весь субботний и воскресный дни.
Дана налила в бокалы кисель и подала Стасу.
 – Ой, Стасик, мне неудобно. У них зарплата  невелика, и  вдруг расходы на нас.
– Что поделаешь, традиция. Ты не волнуйся, иди, будь осторожна. Если  что, зови на помощь людей.
– Стасик, ты меня пугаешь.
– Я уверен, Мотанин где-то залег на дно, но все же береженого, Бог бережет. Человек, ожидающий нападения, находится как бы в засаде, а засада делает его в несколько раз сильнее.
Они допили кисель, Дана убрала посуду и, быстро собравшись, крикнула:
– Я побежала, Стасик, не скучай, я долго не задержусь.
 Дана набросила на плечи шубку, и в ту же минуту ее шаги раздались в подъезде.
Станислав подкатил коляску к раковине, открыл кран горячей воды и принялся мыть посуду. Получалось неплохо, хотя он сидел боком. Только вот составить тарелки в сушилку  не удалось, высоковато, не дотянулся. Уложив их горкой на столе, он, довольный, покатил в комнату, чтобы включить телевизор, как раздался звонок у двери. Станислав покатил. Звонок повторился.
– Кто там? – спросил Стас.
– Вам посылка. Откройте,– послышался женский голос.
– Минутку,– Стас подъехал к двери, развернулся боком, открыл  английский замок.– Входите.
Дверь распахнулась, и на пороге Стас увидел даму средних лет с посылкой в руках.
– Входите-входите,– предложил Стас.
– Да-да,– сказала дама и шагнула вперед.– Получите посылку и распишитесь в квитанции.
– Давайте.
Дама протянула заполненный бланк, Стас  чиркнул  поданной ручкой и принял посылку, рассматривая обратный адрес.
– Спасибо.
Дама взяла квитанцию, скрылась за дверью.
– Русский клуб,– прочитал Стас.– Вот черти. Ни  Сергеевич, ни Денис не  обмолвились словом. Действительно, сюрприз. Что там, любопытно знать? – он повертел ящик  в руках, прочитал: – Вскрыть лично адресату. Вот черти, подожду Дану, тогда вскрою. Не очень тяжелая.
Стас поставил посылку себе на  колени и отправился в комнату дожидаться Дану. Но через минуту передумал.
«Что же они выдумали? Шутников у нас хватает, – донимал Стаса вопрос. Он снова повертел посылку, поехал на кухню за топориком и ножом, чтобы вскрыть и удивить  Дану, порадоваться выдумке друзей из Русского клуба. Топорик висел на крючке рядом с сушилкой. Стас попробовал его снять, но не мог дотянуться. От усилий болью зашлись ноги, и он отказался от затеи. Ножом не вскроешь, подожду. Кстати, обещал прийти Денис. Если придет раньше Даны, вскроем вместе.
Но по мере того, как проходила минута за минутой, а Дана все не возвращалась, в душе у Стаса появилась какая-то неосознанная тревога. Он подхватил посылку и поставил ее на стул у стола, с намерением все же вскрыть. Проколупал дырочку ножом в фанере. Тряхнул. Что-то не нравится  запах. Помедлил. Где же его крепкий охотничий кинжал. Скорее всего, в  темнушке. В рюкзаке. Поехал его отыскивать. Вернулся  и уверенно взялся за работу. Он было уже сунул его в щель между крышкой и стенкой, как раздался звонок телефона. Стас подрулил к трюмо, где стоял аппарат.
– Здорово, Денис! Как себя чувствую? В целом нормально, но видно ушиб ногу, боюсь, как бы не нарушил чего там, болит. Дане  не говорю, мне просто ее жаль, она переживает за двоих. Старики сегодня приедут, ночевать будут у нас, чтобы  завтра ехать в  церковь. Что вы там с посылкой удумали, черти? С какой посылкой, говоришь?  Ничего не знаешь? Странно. Только что принесли с почты, обратный адрес: Русский клуб, посылка-сюрприз. Так написано. Я ее еще не вскрывал, не могу достать топорик. Так и написано: вскрыть лично адресату, от  друзей Русского клуба. Ну, я не знаю, почему ты ничего о посылке не слышал, обошли. Как не может быть? Деньги на солидный подарок собрали, и они у тебя? Странно. Ты сейчас подскочишь оформлять доверенность? Жду. А ты все же выясни насчет посылки. У Грушина спроси. Что-то она мне  стала не нравиться после разговора с тобой. Жду…

Старинные бабушкины часы пробили одиннадцать, в подъезде послышался шум шагов, голоса Даны и Дениса. Шли дорогие  ему люди, и беспокойство, вызванное одиночеством и посылкой, улеглось.
Дверь распахнулась, и Стас  увидел Дану с довольной улыбкой, энергичного Дениса.
– Здравия желаю, старина! – Денис пожал протянутую руку друга.– Сергеевич уладил все денежные вопросы. За твое лечение оплатит рудник, а также билеты туда и, видимо, обратно. Сейчас  ты даешь мне доверенность, я получаю наличные  на билеты на самолет, а по больничному листу – на прожитье. Дану устроит на квартиру наш менеджер в Москве. Ему на этот счет дана телеграмма. Он вас встретит. Гигант Сергеевич пробил всю рудничную бюрократию! – Денис довольно улыбался, радуясь за хорошо устраивающиеся дела. Цвела счастьем и Дана.– А теперь показывай посылку.
– Подожди, Дане что-то не терпится сказать,– остановил  друга Стас.
– Нет-нет, решайте свои дела. Денис торопится.
– Ну, хорошо. Посылка стоит на стуле на кухне.
Денис поднял ее, осмотрел.
– Что ж там такое? Никто ничего  подобного не делал, я обзвонил тех, кто мог учудить подобное. Клуб берет вам общий подарок. Деньги у меня в кармане. Тут что-то нечисто.
– Я нутром чую, что в посылке какая-то подлянка. Мне показалось, оттуда пахнет бикфордовым шнуром. Очень специфический запах. Ты  же знаешь, какое у меня обоняние. Я проковырял ножом  сбоку дырку. Понюхал, пахнет.
Денис наклонился, припал к небольшому отверстию и  потянул носом воздух.
– Да, что-то похожее.
– Что происходит? – тревожно спросила Дана, молча наблюдавшая за друзьями, понимая, что в ящике скрыта какая-то опасность.– Не лучше ли этот ящик выбросить.
– Дана, успокойся. Ящик ничем не грозит, но вскрывать его не стоит. Денис, ты спешишь?
– Да, мне надо доставить твою доверенность в бухгалтерию и получить  деньги.
Станислав заполнил бланк доверенности, расписался и передал Денису. Тот  спрятал документ в карман.
– Давай на всякий случай спрячем посылку в темнушку,– сказал Денис, и получив согласие, унес  в чулан, прикрыв старой телогрейкой.
 Попрощавшись, Денис ушел.
– Стасик, мои девчата покупают нам сервиз на шесть персон. Это такая прелесть!– сказала Дана.– Но ты, я вижу, не слушаешь?
– Слушаю, моя нежность, слушаю, спасибо. Только я думаю, не случайное ли это совпадение – в твое отсутствие принесена посылка?
– Стасик, ты меня пугаешь. Нам  надо готовиться к венчанию, свадебному вечеру, а мы как на иголках.
– Успокойся, нам ничего не грозит, все будет нормально. Вечер заказан в Русском клубе, подвенечное платье шьется, и к концу дня ты его получишь. Все идет  хорошо.
Стас успокаивал Дану, а у самого посылка, теперь он не сомневался, сталкера, висела тяжелым камнем на шее. Надо поторопить события и разыскать Грушина. Он подкатил к телефону,  поставил его на колени, отъехал  в глубину комнаты, опасаясь подвоха из посылки, и стал звонить адвокату.
Грушин находился в своем кабинете. Стас коротко высказал свои подозрения и просил побыстрее приехать, желательно с тем следователем, который занимается Мотаниным. Валерий обещал быть через час, сказав, что Мотанин залег на дно.
Разговор Станислава с Грушиным не на шутку встревожил Дану. Она стояла у коляски бледная, испуганная. Стас пожалел, что вел разговор при ней.
– Дана, радость моя, успокойся. Я сейчас позвоню Кларе Сергеевне, попрошу ее приехать за тобой, побудешь в музее часов до двух, пока мы не разберемся с посылкой. Согласна? – мягко сказал Стас.
– Я не очень понимаю, зачем ты меня выпроваживаешь?
– Чтобы ты не слушала мужские разговоры о чисто мужских  проблемах.
 – Если ты так считаешь, то я сама доберусь до музея. Автобусы ходят нормально.
– Хорошо, только будь осторожна и внимательна.
Через несколько минут Дана собралась и удалилась. Стас стал терпеливо ждать Грушина. Он  появился несколько раньше обещанного вместе со следователем, который вчера осматривал место происшествия.
Обменявшись приветствиями, Стас сказал:
– Я не мог тебе все сказать по телефону, рядом стояла Дана. Сейчас она в музее, в безопасности. Я думаю, в посылке толовая шашка. Я уловил специфический запах.
– Где посылка?– спросил Валерий.
– В темнушке, Денис упрятал ее туда на всякий случай. Но она безопасна, пока  не вскроешь. Вы сами поймете, когда прочтете надпись.
Валерий и следователь прошли  к чулану и извлекли на свет ящик.
– Читайте: вскрыть лично адресату. Там адская машинка, моя смерть, но она меня подождет, – усмехнулся Стас.– Ее принесли в отсутствие Даны, надеясь, что я вскрою ее в промежутке между десятью и одиннадцатью часами, когда буду один в квартире. Я едва не сделал это, но запах меня остановил.
– Пожалуй, ты прав,– сказал Грушин, прочитав надпись на посылке.– Если ты уверяешь, что из клуба никто не посылал – это работа Мотанина.
– Изнутри пахнет бикфордовым шнуром. Фейерверк чтоли? Тогда какой смысл вскрывать ее в одиночестве?– подхватил Стас.
– Что-то такое есть,– согласился  следователь, понюхав посылку.
– Что будем делать?– нетерпеливо спросил Стас.
– Взять понятых, увезти посылку в лес и расстрелять,– предложил Грушин.
– Тол от пули обязательно взорвется,– Стас взмахнул руками, имитируя взрыв.
– Если вы считаете, что это дело рук Мотанина, то давайте поищем подтверждение на почте,– решил  следователь.
Он набрал номер, представился и попросил выяснить, проходила ли  по документам посылка  в адрес Брянцева Станислава. Получив отрицательный ответ, следователь сказал:
– Говоришь, тебя остановил от вскрытия подозрительный запах?
– Не только, но  и шестое чувство, и отсутствие Даны. Ее в этот час пригласили в универмаг сотрудницы музея. Минут через десять женщина с посылкой,  я расписался в получении. 
– Но здесь нет ни одного  штемпеля и нет надписи: «С доставкой на дом»,– сказал сыщик, продолжая внимательно изучать посылку.
– Я не обратил на это внимания, Денис тоже, он мне сказал по телефону, что клуб собрал деньги на коллективный подарок, обзвонил тех, кто мог учудить подобную шутку – не подтвердилось. И я сделал стойку.
– Ты, старина, спас  себе жизнь,– убежденно заключил Грушин. – В этом я не сомневаюсь. Но не взорвется ли она по дороге от тряски? Мы же  не знаем, какой там запал и детонатор, от чего он сработает?
– Не думаю,– Стас покачал головой.– Вскрываешь, что-то выдергиваешь, или освобождаешь для свободного хода. Может, там боек и патрон с капсулем, от которого зажигается порох и бикфордов шнур, ведущий к шашке. Но очень короткий. Я же изучал горное дело, взрывные работы. Тол, динамит без детонации словно кирпичи.
– Есть другое решение,– воскликнул сыщик, как бы читая его  в пространстве.– Посылку под кран, бикфордов шнур и порох намокнут, детонатор не сработает.
– Верно.
– Решено, ставим посылку в ванную,  наливаем воду,–  с этими словами сыщик взял посылку и выполнил свое намерение, прикрыв на всякий случай дверь, уйдя в комнату.
– Надо найти  женщину, что приносила посылку,– сказал следователь.– Как она выглядела?
– Средних лет, миловидная, брюнетка с черными глазами, нос остренький, губы сочные в малиновой помаде. Одета тепло, в собачьей шубе и  в расшитых маральих унтах.
– Торговка с рынка! – не удержался Грушин.
– Точно,– сказал сыщик,– на голове пуховая шаль?
– Да.
– Я ее знаю, Верка Колмагорова. Сегодня же  ее выловлю и допрошу.
Через несколько минут посылка была вскрыта, напугав собравшихся легким хлопком капсуля, от которого должен был вспыхнуть в патроне порох и коротенький бикфордов шнур, служащий детонатором.
– Стас, ты родился в рубашке,–  только и сказал другу Валерий.– Мотанина надо немедленно брать. Но где он может скрываться?
– То, что Мотанин залег на дно  – сомнений нет. Следите за Семеном Гораниным, он его друг и тоже ищет,– сказал уверенно Стас. – А сейчас я позвоню Дане.

                                                 18.

Божий храм стоял на косогоре, возвышаясь над любым зданием Залесья, видимый с любой стороны города. Храм нов, современной кладки из красного кирпича, сверкал куполами  из нержавеющей стали, привлекая внимание приезжающих в город своей величавостью. Обширный двор обнесен невысокой  металлической оградой. Здесь стоят гостиница из бруса для приезжих прихожан, два  добротных дома для батюшки и служителей церкви. На задах теремок, где бьет освященный  родник, к которому со всех сторон протоптаны дорожки.
Храм стоит на высоком фундаменте, создавая впечатление нерукотворной,  легкой конструкции, с высокими узкими  окнами, исключая этажность, выливаясь в единый ансамбль, наполненный воздухом, светом и  духом таинственной небесной силы.
Дана остановилась перед высоким крыльцом, ведущим в храм, по которому она должна вместе с любимым пройти к алтарю и предстать перед иконостасом и батюшкой свободной грешной девой, а выйти оттуда прощенной  и повенчанной мужней женой. Радостное чувство, с каким она ехала сюда, преодолев все страхи, усилилось. Дана не выпускала руку своего избранного, ступила на первую деревянную ступеньку, а Денис и Александр Сергеевич, приподнимая  с двух сторон коляску с Брянцевым, понесли рядом с ней так, чтобы их руки не разрывались.
Это обстоятельство-то  и не учел охотник, засевший на крыше пятиэтажного дома, стоящего почти напротив, откуда открывалась прекрасная панорама церкви. Стрелок не учел, что его врага закроют своими телами те, кто будет помогать подниматься Станиславу на высокое крыльцо. Чтобы осуществить задуманное, надо сначала убить человека слева, а вторым выстрелом – соперника.
Но убить невинного человека он все же не мог. Он не киллер, живущий охотой на людей, лишь влюбленный, доведенный до отчаянного шага. Да и далековато, метров двести пятьдесят, не меньше, без оптического прицела пулю точно не пошлешь, можно задеть ненароком Дану. Ах, как он не учел это обстоятельство! Времени на подготовку не хватило. Всего час назад приехал сюда. Когда выбирал позицию, крыльцо смотрелось открыто, как на ладони, почти на одном уровне с крышей дома, стоящего на косогоре ниже церкви. Пока он проделал в шифере отверстие для наблюдения и стрельбы, время ушло, обмозговать все как следует не удалось.
Убивать Дениса не хотелось. Лолка у него красавица, пацанка трехлетняя. Нет, сиротить семью не хватает вероломства и жестокости. Так поступают только отпетые бандиты-головорезы. Лучше пустить себе пулю в лоб. Можно лупануть в воздух, устроить переполох, но это же ребячество. Сергей убрал карабин из щели, выругался, не в силах больше наблюдать продвижение процессии в храм, спустился вниз.
Теперь он полный пораженец, осталось либо смириться, как советовал Семен, бросить все и уехать к предкам, потому что его ищут после дурацкой схватки в коридоре, а после посылки, которая почему-то не дала о себе знать и подавно, либо действительно – пулю в лоб. Только не здесь, а подальше, на трассе, чтобы Дана увидела его, погибшего от любви к ней, и пожалела. Но пожалеет ли? Вряд ли. Он столько  принес неприятного. Брянцев точно будет злорадствовать. Не годится.

Когда процессия преодолела ступеньки, дверь храма распахнулась, сердце Даны сначала замерло, но лишь она очутилась под сводами, учащенно и радостно забилось. Она все так же крепко держала руку Стасика, на какие-то минуты потеряла ощущение времени, присутствие людей и даже самого Станислава. Она видела перед собой лишь две горящие свечи, образа и шла, шла одетая в белоснежное подвенечное платье с фатой, ниспадающей до самого пола, не верила своему счастью, ждала, когда, наконец, будут произнесены слова ее и его клятвы, прозвучит таинственное и магическое: «Венчается раб божий Станислав рабе  божией Данате…» Сердце девушки  то трепетало от  торжественной и величественной обстановки храма, присутствия батюшки, освящающего крестным знамением ее и жениха, несколько бледного, как и сама она, но с  искренним и благодарным взглядом, то  замирало от только что проведенной исповеди и отпущения  батюшкой греха, содеянного ею и Станиславом, в результате чего  зачат плод,  то возликовала от опускающейся на нее благодати, легкости  ощущения духа и тела, от чего Дана явственно чувствовала в себе зародившуюся новую жизнь, и этим таинственным ощущением она  жила теперь. И когда батюшка, опустив венец на голову, вопрошал  клятву в верности на веки вечные и до конца дней своих, слова клятвы слетали с ее уст с легкостью птицы, потому что они были искренние, до глубины души осознанные, проверенные временем и испытаниями, выпавшими на ее долю. Короткий монолог вызвал в душе бурю теплых чувств к Станиславу, на глазах у нее выступили слезы счастья, засверкали в огнях свечей тысячами бликов, словно это были бриллианты. В мягких, приветливых глазах батюшки она увидела одобрение. Умиление  и спокойствие проникло в сердце и откликнулось страстной клятвой верности Станиславу. Дана знала, что романтическая неизбежность привела ее к иконостасу, под венец. Но знаменательность клятвы в том, что  основана она не на желании быть верной, а на том великом чувстве, которое даровано человеку Создателем – любови. Она окончательно поняла, что свершилась  самая сокровенная мечта, когда их  клятвы в верности были  объединены батюшкой долгожданными словами, доносившимися словно с  небес: «Венчается раб божий Станислав рабе божией Данате!»
Переполненная счастьем, она едва не лишилась чувств, с сияющей улыбкой на устах, но с дрожащими коленками, поддерживаемая  его сильной рукой ответила поцелуем на поцелуй своего любимого.
Станислав бесшумно катил свою коляску левой рукой, неся в правой руку Даны, чувствуя ее волнение,  то подбадривающе сжимал, то ослаблял. Пальцы и ладонь повлажнели, и он улыбался невинной слабости своей  жены, невольно вспоминая то спокойствие Наташи, то свое впечатление, что произвела на него регистрация брака в загсе. Оно отличалось от сегодняшней церемонии по эмоциональному накалу и высокой торжественности. Это гораздо волнительнее, душа трепещет,  готова  сорваться и улететь к  небесам. Он знал, что в храме его мать и отец, друзья, как и тогда в загсе, и он по любви женился на своей невесте, и тогда ощущал радость от свершившегося желания, но то была спокойная радость,  запланированная, поданная ему  и утвержденная им в форме росписи  на брачном акте, и он, в сущности, отнесся к действию спокойно. Но теперь иная радость, ни  с чем не сравнимая, разве что близкая к той, когда впервые овладел Даной. Но то состояние нельзя назвать чистой радостью от сознания того, что желанная девушка стала его, скорее доминировала  страсть, смешанная с вечным инстинктом любви,  и теплое чувство благодарности от свершившегося. Сейчас он радовался больше не за себя, а за осуществившуюся мечту Даны, за человека, который  бесконечно ему дорог, и так же благодарен, как и он сам. Это радость за перспективу новой, открывающейся полноценной жизни двух влюбленных людей, одобренную Всевышним Создателем.
Станислав  видел перед собой две горящие свечи, и ему казалось, что  это он и Дана горят непотухающим огнем любви, и что гореть им бесконечно, освещая пламенем свой путь, черпая в нем жизненные силы и вдохновение. И теперь, как, впрочем, еще перед храмом, он забыл о своем  недуге, отдаваясь полностью церемонии венчания.
И речитатив батюшки, и своя клятва, и клятва Даны в верности звучали божественной, самой милой мелодией, когда-либо слышимой Станиславом.
Он был зрелым человеком, умеющим сдерживать свои чувства и эмоции, но теперь  не старался  сжимать их в кулак, и хотя держал себя свободно, едва не пропустил от нахлынувших  на него чувств момент поцелуя, даже растерялся, но услышав подсказку: поцелуйтесь, увидел слегка наклонившуюся над ним Дану, быстро нашелся и поцеловал ее горящие губы, ставя тем самым  окончательную точку для себя и для нее, видя, что теперь она окончательно поверила в свершившееся.
Во время обряда Брянцев не заметил, как из церкви удалился Валерий Георгиевич, взявшего на себя добровольно роль  охранника Стаса, но отметил его отсутствие, когда родные и близкие начали поздравлять новобрачных.
        
                                                    19. 

Грушин вышел из церкви вслед за незнакомым парнем, оба сели в машину и уехали в заснеженный город.
– По вашей ориентировке, наши ребята обнаружили голубые  «жигули» в переулке, что выходит к церкви с западной стороны. Машина стоит рядом с пятиэтажкой,– сказал парень.– Отсюда машину не видно.
– Где водитель? – спросил Грушин.
– В салоне автомобиля, но минут десять назад вышел из подъезда, покрутился, поозирался и сел в машину. Мне показалось, он нервничает. На плече у него висел защитного цвета чехол, похоже с оружием. По вашей ориентировке это именно тот  парень-красавчик, который в розыске. Что будем делать?
– Странный вопрос, я же не при исполнении, и не опер, а адвокат,– удивился Грушин.– Разве вам не приказано при обнаружении – брать. Он вооружен,  в чехле  – карабин.
– Команда была. Но я думал, вы..,– смешался парень.– Давайте доскочим до нашего опорного пункта, тут недалеко, там определимся.
Не теряя ни минуты, дежурный, а он был в курсе дела, связался с отделением Бирюсинска, доложил ситуацию
– Отделение поручает брать Мотанина нам,– сказал пасмурным голосом дежурный.– Лейтенант, бери двух омоновцев, они курят в соседней комнате, и действуй. Машина в твоем распоряжении. Держи со мной связь постоянно. Какие будут соображения по проведению операции?
– Если согласится Грушин,– сказал парень, поглядывая в его сторону,– то он запирает «жигули» с западной стороны, то есть сзади, а мы подъезжаем спереди, решительным броском берем  Мотанина.
– Как, Валерий, согласен?
– Откровенно говоря, это не мое дело, но только ради Брянцева ввяжусь в драку.
Задуманное осуществить не удалось. «Жигули» уже катили по шоссе, направляясь в сторону Бирюсинска. Полминуты – и голубая машина  скрылась бы из поля зрения опергруппы. Но ее заметили, прибавили газу. На выходе из города преследователям удалось несколько сократить расстояние, но достать  беглеца не представлялось возможным. Тогда над улицей раздалась громкая команда из джипа, приказывающая водителю голубых «жигулей» остановиться.
Было видно, что водитель услышал, оглянулся, машина вильнула, но прибавила в скорости. Началось преследование.
Вскоре машины мчались на предельной скорости за городом по  заснеженной автодороге. Парень старался оторваться на подъеме перед ущельем, там  серпантин  заставит сбросить скорость, если не хочешь разбиться. Пошла снежная колея, усложняя маневрирование, обледеневшие участки дороги грозили аварией. В считанные минуты был достигнут малый перевал, где дорога представляла из себя сплошной ледяной панцирь, ехать по которому небезопасно даже на  низкой скорости. Машины заносило, грозя бросить в снежный кювет, откуда  рукой подать к крутому склону «Веселого яра», как  называли его водители.
Преследование становилось опасным. Опергруппа, щадя свои жизни, стала отставать. На очередном повороте оперы видели, как  голубую машину подхватила центробежная сила, и на сплошном ледяном панцире развернула в обратном направлении, швырнула вправо, опрокинула. Машину кубарем понесло в «Веселый». Дважды на пути вставали сосны,  ударившись о них, автомобиль замедлял падение, утопая в сугробах, но  все же катился под кручу. Наконец, изуродованная тачка угодила в две рядом стоящие кряжистые лиственницы и замерла. 
Оперы подъехали, когда снежная пыль осела, присыпав изрядно помятое голубое авто.
– Хана парню,– сказал лейтенант, выскакивая из остановившейся машины. Он несколько секунд стоял неподвижно, глядя вниз на голубое пятно, потом проворно бросился вниз.– За мной, прихватите кто-нибудь монтажку.
Подъехал Грушин, глянул вниз, сожалея, качнул головой.
– Осмотрите внимательно салон и багажник,– сказал он водителю, достающему монтажку из-под сидения.
– Ты бы к нам присоединялся, Грушин.
– Увольте, я в туфельках.
– Мы не лучше – в ботинках.
– Это ваш долг,– мрачно сказал Валерий.
Человек был мертв. В багажнике оказался пучок бикфордова шнура, охотничьи патроны, рассыпные капсюли. В чехле, вместо карабина, палка.
Труп вынесли на дорогу, обыскали карманы, ничего, кроме денег, не нашли.
– Везите труп для опознания в Бирюсинск,– крикнул Грушин, стоящий в стороне,– а я возвращаюсь назад.
На дороге показалась встречная автомашина. Она шла на невысокой скорости.
– Давай, Грушин, положим труп в твою машину, у тебя сиденье откидывается, у нас – нет. Нехорошо людей собирать на дороге,– предложил лейтенант.
– Нет, я возвращаюсь. Вы уж будьте сами с усами…

Рейс до Москвы Станислав перенес благополучно, Ноги побаливали, раны кровоточили, но он уже свыкся с болями и  старался не обращать внимания. Больше всего его волновали, как и Дану, предстоящие операции, не только их исход, а наркозы, в которых он уносился в иные миры. Он знал, что с каждым разом ему труднее и труднее выходить из наркотического состояния, прерывать контакт с информационной сферой Всевышнего Разума и ощущать реальную земную жизнь. Если  там, в Бирюсинской больнице, с ним находилась Дана, которая ласками и поцелуями приводила его в чувство, возвращая земное бытие, то теперь он останется один, и как знать, сможет ли  однажды освободиться от воздействия на его мозг космических сил. Феномен поначалу  позабавил его, но  теперь Станислав ощущал, что  космические сеансы оставили   ощутимый след в памяти, а новые знания о Вселенной сформированы в  блок интересных лекций на  космическую  тему. Он   мог прочитать их в студенческой  аудитории.  И это ощущение дополнительных  знаний делало его иным  человеком, неким профессором в  годах, который защитил докторскую диссертацию после многолетних неустанных  трудов на  земле  и  полетов  к  космос. Но внешне он по-прежнему выглядел все  тем  же  милым для Даны Стасиком, и она  хлопотала над   ним оберегая  от всяких  невзгод  и  тревог,  словно квочка над  цыплятами,  зная, что  она вырастит  их  крепкими  и здоровыми. Впереди у  нее будут   заполненные любовью к  Стасу  дни, с  милыми вечерами   в  Русском  клубе, встречи с  экскурсантами в  музее,  поездки в   оперный, в  гости к   подружке Алле и  первой  скрипачке  оркестра, а   летом, ближе к  осени, они  махнут компанией по  голубой  ленте Бирюсы, с  ловлей  хариуса,  ухой, кострами и  безумным  счастливым  весельем под  звездным куполом,  который  держат на себе остроконечные ели   и  разлапистые кедры. Все будет,  все исполнится,  только  бы встал  на  ноги  Стасик.

Часть четвертая

И ОСТАНОВИЛОСЬ СЕРДЦЕ

1.

В середине июля Дана родила девочку с черными, как у матери, глазками. Она кормила дочурку грудью, и слезы то умиления, то горечи накатывались на нее волнами. Она, безусловно, счастлива, она мама и  любима. Менеджер Константин прислал ей букет цветов от себя и Станислава. Это растрогало. Но Дана знала, что встречать ее  при выписке из роддома придет только Константин. Она благодарна ему за заботу. Его  неравнодушие приятно греет самолюбие. Но ведь он не Станислав, и это огорчало.
Дела Стасика поправлялись, он уже  на  ногах: после  серии  операций попросту  вновь учится  ходить,  но пока без помощи медсестры и костылей не  обходится. Рассчитывать на то, ему разрешат встретить жену у дверей роддома, не приходилось.
Неожиданное всегда воспринимается более эмоционально и бурно. Дана пеленала свою Танечку перед тем, как они попрощаются с соседками по палате. Вдруг дежурная сестра внесла букет роз и сказала, что цветы прислал Дане высокий джентльмен и просил оставить их здесь. Еще просил передать, что ее ожидает сюрприз. Какой, сестра, разумеется, не сказала, кто такой мужчина – тоже не знает, он не назвался. Ему лет тридцать.
Через полчаса Дана была готова покинуть больницу.  Поблагодарив медсестру, всех, кто ей стал дорог за эти несколько дней, попрощавшись, Дана поспешила на выход. Ее занимал загадочный джентльмен, приславший  букет роз, а ее воображение отказывало предположить, кто бы это мог быть. Перво-наперво она подумала о Стасике, что именно он ожидает ее внизу в сопровождении Кости,  возможно, кто-нибудь из Бирюсинска, скажем, трогательный  и внимательный Александр Сергеевич. Но он выглядит  старше  тридцати. Словом, гадать не стоит, сейчас сама все узнает.
Спустившись  в вестибюль, Дана ахнула, и сердце едва не выпрыгнуло от радости из груди: в коляске сидел ее Стасик. Он  выглядел посвежевшим, улыбчивым, с  мягким светом серых обаятельных глаз, аккуратно  постриженный и чисто выбритый, несколько погрузневший. Лицо посветлело, потеряв бронзовый загар, но все такое же  милое и ею любимое.
Увидев ее, он схватил костыли и, поддерживаемый высоким черноволосым человеком, встал с коляски  навстречу жене.
Ее  Стасик стоял на собственных ногах, правда, опираясь на костыли, но стоял и широко улыбался, держа под мышкой огромный букет цветов. Это настоящий сюрприз! Последний раз Дана  видела мужа три недели назад, он еще на вставал. У Даны на глазах блеснули слезы. Она бросилась к нему, прижимая к груди спящую дочурку, не сознавая своего порыва. Но вовремя опомнилась,  остановив свою бегущую радость, едва  не свалив милого  Стасика. Он покачнулся, но устоял, показывая силу в ногах и руках. Прижавшись с дочуркой к его груди, она потянулась к нему за поцелуем. Руки  оказались занятыми, объятия не получилось, но как сладостен поцелуй. На какое-то мгновение Дана и Станислав потеряли над собой контроль, Брянцев, неуверенно держащийся на костылях и ногах, снова покачнулся, теряя равновесие.
– Пардон, Дана,– услышала она чем-то знакомый голос тепло улыбающегося джентльмена, бросившегося поддерживать Стасика, –  осторожнее, ты сейчас не безопасна для своего Станислава. Давай его усадим в коляску, я возьму внучку на руки, и тогда вам проще будет излить свои бурные чувства!
Джентльмен, одетый в светлый костюм, держал такой же  огромный букет цветов, что и тот, оставленный  ею в палате. Он подвинул к Станиславу коляску, усаживая его, обезумевшего от счастья,  затем вслед за Стасом вручил Дане свой букет, сделал попытку взять девочку, но остановился от непроизвольного жеста Даны, запрещающего прикасаться к белому свертку, что покоился у нее на левой руке.
– Дана, я твой двоюродный дядя Владислав,– сказал он, широко улыбаясь,– объяснения потом, когда ты придешь в себя. А сейчас прошу прощения за то, что прервал вашу бурную встречу, и прошу вас в мой лимузин.
Дана недоумевала. Она ослышалась, с нею шутят!
– Дана, как я рад видеть тебя с дочуркой на руках. Я еще не понял, что такое отцовство, чувствую, что оно так же божественно приятно, как твоя любовь,– восторженно произнес Станислав.– Не думаю, что есть на свете  человек счастливее меня!
– Ошибаешься – это я!
– О, какая высокая поэзия! – воскликнул в свою очередь Владислав,– Бог наградил меня замечательными чувствительными  родственниками.
Ошеломленная  встречей с любимым,  этими фразами незнакомца, Дана продолжала  растерянно стоять с широко раскрытыми глазами и смотрела то на Станислава, то на неизвестного, поразительно знакомого человека. Откуда ж взяться двоюродному дяде, если она не ослышалась? Если бы не Стасик и букеты цветов, она действительно подумала бы, что это невообразимые грезы. Но Стасик, ее Стасик прижимал сильными руками ее к своей груди, целовал. Вот  он   нежно взял в руки заветный сверток, в котором живое крохотное существо покоилось с  закрытыми глазками.
– Где тут моя  малышка, дайте-ка, я посмотрю на нее и определю, на кого она походит.
– Она спит,– Дана со стороны заглядывала на младенца.
Станислав всмотрелся в сморщенное красное, ничего не выражающее личико с милым пупырышком носика, и теплая волна нежности, теперь уже к новому человеку, захлестнула его душу, выдавив из глаз слезы восторга. Бесконечно счастливая, Дана широко улыбалась, обнажая жемчужные ровные, крепкие зубы.
– Ваше счастье и меня сделало счастливым!– сказал взволнованно Владислав, осыпая черными искрами глаз молодую пару.
– Но что это значит? – наконец, не выдержав вмешательства незнакомца, спросила ничего не понимающая  Дана.
– А то, моя дорогая племянница, что наконец-то я разыскал свою единственную родственницу, правда, теперь целое счастливое семейство. Я Владислав Новиков, двоюродный брат твоего отца.
– Правда? – воскликнула Дана, до которой кое-как дошел смысл сказанного незнакомцем.– Но почему даже бабушка ничего об этом не знала?
– Это долгий рассказ, моя дорогая племянница, лучше тебе его послушать  в более уютном месте. Поэтому мы сейчас поедем ко мне в гостиницу и там объяснимся.
– Но моя маленькая Танечка! Ей нужен покой.
– О, у нее будет отдельная комнатка.
Станислав улыбнулся в ответ на молчаливый вопрос Даны, кивнул головой и сказал:
– Охотно принимаем условие, Владислав.
– О, кей!– воскликнул тот и покатил к выходу коляску, напротив которого стояла санитарная машина, сзади черная иномарка. От последней отделились  два крепких парня и направились навстречу, чтобы  помочь усадить в машину Станислава с  коляской.
Спустя  полчаса они сидели в гостиничном номере за богато сервированным столом, Дана окончательно пришла в себя от неожиданной встречи в роддоме, смогла хорошо рассмотреть своего дядю. Он был высок, несколько смугл, брюнет с живыми черными глазами, с тем очаровательным их разрезом, какой был у ее бабушки, да и у Даны самой. Так вот откуда чувство  узнавания, возникшее у нее в первые минуты встречи. Он походил на бабушку, так же, как и она. 
Дана больше всего на свете сейчас хотела бы  остаться наедине с  мужем, поделиться с ним самым сокровенным, получить от него и дать ему божественные поцелуи и все то, на что  способны истосковавшиеся по ласке тела и души, те прекрасные мгновения, которые дает взаимная страстная любовь. Но  понимала, что это сейчас невозможно, следует набраться терпения. И она радовалась тому, как  Стасик самостоятельно сделал два шага от коляски к столу.
– Стасик, какое счастье, какой подарок мне и нашей Танечке твои самостоятельные шаги!
Душа у нее пела, как и у Станислава. Впечатление усиливалось неожиданным появлением в их жизни Владислава, который организовал эту встречу по-домашнему,  в уютной и радушной обстановке.
– Друзья!– сказал Владислав, обращаясь к Дане, Стасу и Константину, который, как  оказалось, оставался в номере, готовя застолье,– прошу выпить за здоровье и благополучие моей очаровательной племянницы, ставшей молодой, нежной мамой, горячо любящей своего  Станислава, подарившей ему прекрасную дочурку, а мне, стало быть, внучку.
Когда сильная половина осушила рюмки с добротным коньяком, а Дана – бокал шампанского, молодая мама обратилась к Владиславу:
– Теперь мы все ждем вашего подробного рассказа о  себе.
– Я постараюсь быть кратким, но сообщу все необходимое, моя дорогая племянница,– ответил Владислав, – разливая вновь коньяк.– Возможно, твоя бабушка, моя тетя Таня, рассказывала тебе, что у нее  был брат Виктор?
– Да, но она  ничего не знала о его судьбе,   без вести пропавшего на войне.
– Ее брат Виктор, мой отец,  выжил в этой страшной военной мясорубке. Он попал в плен под Ленинградом, его участь была такой же, как миллионов солдат и офицеров, смятых гитлеровцами. Лагерь, рабство, жизнь на грани смерти. Но ему все же повезло: он, молодой инженер, в конце концов, оказался на одном из военных заводов в глубине Германии, которую освободили англо-американские войска. Отец не знал, разумеется, об участи отца, матери, сестры. Но хорошо знал, как выкашивало НКВД  в довоенные годы лучших из лучших. Неизвестно, как бы сложилась его дальнейшая судьба, если бы  он не попал вместе со многими освобожденными военнопленными в Соединенные Штаты. После длительного лечения и восстановления сил,  работал на одном из военных  заводов штата Невада. Отец ни в чем не нуждался, но был одинок, хотя рядом работали и жили его соотечественники. До шестидесятого года он неоднократно пытался разыскать своих родственников в Союзе, но каждый раз натыкался на глухую стену молчания. Все его запросы оседали в папках НКВД, а затем КГБ.
В шестидесятом году он женился, а еще через год родился я.
Отец умер десять лет назад, оставив мне богатый особняк, крупную сумму в банках, на которую я организовал свое дело. Но главное – он оставил завещание –  разыскать хотя бы кого-нибудь из родственников. И вот я выполнил желание отца, и очень рад, что в вашем лице, Дана и Станислав, обрел таких  симпатичных и преданных друг другу людей.
– Но как вам это удалось?
– Я шел по  следам своего знаменитого деда, а они меня привели в Бирюсинск. Два дня, как я вернулся оттуда. А теперь давайте выпьем за нашу встречу, за наше будущее сотрудничество в моей фирме. Согласны?
– Согласны,– весело ответила Дана,– только я  еще не совсем все понимаю! Слишком все неожиданно!
– О, кей, Дана,–  я просто приму вас к себе на работу, как у вас говорят. И Станислав, и Константин в курсе дела. Я вчера почти весь день беседовал с твоим мужем в больнице и пришел к выводу, что через полгода он станет хорошим специалистом. Пока вы у меня будете числиться на правах родственников, и разрешите мне о вас всесторонне позаботиться. Ведь у меня, кроме вас и моей семьи, никого нет.
– А ваша мама? – спросила Дана.
– Она не смогла  долго пережить своего мужа,– печально сказал Владислав,– хотя гораздо моложе его.
– Это очень больно не иметь близких людей,– грустно сказала Дана.– Я вас очень хорошо понимаю, Владислав.
В соседней комнате раздался пронзительный детский плач. Дана встрепенулась. Она взглянула на часы:
– Пора кормить  малышку,– она, извиняясь, улыбнулась собравшимся и скрылась в соседней комнате, провожаемая взглядами мужчин.
Через несколько секунд плач младенца смолк.
– Быстро разобрались!– Станислав,  счастливо улыбаясь, смотрел на неплотно прикрытую дверь. Ему не терпелось своими глазами увидеть этот замечательный процесс, но присутствие посторонних сдерживало его. Станислав видел, что Дана стоит напротив окна и спокойно кормит дочурку.
– Мудрейшее и величайшее действо! – сказал Владислав.– За это стоит выпить.
– Я не против,– ответил Станислав,– наливай!
Мужчины подняли рюмки с коньяком, как вдруг судорожный, сдавленный страхом крик Даны прервал их действие.
– Стасик, это он, я его узнала, я его узнала! Взгляни в окно, скорее-скорее!
Владислав и Константин бросились к Дане, Станислав, подхватив костыли и опираясь на них, быстро, насколько мог,  заковылял к окну комнаты, в которой они пировали. Он  взглянул на улицу: по тротуарам слева и справа двигались люди, но ни одна фигура не привлекла его внимание.
Между тем, едва Владислав и Константин очутились рядом с Даной, она лишилась чувств и упала бы на пол, если бы ее не подхватили сильные руки мужчин. Дану усадили в глубокое  мягкое кресло, ее обморочное состояние не на шутку перепугало:
– Воды! – воскликнул Владислав первое, что пришло ему в голову.
Константин бросился к столу, увидел, как Станислав пытается  разглядеть в толпе того, кто так  напугал Дану, схватил бокал с минеральной водой и пулей влетел в спальню. Легкими похлопываниями по щекам Владислав приводил в чувство  племянницу.
– Давайте воду,– протянул руку Владислав,– у нее глубокий обморок.
Он налил в ладонь  воды и брызнул в лицо. Дана вздрогнула, открыла глаза, в них застыл ужас.
– Что так тебя напугало, моя дорогая?– ласково спросил Владислав.
– Где Стасик?– жалобным голосом, с навернувшимися слезами на глазах, спросила Дана.
– Я здесь, иду к тебе! Что случилось?
– Это опять он,– внятно, собравшись с духом, сказала Дана.– Я видела Мотанина – нашего сталкера! 
– Не может быть! Он же мертв!
– Он вернулся с того света. Очевидно за мной! Я не могла ошибиться, я хорошо видела его лицо,–  с некоторой отрешенностью во взгляде сказала Дана, и Станислав, заглядывая ей в глаза, увидел такой неподдельный ужас, от которого в душе у него похолодело.
    
2.

Сергей Мотанин не знал всех обстоятельств дорожной драмы на перевале Загорья. Но он все же просчитал возможный вариант. Менты зажмут Сморчкова – «утку» либо на трассе, либо у въезда в город. И только тогда выяснят личность водилы. Спросят, почему убегал, почему не остановился? Кинутся осматривать багажник, найдут в  чехле от  карабина палку. Ну, отберут у парня права, продержат сутки в кутузке. Что с наркомана подколотого возьмешь? Дырку от  бублика. Хорошо, что на этот  раз деньги наркоману за безобидную услугу – поторчать на «жиге» возле церкви – были отданы ему в квартире, и Сергей посоветовал спрятать их.
– Что Сморчков делал в Залесье?– спросят его.
– Пас одну девчонку,– ответит.
У него в самом деле жила там одна старая знакомая. Мотанина в общих чертах знает, но дел раньше с ним не имел, сегодня не видел. Все предельно остроумно.
Сергей для себя избрал  иной вариант. Утром, прибыв в Залесье, он поставил свою машину в тупичке у санатория, зашел к знакомому фотографу, побалагурил с ним о  предстоящем концерте с участием его персоны, конечно же, о Дане, которая, к его несчастью, сегодня венчается в церкви. Виктор явно не был расположен к пространной беседе  по причине несостоявшегося похмелья. Сергей это быстро понял и, попрощавшись, ушел с огромной сумкой на плече, где помещались гитара, карабин и чехол с палкой внутри, направился к церкви выбирать позицию. Сморчков не должен его видеть раньше времени,  приедет к девяти утра и встанет там, где договорились, и будет ждать Сергея. Тот положит ему в багажник одну вещь в чехле, и Сморчков укатит в Бирюсинск. Вещь не криминальная, его личный зарегистрированный карабин, вот бумага. Просто его надо к обеду доставить в Бирюсинск к Дому быта. Оружие заберут  в течение часа. Всего-то дел и за эту услугу хорошие деньги.
После выстрела Сергей мотанет к своим музыкантам, которые должны быть уже в санатории. По расчетам Сергея, уход от Виктора и появление на репетиции обеспечит ему алиби. Сергей уверен, что выстрел из карабина не будет слышен: потонет под крышей. Начнется переполох, кинутся  искать киллера, то есть его. Напорются на  голубую «жигу», подумают – он.   Сморчков же с ложным  карабином в багажнике  попытается удрать от ментов, которые неизбежно сядут ему на хвост. Если Сморчкова быстро возьмут и «расколят», а это не исключается, то карабин будет  уже надежно спрятан. Регистрация, которую он покажет Сморчкову – липа. Так что прямых  улик, указывающих на Сергея, нет.
Если все будет тихо, а Сморчков даст ему такой шанс, он с ребятами  отыграет концерт и уедет своим ходом в Красноярск. Причина все та же  – Дана. Мол, уезжает, чтобы не наделать очередных глупостей, и постарается забыть ее. Ребят заверит – бездельничать не станет. Возьмет уроки музыки, и если будет нужен Антоше, когда уляжется «забота в сердце мглистом», он вернется.
 Но выстрела не прозвучало. Сергей откровенно рад тому.
Концерт «Самородка» прошел с успехом. Сергей был в ударе: то ли на него действовало ожидание возможного ареста за все проделки в Бирюсинске, то ли сознание того, что преступление не свершилось, и он скоро покинет Залесье все по той же причине.
Молодые музыканты, подхваченные волной успеха, творили невозможное – лишь кое-где тонкий слух Антона улавливал  мелкие погрешности. Выше всяких похвал творил на ударнике Андрей. Он  жил не только музыкой, песней, но и танцем, не пропуская ни одного движения певцов, как бы повторяя их с большим искусством, что неизменно нравилось публике. Антон все это видел, одобрительно жестикулировал, понимая,  что коль их творчество так приятно возбудило отдыхающую на курорте публику, среди которой больше пожилые люди и мало юных, то перед толпой девчат и парней пойдет на бис.
Это был концерт, подающий надежды!

– Я прошу объяснений! – через минуту попросил Владислав, в голосе  его слышалась настойчивость и решительность.
– Если согласиться, что Дана не ошиблась,– осторожно начал Станислав, поглядывая на жену, пытаясь понять, не обижает ли он ее своим сомнением, но в глазах Даны все еще стоял страх,– а такое просто невероятно, это наш, нет, я не могу такое сказать…
– И все же внеси ясность,– настаивал Владислав, искоса поглядывая на Дану, которая сидела в кресле, прикрыв рукой обнаженную грудь, и кормила малышку.
– Дана, вероятно, не ошиблась и права,– неожиданно вмешался в разговор Константин.
– Поясни мысль,– сухо, но требовательно сказал Станислав, сглатывая слюну, шевельнув своим острым кадыком.
– Грушин мне сообщил, что труп разбившегося водителя голубой «жиги» вовсе не Мотанина. Поиски второго тела на месте аварии ничего не дали.  Против исчезнувшего Мотанина было возбуждено уголовное дело – его разыскивали, но результатов не получили. Выходит, он жив, если Дана не обозналась.
– Я его отличу из тысяч,– нервно откликнулась Дана.
– Спокойствие!– Владислав поднял руку.– Я жду объяснения.
– Коль это так,– все  еще не мог  согласиться с  действительностью Стас,– то Мотанин далеко не тот человек, за которого мы его с Даной принимали. Грушин – адвокат и мой друг, оказался прав: Мотанин – наш  лютый враг. Сталкер Даны, по-русски – охотник, преследователь.
–Что-то проясняется,– смягчил тон Владислав.– В Америке охотников за знаменитостями – сотни. Как я понимаю, этот сексуальный маньяк угрожает Дане?
– Не совсем так. Он во что бы то ни  стало решил  завладеть ею. Он в нее влюблен. Я же его соперник –  главное препятствие к достижению цели. Эти костыли – его рук дело. Это коротко. Но чтобы тебе все до конца  понять – надо долго рассказывать.
– Ясно,– Владислав прошелся по гостиной.– Поскольку в данный момент вы в безопасности – продолжим наше застолье и обсудим, какова степень риска.
Закончив кормить малышку, перепеленав ее, Дана еще некоторое время находилась подле нее, а когда девочка уснула, вернулась к столу. Мужчины выпили, но приподнятое настроение, с каким началось застолье, рассыпалось от  невидимого охотника, разговор не клеился, а сворачивался все в одно и то же русло. Станислав своим  рассказом дополнил образ сталкера, его вероломную и неукротимую натуру.
– По праву старшего человека я попрошу выслушать мои соображения,– сказал Владислав.– Поскольку Станислав, как я выяснил, толковый инженер и дает согласие работать представителем моей фирмы в Москве, то она берет на себя расходы по вашему благоустройству. Завтра мы подыщем хорошую квартиру для вас, мои дорогие родственники. Дана поселится в ней под охраной моих людей. Металлическая дверь, кодовый замок и телефон с записью всех разговоров обезопасит жизнь племянницы. Скажем, к магазинам или в больницу она  будет подъезжать на джипе и только в сопровождении моих ребят. Станислав поедет долечиваться. Две-три недели. Столько продержат его в клинике. За это время я должен знать  решительно все о сталкере. Малейшее  поползновение,   мы  его берем  и отдаем правосудию.
– Грушин предупреждал меня: Мотанин хитер, коварен и изобретателен. Он упрекал нас в том, что мы не написали заявление в милицию в октябре, когда он похитил Дану. Еще тогда было бы возбуждено уголовное дело. Но все же оно есть, после случая с посылкой.
– Сомневаюсь,– сказал Константин.– Вы забыли про его дядю. Он богат, влиятелен в Бирюсинске и даже в Красноярске. У него в руках все прииски!
– Ты полагаешь, та опергруппа, которая выезжала на звонок Даны, тоже не оставила никакого следа?
– Именно так,– ответил Константин.
– И после посылки?– изумился Стас.
– Мотанина считали погибшим,– неопределенно ответил Константин,– а дядя постарался, чтоб о нем вообще забыли.

– Нет, нет и нет, моя дорогая племянница. Я решительно не принимаю твои возражения и  потешные ссылки на «дорого», – отвечал Владислав Дане, когда они ехали  в его  лимузине на новую четырехкомнатную квартиру Брянцевых,  вместе с только что выписанным из больницы Станиславом.– Наша семья столько настрадалась – в итоге, из крупной ветви ученых, мы их два отпрыска. Я – на чужбине, правда, обеспеченный преуспевающий бизнесмен, ты – на родине, но без средств к существованию. Но  если по большому счету, наша родина – Петербург. Наши прадеды внесли огромный вклад в развитие геологии, рудных месторождений. Твой прадед – колосс науки. По его методу и картам открыты десятки золотоносных месторождений. Еще в начале века он высказал соображения, что обширный район от Смоленска до Вятки есть не что иное, как второй Клондайк: там всюду золотоносные пески. Тогда на это никто не обратил внимание. Теперь это реальная действительность. Только за вклад деда в экономику страны ты – его правнучка, должна быть обеспечена материально на всю жизнь. Вместо этого деда обвинили в измене родине и сослали в Сибирь. Ты, как прекрасный эдельвейс, который  не знает тепла, клонимый к земле колючими ветрами, одинокая на всем свете.
– Но у меня есть Станислав!– возразила Дана.
– Да, счастье твое, что попался на твоем пути Станислав. Обоюдная и глубокая любовь – великое счастье, но вершина его достигается при хорошей материальной поддержке. У вас  же неполное счастье. С милым рай в шалаше, к сожалению,  не долог. Едва вы успели обрести счастье, как  на вас  посыпался булыжник, и любой мог  разрушить этот шалаш. Я вырос среди американцев, они в большинстве своем прагматики. Я  тоже.
– К  несчастью, в отличие от россиян.
– Да, но я продолжу мысль. Ваше путешествие в Америку назовем свадебным – ведь его у вас  не было, как и настоящего медового месяца! Вдали от страхов окрепнете морально и физически, это особенно требуется Станиславу, позагораете под калифорнийским или канарским солнцем. Крепкие и здоровые вернетесь в Россию и приступите к делу. Это раз. Второе, я хочу познакомить вас  со своей женой и сыном. У жены, как и у меня в Америке – никого. Разве вы можете отказать моей просьбе?
– Конечно же, нет, дядя Владислав!– горячо воскликнула Дана.– Но все это так непривычно.
– Привыкайте к нормальной жизни и разумным тратам денег,  если  даже они крупные. Мы делаем деньги, а потом уж они нас влиятельными и сильными. Ты принимаешь этот тезис, Станислав?
– Принимаю. Но совсем недавно наши люди не знали, как употребить крупную сумму, если таковая вдруг появлялась. Все свои гроши несли в единственный банк,– ответил Стас.
– Который, в конце концов, всех вас обобрал и надул.
– Не банк надул. Правительство. Причем демократическое. Это было великое ограбление века, его масштабы колоссальны! Как вспомнишь, так вздрогнешь, говорят у нас.
– Вот с этого момента, а мы подъезжаем к вашей новой квартире, я постараюсь, чтобы воспоминаний, приводящих вас в дрожь, больше не появлялось. Но прежде один вопрос: на чем вы любите путешествовать? 
– На резиновой лодке по Бирюсе,– сказал Стас с улыбкой.
– О, это увлекательно! Спуститься по горной реке на катамаране! – воскликнул Владислав.– А еще?
– Автомобиль.
– Исключено. Самолет или  океанский лайнер?
– Ой, меня всегда пугают эти лайнеры, как воздушные, так и морские: «Титаник», «Британик». Кстати, как умудрился такой гигант, как «Британик», затонуть за 57 минут?
Последовало замешательство.
– Видимо, эти гиганты строились не без конструктивных ошибок,– сказал Владислав.– Современные теплоходы не тонут. Если вы не боитесь морской болезни, впрочем, на крупных кораблях ее почти все переносят прекрасно, то советую выбрать море. Это неделя путешествия. Вы в шикарной первоклассной каюте, к вашим  услугам бассейн, кафе, ресторан, прогулки по палубе под луной, танцевальный зал, кино. Если, не дай Бог, что случится с малюткой – первоклассная медицинская помощь. И главное, море любви! В вашу каюту никто не посмеет войти без вашего  согласия.
Дана слегка смутилась и с улыбкой спросила:
– Вы тоже предпочитаете путешествовать на корабле?
– К сожалению, не располагаю временем, иначе бы с удовольствием побездельничал.
– Так мы будем одни? – испугалась  Дана.
– Да, мне необходимо находиться в Москве неделю. Но как только вы увидите с борта лайнера берег континента, я приземлюсь в аэропорту Нью- Йорка и встречу вас на пристани.
  
3.

Многопалубный теплоход рейса Марсель – Нью-Йорк, сверкая многотысячными огнями, пересекал океан, неся в одной из кают первого класса семейство сибиряков из трех человек. Дана все еще не верила своему счастью. Она с милым мужем третьи сутки занималась любовью, с перерывами для кормления малютки да подкрепления собственных сил. Им никто не нужен. Сначала она стыдилась обнаженности тел в столь необычном месте, все стремилась укрыться простыней, принимая классическую позу, но вскоре простыня стала мешать любоваться своим обнаженным  мужчиной и была  отброшена.  Позы их стали меняться,  вызывая все возрастающий интерес, и теперь сексуальное пособие Камасутры померкло перед ее и его воображением. Они целовали друг друга в интимные места, подолгу упиваясь этой сладостной новизной. Дане хотелось оказаться  внутри его, от чего, казалось ей, она станет им, а он ею и тогда она сможет ощутить его наслаждения, а он ее.
– Милый,– говорила она,– я – это ты,  ты – это я. Я чувствую, как тебе хорошо и сладко со мной!
И это было правдой, когда он низвергал в нее малую часть себя, она видела, как  его охватывала и содрогала невидимая приятная сила, разливаясь истомой по всему телу, и  тогда упругое тело становилось вялым, милым и беспомощным. Дана смеялась, отчего, сама не знала, и он смеялся с закрытыми глазами от своей слабости, но смеялся одними губами, потому что сил на большее у него не осталось.
Но проходили минуты в зыбкой полудреме, и Дана,  обтерев вспотевшего мужа пушистым  полотенцем, вдруг ощущала: его малое тело вновь наливается силой, мышцы становятся упругими, и она, лаская его пальцами одной руки, пробежится по туловищу пальцами другой, спустится к животу, к бедрам,   вдруг вскакивает на него верхом, набирая разбег, сначала тихой иноходью, затем переходя в рысь, затем в галоп, беря барьеры, неслась в  бескрайнюю степь наслаждений с неистовой силой, неуправляемая, безотчетная, с каждым скоком теряя контроль над собой, падая с седла в объятия своего  милого Стасика.
Она находила, что это были самые счастливые дни. Рядом был  любимый, здоровый муж. Им  ничто  не  угрожало, не  стесняло  и  не  тяготило прошлое. Новые  перспективы открывались безоблачные, широкие и  глубокие,  как  океан. Стасик полный  сил и энергии  лежал слева от нее на кровати, готовый в любую секунду вскочить на писк малышки, сунуть ей соску в ротик. За обеденным столом, муж сидел слева от нее. Справа лежала в кроватке их дочурка, посапывая, почти постоянно спящая. Дана  любила кормить ее грудью, одновременно наблюдая, как сосет ее малышка, и как  наблюдает за процессом Стасик, как он умело пеленал Танюшку и укладывал  в кроватку. Она была счастлива, что у нее столько молока и Танюшке вполне хватает, не надо подкармливать  искусственным питанием. Дана стремилась есть больше фруктов, пить натуральное  коровье молоко, взятое про запас в Марселе.
Она любила слушать, как бьется  сердце мужа, когда он, уставший, лежит на спине. Она укладывала свою голову ему на грудь, слушала, как внутри бьется его жизнь, и оба незаметно  засыпали. Чаще вперед он, иногда  тихо похрапывал, она прислушивалась, и под эти звуки проваливалась в милую дремоту. Снов никаких не виделось, потому что вся их теперешняя жизнь была как один продолжительный, замечательный сон. Отчего же должны сниться  сны, если они не в состоянии приукрасить  действительность.
Ей нравилось быть  с ним вместе под душем, прикасаться мокрым телом к его интимному месту, шоркать мочалкой его широкую спину или просто стоять, обнявшись, под  струями воды. Она возбуждала языком его сосок, он долго прислушивался, она чувствовала, как сосок растет, твердеет одновременно с тем, что приносит ей столько наслаждений.
Дане хотелось шторма на море, неистового урагана, который бы гармонично сочетался с ее страстью, состоянием души и тела.
Ураган налетел на судно  на четвертый день, когда и Дана, и Станислав почувствовали некое внутреннее опустошение. Стоял поздний вечер, лайнер светился тысячами огней, в ресторане гремел оркестр, на  палубах многолюдно.
Ветер крепчал, когда  Дана и Стас впервые вышли из своей каюты, оставив малышку на попечение  приглашенной няни.
– О, это по мне! – сказал Стас, выходя на палубу, грудью ощущая силу порывов ветра.
– И по мне тоже! – воскликнула Дана.– Душа просит бури!
Порывы ветра усиливались, лайнер слегка содрогался, в отсветах огней были видны высокие волны, разбивающиеся о борт корабля, выдерживающего  силу ударов сотен тонн.
– Господа пассажиры! – раздался громкий  радиоголос,– надвигается шторм. Гуляющих  на палубах просим пройти в помещения. Для ваших услуг бар, ресторан, танцевальный и кинозалы, бильярд, настольный теннис. Развлекайтесь, господа, шторм пронесется через полчаса, и вы снова сможете наслаждаться прогулками на свежем воздухе, любоваться звездным небом.
– Не укачает ли нашу малышку?– заволновалась Дана.
– Ну что ты, для такого гиганта шторм – сущие пустяки,– сказал Стас.– Идем в ресторан, мы чертовски проголодались. Не так ли?
– Да идем,– ответила Дана.
Они вошли в зал ресторана, где их любезно встретил метрдотель и указал на свободный столик. В зале светло, как днем. Музыка, танцующие пары. Они уселись за столик и принялись изучать меню, как к  ним подошел официант и – о, Боже! Это был Сергей.
Дана от неожиданности вскрикнула.
– Мадам, что  с вами?– воскликнул по-русски официант и встревоженный склонился над ней.  
Вскочивший Станислав энергично оттеснил официанта и сам склонился  к Дане, сказал:
– Успокойся, дорогая, этот человек не Сергей, он лишь несколько похож на него.
– Приношу свои извинения, – раскланялся официант, – если мой облик чем-то  напомнил вам неприятного человека, мадам.
– О, простите великодушно в свою очередь и меня,– волнуясь, сказала Дана,– вы, действительно, напоминаете одного молодого человека. И поверьте, это не испуг, это неожиданность.
Станислав вернулся на свое место.
– Что будете кушать?
– Мы чертовски  голодны, я  не привык читать длинное меню.  Подайте два-три блюда из русской кухни, если она у вас  есть,– сказал Стас.– бутылку «Смирнофф», а даме молочный  коктейль, сок и можно «Боржоми». Да, пару овощных салатов.
– Хорошо. Заливная осетрина, салат из  свежих помидоров с огурчиками, сибирские пельмени, гусь с яблоками. Вас устроят?
– Прекрасно.
Не успела Дана разделаться с заливным и салатом, а Стас в полной мере почувствовать действие приличной порции водки, как оркестр заиграл вальс и к столу подошел высокий, средних лет  джентльмен и, обратившись к Стасу, на ломаном русском сказал:
– Можно просить на вальс ваш дама?
– Пожалуйста! Но не закружите ее до упаду.
– О, падать нет! Юмор,– и он, раскланявшись перед взволнованной Даной, предложил ей руку.
Дана вальсировала превосходно. Станислав выпил еще рюмку и с наслаждением смотрел на танец жены и незнакомца, который оказался замечательным танцором. Стас  и сам любил вальс, но теперь в его положении следовало воздержаться от столь стремительного бега. А как  бы хотелось блеснуть своим мастерством, какое он показывал в Русском клубе. Он  мог  рассчитывать лишь на медленное танго.
Стас окинул взглядом зал и нашел, что дам в нем значительно меньше, чем мужчин, и если так пойдет дальше, Дана, пожалуй,  так и останется голодной, если он не предпримет решительных действий. Как только стихли  звуки вальса, официант, действительно сильно напоминающий Сергея, принес дымящиеся паром пельмени.
Джентльмен картинно подвел Дану к столу и, сказав: «Спасибо, великолепно!» – раскланялся и удалился.
Ужин проходил в прекрасном настроении. Дана танцевала и танцевала. Но это скоро наскучило Станиславу, он заказал  танго и пошел  на круг с женой. Незаметно время подошло к часу кормления малышки, и молодая пара покинула шумный зал.
Шторм почти стих, за бортом бессильно оседали  пенистые волны, в небе проносились облака, то закрывая, то открывая поляны звезд.
Станислав смотрел в бездну неба и на расстоянии двадцати световых лет находил в ней знакомую планету, на которой побывали его душа и разум, и думал о том, что человечество на этой голубой планете Ялмезе избрало не более верный путь своего развития, как  он думал раньше. Хотя бы только потому, что нет у них этаких путешествий по океану на  кораблях с уютными каютами, где кипят неуемные страсти любящих, и лишенные этих минут ялмезяне теряют многое, потому что любое путешествие у них заканчивается в считанные секунды. Да, им не познать счастья подобного уединения, где покой, тишина, где рядом взбунтовавшаяся стихия, готовая поглотить  тебя, но где ты чувствуешь себя  в безопасности сильным героем. Настоящая одиссея ему по вкусу.
Станислав  усмехнулся в темноту и утвердительно покачал головой.
– Ты о чем размышляешь, поделись,– попросила Дана.
– Я о ялмезянах, о их жизни. Нет, они не испытывают того счастья, что мы – земляне. Их  телетранспортирование пассажиров лишает стольких наслаждений, стольких безумных минут, что  мне их жаль. А какие казусы происходили у них на заре телетранспортирования! Возвращаясь  домой из телемонитора, иной  ялмезянин не находил у себя то руки, то оказывался без ноги, то иных членов. И что самое поразительное, на этой почве возникали сексуальные преступления.
– Каким образом?
– Мне неудобно тебе говорить…Но так и быть уж, ты так жаждешь услышать и вместе со мной посмеяться.
–	Да-да, милый, прошу тебя!  
– Так вот, чтобы ялмезянин всегда оставался таким как он есть (войдя в телемонитор, он разлагался на множество магнитных волн, а затем, выходя из монитора, превращался в первоначальную единицу) – ему пожизненно присваивается код. Однажды в процессоре произошел сбой, и мужчина, выйдя из монитора, вдруг обрел  чужой мужской аппарат. Сначала он испугался и хотел заявить об ошибке, но через некоторое время передумал, собираясь воспользоваться феноменом – как же, сразу два мужских аппарата! И, о! ты можешь себе представить изумление жены, когда он стал с ней заниматься любовью! Это было невероятное действо, понравившееся обоим:  он попеременно применял свое и чужое. Правда, долго пользоваться чужим предметом ему не удалось. В управление телеперевозок явился пострадавший. Выяснить, кому был пересажен его орган, не составило  большого труда, и сыскная полиция быстро обнаружила сладострастца.
– Фу, какая чушь,– надула губы Дана,– если ты, мой милый, придумал все это, чтобы развеселить меня, то это не совсем  удачная шутка.
– Ну вот, ты обиделась. Я не выдумал, такое бывало на Ялмезе. И кое-что похлеще. Присвоение кода там является самым тяжким преступлением после убийства. Ибо заполучить можно любой орган: сердце, легкие, саму кровь, голову или только мозги. Ты представляешь, что может произойти с человеком, получи он  чужое больное сердце, или мозги безумца, маньяка!
– И что же, бандитам удается проворачивать такие делишки?
– Как и у нас, там тоже существует мафия. Она  просачивается к засекреченным кодам и вершит свои грязные дела. В ресторане, когда ты танцевала, я видел через свое сознание, как полиция ялмезян разворачивала операцию по ликвидации одной из мафиозных группировок.
– Стасик, ты меня пугаешь! 
– Чем же?
–Ты говорил, что  с посещением иных миров твоя жизнь укорачивается.
– Когда я нахожусь под наркозом – да. Но теперь я этого не знаю.
– Ты можешь выяснить? Это так важно!
– Я не знаю степень опасности путешествия, ведь если, находясь под наркозом, я появлялся на Ялмезе как бы всем существом, то теперь это осуществляется через сознание при помощи моих контактов с Вселенным Разумом. Такой контакт, ты знаешь, есть у каждого, поэтому степень опасности выяснить я не могу.
– Что же нам делать, чтобы ты  не покидал Землю даже  через сознание?
– Чаще собирать клубничку!– воскликнул Стас.– Это мне чертовски нравится, и наоборот – когда ты с кем-то танцуешь.
– Стасик, ты говоришь глупости,– снова  надула губки Дана.– Я твоя навеки! Однако проклятый сталкер преследует меня всюду! Он наш злой гений! Его образ внедрился в официанта и напугал меня до смерти. Согласись, что и ты нашел в нем сходство?
– Да, нашел. Но прошло время, пригляделся и привык к нему.
– Вот видишь, он нас преследует по-прежнему!

4.

Если бы в этот вечер молодая семья находилась у себя в новой квартире и смотрела вечерние передачи по первой программе, то она бы непременно увидела сначала в рекламных роликах, а затем в «Добром вечере», которую ведет  Игорь Угольников, дебют «Самородка». Совсем недавно, буквально неделю назад, молодой коллектив стал участником  марафона «Песни года»,  проводимой российским телевидением.
Но супруги не знали новости.
«Самородок» между тем набирал очки. Популярность группы медленно, но неуклонно росла. Самые трудные времена пережиты. Кошмаром казался тот период, когда они в малознакомой Москве ожидали своего выступления на конкурсе «Песня года». По неопытности они приехали раньше назначенного времени и скитались по вокзалам до тех пор, пока Семен Горанин не нашел на окраине столицы захудалый Дом культуры, и за умеренную плату группа перебралась туда. Здесь жили и репетировали, не зная отдыха. Антон был беспощаден к себе и друзьям, изматывал, доводя исполнение песни до совершенства. Ждали своего часа. И он пробил. Их коронный хит – «Золотой самородок» – поднятый старателем у таежного ключа и подаренный любимой  – как  звезда с неба, зрители встретили на бис, а жюри высоко оценило мастерство группы, и она  стала лауреатом. Стихи и музыка – Антона, солировали он и Сергей. Звание открывало путь к известности и платным концертам в турне по городам России.
Козырей в руки игроков подбросил «Добрый вечер». Дважды в течение недели появиться на экранах страны – успех, о котором мечтал Антон.
– Сережа, теперь все  красавицы столицы у твоих ног,– сказал он, когда друзья скромно обмывали звание.
– Ни одна из них не тронет моего сердца, пока есть на свете Дана,– ответил  Сергей печально.
– Мы думали, ты уж забыл ее,– с сожалением заметил Семен.– Вдали от нее ты стал  другим человеком.
– Внешне – да, но внутри у меня – вулкан. Я недавно видел ее с малышкой на руках в обществе какого-то американца. Я готов был  разорвать этого человека, но тут появился на костылях Стас! Но я знаю – он обречен.
– С чего ты взял?– насторожился Семен.– Его капитально отремонтировали. Я наводил справки.
Весь облик Семена выражал несогласие с другом.
– Ты знал, где он лежит, и ничего  не сказал мне! – возмутился Сергей.– Но все равно – он обречен.
– Ну вот, начинается! – возмутился в свою очередь Семен.– Заталдычил – обречен, обречен. С чего бы?
– Он – это я, я – это он. Мы друг о друге почти все знаем. Любили и любим одних и тех же женщин. И мое в нем  говорит мне, что годы его  считанные, они тают, как лед в горячей воде. И тогда Дана станет моя!
– Сережа, ты с ума  сошел!– воскликнул Антон.– Потерять все – когда наметился такой успех.
– Почему потерять. Я становлюсь звездой, которую после смерти мужа она  не отвергнет.
– Что ж, хоть на этом успокоил, спасибо,–  иронизировал Антон.
– Я хочу знать: кто этот американец? Я могу, конечно, и сам собрать такую  информацию, но чтобы не приносить ущерб группе – прошу тебя, Сема, узнай, кто он таков, что за птица, какую роль  играет в делах Даны. А вот номер его машины. Она часто стоит у  « Метрополия», там, чувствую, он живет. Сема, как-никак ты опытный сыщик.
– Час от часу не легче,– хмуро отозвался Семен.
– Новая головная боль,– вставил Андрей.
– Я могу и сам, но как ты  любишь говорить, что поиск должны вести  знатоки, а не дилетанты, я уступаю.
– Это твое последнее  слово? – жестко спросил Антон,– или будут  еще заявления?
– Все, Антоша, я в целях общего успеха.
– Вот что,– оборвал  его Антон,– я здесь руководитель,  изволь подчиняться дисциплине.
– Я подчиняюсь, но  имею я право на личное время и личную жизнь?
– Пока мы в командировке – нет.
– Я диктаторов не приемлю.
– Наш диктатор – сцена, изволь подчиняться ее законам, а она болтанки не любит.
– Согласен, потому и прошу Семена помочь. Я же не сбегаю с репетиций, вкалываю, как папа Карло.
– Хорошо, пусть Семен займется этим делом, но ты – без глупостей!– решил Антон.
– Да уж, понаделал я их в свое время, хватит.
– Наконец-то и твоя голова выдала умную вещь,– сказал Семен.
– Старо, Сема, ты стал повторяться,– поморщился Сергей.– Не подкатиться ли тебе к Угольникову из «Доброго вечера»?
– Серж, ты читаешь мою мысль!– воскликнул Семен.
– Считай,  дарю как  администратору,– великодушно сказал Сергей, взмахнув рукой.
– Коль инцидент исчерпан,– подвел черту Антон,– эту идею мы с завтрашнего дня и станем проталкивать. Прямо с утра разыскивай Угольникова, предложи новоиспеченного лауреата в его программу. Он это любит.
– Именно вновь испеченного лауреата! Еще бы ему не согласиться,– поддержал Андрей.
– Тебе-то в его студии с кастрюлями  делать нечего,– съехидничал Сергей.
– Без ударника группа – как старатель без кайлы. Ты так и скажи ему, Сема,– не унимался Андрей,– он такие сравнения тоже любит. У него же язык как помело – все подхватывает.
– Так-так, еще умные версии. Минута пошла,– сказал серьезно Антон.
– Пусть Семен завернет в тряпку булыжник, спрячет под  полу пиджака, а в разговоре пусть тычет в него пальцем, и говорит: там самородок, ценой в твою жизнь. Помните побасенку про судью и мужика? Не помните. Короче судят мужика, он думает: засудят. Возьму-ка я булыгу под полу, да потом этого судью по башке, все одно  каторга. Так и сделал. Судья его судит, а мужик тычет пальцем за пазуху, где у него булыга в тряпке  оттопыривается, а сам приговаривает: «Суди, судья, да поглядывай сюда». Судья видит, мужик что-то маячит ему, думал, тот взятку принес, и оправдал мужика. Когда тот взял взятку, развернул, а там булыга. Судья перекрестился и похвалил себя, что спас себе жизнь. Вот и ты, Сема, так действуй, да и разыграть нам бы интермедию вроде этого. А? Публика такие штуки любит.
– Согласен!– хлопнул в ладоши Антон.– Но как это преподнести? Надо обмозговать.
– А что тут обмозговывать! Все предельно остроумно! Так Игорю и выложим, мы, мол,  мужики из глубинки, на суд москвичей пришли с  «Самородком» за пазухой,– сказал Сергей.– «Ну-ну, покажите. Что там у вас за пазухой?»– спросит ведущий. Мы в ответ грянем песню.
– Пожалуй, все действительно предельно остроумно, ясно и просто! – подвел черту Антон.– Решено, Семен договаривается о встрече и затем обрабатываем эту идею, если ему понравится. Эх, нет времени! Написал бы  я на эту тему балладу.– Антон взял гитару и стал наигрывать пришедшие  ему в голову звуки.
– Слова нужны, слова! Вот тут  бы Стас Брянцев сгодился, у него есть неплохие  вирши.
– Коллективно напишем,– сказал, поморщившись, Сергей, и взяв гитару, стал проигрывать за Антоном, негромко напевая:
– Суди,  судья, да поглядывай сюда! А? Только нам  надо  героя не мужика задрипанного, а влюбленного Ромео, красавца, скажем, им буду я.
– За что ж тогда судят Ромео?
 – За любовь, конечно!  Мотив такой – горячая любовь к девушке, но он бедняк она богата. Тут  и лукавый отец с задоринкой, и хитрый судья, и  Ивашка с Машкой…

5.

На пристани, куда пришвартовывался  теплоход, встречающих больше, чем  пассажиров на борту. И все же Дана разглядела в высоком джентльмене, одетого в светлый костюм, что стоял между двумя молодчиками, сэра Владислава. В знак того, что они  увидели друг друга, помахали платочками. 
– Дядя Владислав здесь,– сказала Дана следующему за ней Станиславу, опирающемуся на трость с саквояжем в руке. – Вон стоит у фонаря и машет нам  платком.
– Иначе не могло быть, ты напрасно волновалась, моя радость.
Волнения – встретит ли их  дядя, радость от сбывшегося ожидания, сутолока не позволили разглядеть величественную и монументальную картину порта. Дана потом сожалела и специально просила заехать и взглянуть в спокойной обстановке на порт. Это для нее важно, как  и посетить  Метрополитен-музей – сокровищницу шедевров начиная с античного  и до современного американского искусства, как и  послушать оперу в крупнейшем театре страны  Метрополитен-опера. Но это будет потом, а сейчас, через несколько  минут толчеи в людском потоке она со слезами на глазах принимала  объятие дяди. Отвечала на  традиционные вопросы:
– Как прошло путешествие?– сияя широкой белозубой улыбкой, спрашивал Владислав.
– Не спрашивайте, сэр, это неповторимое удовольствие!– отвечала восторженно Дана.
– Как вела себя Танюшка?
– Молодцом,– ответил Стас,– прирожденная путешественница. Почти всю дорогу спала и не увидела океана.
– Это и не удивительно. Ведь ей нет и месяца, а спокойный сон – знак доброго здоровья, поверьте опытному отцу. Это меня радует,– резюмировал Владислав.– Прошу к машине.
Погода стояла прекрасная, солнечная, подувал легкий бриз, освежая разгоряченную встречей Дану, шевеля ее свободно распущенными волосами, падающими с головы  плотной черной волной. Брючный костюм нежного голубого цвета подчеркивал стройную фигуру молодой женщины, на которую даже в этой сутолоке обращали внимание.
Сопровождающие Владислава подхватили у Стаса саквояж, и все направились на выход с перрона к бесконечной веренице автомобилей. Усевшись в Мерседес темно-вишневого цвета, в котором работал кондиционер и где было гораздо прохладнее, чем под высоким июльским солнцем, Дана спросила:
– Куда мы едем?
– Разве ты забыла, моя дорогая племянница, – ко мне домой. Это всего час езды – пригород Нью-Йорка. Мы  уходим из города сразу же. Но если угодно посмотреть город…
– Нет-нет, это утомительно.
– Вот и прекрасно, город от нас не уйдет. Твоя мечта – Метрополитен-музей и Метрополитен-опера – тоже. Тем более, что я большой любитель отрешаться от всех дел  и окунаться в мир искусства.
– О, я уже не раз вспоминала о этих  жемчужинах. С чем их можно сравнить?
– Все огромное, великое нельзя  ни с чем сравнивать, скажем, с Эрмитажем или Большим театром. Этого делать не стоит, как, например, нельзя сравнивать великих  поэтов или великих композиторов. У каждого свое лицо.
– Безусловно так,– согласилась Дана.
– Словом, едем прямо домой и устраиваем семейный пир. Надеюсь, Кэт приготовила шикарный стол, она, знаете, гурман, любит готовить и проводить застолья в чисто русском стиле.
– Она русская?– удивилась Дана.
– Наполовину. Ее отец друг моего отца, а мать – аборигенка из племени сахантины. Несчастная женщина умерла во время второй беременности, и Кэт  плохо помнит свою мать. Отец дал дочери прекрасное воспитание и образование. Вы еще в этом убедитесь. Она очень красивая,– не без гордости продолжил заочное  знакомство Владислав.– И всего несколько лет назад, когда мы были уже супругами, являлась фотомоделью первой величины. За один сезон она заработала гораздо больше, чем мой отец за жизнь. Сейчас она работает в той же фирме, которая принесла ей славу и богатство. Кстати, она может Дане предложить кое-что интересное.
– Дорогой дядя, вы меня смущаете. Я же ни на что не гожусь, кроме как читать лекции об искусстве, краеведении, я воспитана в духе советской школы.
– И любишь коммунистов?– несколько разочарованно спросил Владислав.
– Что вы, я ненавижу ложь, которую они возвели в ранг своего партийного закона, а  заодно и тот строй, который взрастил и питает эту ложь.
– Пвально! Но сейчас в вашем обществе лжи не поубавилось. У вас не платят зарплату – это величайшее надувательство.
– Это верно,– удрученно согласилась Дана,–  но что же нам делать?
– Конкретно вам со Станиславом – вопрос решен. Но я русский человек и хочу своим капиталом помочь России. Например, чтобы муж моей племянницы с годами стал крупным капиталистом  российским, имел свои заводы, скажем, став дочерним  предприятием моей фирмы, одной из ведущих в производстве и распространении сотовой связи.
– Легко сказать – трудно сделать,– отозвался Станислав.
– Но-но, меньше пессимизма, дорогой зять. От вас должна исходить только уверенность. Учеба, деловая практика и энергия. Энергия и еще раз энергия.
– Я согласен и готов дерзать.
– Вот и прекрасно! Закончим наше путешествие на оптимистической ноте. Мы приехали!
Машина вырулила на узкую асфальтированную дорогу, и Дана увидела двухэтажный особняк с высоким крыльцом. Дорога пролегала среди цветников и кустарников. Метров через сто, машина  остановилась на площадке напротив дома, на крыльце  появилась высокая и  стройная женщина с пышной прической черных волос. Она была одета в платье с глубоким декольте,  и обнаженная часть груди, плечи и руки имели цвет ровного загара, лицо же, напротив, отличалось белизной, на котором ярко сияли голубые глаза. Видно было, что от своих родителей она унаследовала черты народов двух континентов.
– Кэти!– крикнул Владислав, выскакивая первым из машины,– принимай гостей, наших единственных на этом свете родственников!
Молодая женщина грациозно сбежала по ступенькам крыльца, словно демонстрируя фигуру и модное платье, потянулась для поцелуя к мужу, затем, слегка отстраняя его рукой, величавой походкой подошла к выскочившей из машины и смущенной Дане, с интересом и удивлением протянула безупречной формы руку с неброским маникюром, который лишь подчеркивал свою скромность перед изяществом формы живой плоти.
Дана, держа в левой руке спящую малышку, смело  подала руку Кэти, зоркий глаз которой отметил не меньшее изящество безупречно белой руки Даны.
– Дана,– сказала гостья.– Как я рада с вами познакомиться, я  в восторге!
– Кэти,– сказала, улыбаясь, Кэти,– я более рада, что не обманулась в своем воображении относительно своих милых родственников. Зови меня просто Кэти и на ты. Я ведь всего на шесть лет старше тебя.
– Хорошо,– согласилась Дана и устремила взгляд на подошедшего Станислава с тростью в руке.
– Это мой муж, Стасик!– с гордостью сказала Дана.
– Ну вот, мне и нечего сказать,– улыбаясь, молвил Стас, подхватывая поданную руку Кэти, припадая к ней губами, а, поцеловав, продолжил: – кроме  как комплимента в адрес удивительного соцветия на вашем очаровательном лице.
– О, да вы поэт, Станислав, спасибо. Я еще такого комплимента-каламбура в свой адрес не слышала.
– Цветы всегда  украшают нашу жизнь! Зовите меня как-нибудь попроще.
– Договорились! Я буду тебя звать просто Стасом!
– Годится!
Все дружно рассмеялись.
– Прошу проходить в дом,– пригласила Кэт,– там  нас ждет маленький Эндрю, ему всего год. Но сначала я покажу вам  вашу комнату, где вы можете принять душ, переодеться. Надеюсь, в течение часа вы управитесь?
– Вполне,– ответил  за Дану Стас.
– Ну-ну,– погрозила пальцем Кэт,– мой муж так запылился в поездках по вашей стране, что его и за час будет трудно отмыть.
– После долгой разлуки час свидания всегда сладок,– сказал Владислав, подойдя к Кэт после того, как он отдал кое-какие распоряжения своему водителю.
– Истина хоть и банальная, но не требует доказательств,– ответила Кэт и повела гостей на второй этаж в их комнату, которая оказалась по объему больше, чем квартира Стаса, где он жил с Наташей. Здесь был небольшой будуар с нежно-голубой отделкой стен, мягкая мебель из флоквелюра, расставленная вокруг невысокого столика с букетом кал и хризантем, бар с хрустальной посудой и фигурными бутылками вина различных марок, далее просматривалась  просторная комната с широкой кроватью и детской кроваткой и что-то еще из мебели. Все это настолько поразило Дану и Станислава, что они застыли на месте, не решаясь проходить дальше.
– Проходите смелее,– отдала четкую команду Кэт,– располагайтесь как дома, справа туалет и ванная комната. Там вы найдете все предметы туалета, а в баре прохладительные напитки, соки.
Заглянул Владислав.
– Ну, как, нравится? Пользуйтесь всем, что тут есть. А мы с Кэт идем  в противоположную сторону дома, то есть на свою половину. Кстати, можно поплавать в бассейне, который увиден из  окна спальни.
Ровно через час хозяйка постучала в двери к гостям и пригласила их к столу. Дана вышла в том роскошном платье, которое ей  подарил Владислав и которое она лишь однажды  надевала на теплоходе, идя на первый ужин в ресторан. Сшитое на заказ, оно отчетливо передавало стройную фигуру Даны, и когда Кэт  оценивающе окинула ее с головы до ног, то была приятно удовлетворена, и как всякая практичная американка, сделала для себя далеко идущий вывод.
«Несомненно, у них любовь с первого взгляда,– подумала она,– а это всегда перспективное дело».– Кэт улыбнулась и не без подъема сказала следующее:
– Дана, ты выглядишь великолепно и достойная пара этому широкоплечему сибиряку, которые все  еще ходят на медведя с рогатиной.
– Ну что ты, Кэт, мы летаем к их берлогам на ракетах!
– Один ноль в пользу гостей,– сказал  появившийся Владислав.
– Что вы, дядя Влад, не будем считать очки, вы нам столько вписали уже нолей своим образом жизни, что никакое остроумие не перевесит ваш багаж.
– Это не только наша заслуга,– ответил Владислав.
– Оставим политику,– сказала Кэт и, обращаясь к Стасу, спросила с некоторой наивностью:– А что, медвежатина и вправду вкусное блюдо?
– На любителя. Я предпочитаю блюда из тайменя, которые пришлись однажды Дане по вкусу.
– Владислав рассказывал мне о Дане не только как  о красавице, но и безумно смелом человеке и неисправимом романтике,– Кэт подвела гостей к столу, где в изобилии стояли холодные закуски, соки, вина, а Владислав, отпустив прислугу, и усадив Дану напротив себя, принялся откупоривать бутылки вина.
– Но где же ваш малыш Эндрю,– спросила  Дана,– мне не терпится с ним познакомиться.
– К сожалению, он сейчас спит,– ответила  Кэт,– но через полчаса он появится здесь со своей няней, и тогда  вы с ним познакомитесь. А теперь прошу за стол, и как  говорят на Руси, соловья баснями не кормят. Право первого тоста – хозяину.
Не будем передавать традиционные тосты, слова поздравлений и пожеланий, скажем только то, что их было достаточно много, остроумных и не очень, но все они оказались уместны и были  искренни. Мужчины пили крепкий  мартини, Кэт белое виноградное вино, Дана лишь пригубила его, с наслаждением пила натуральные свежие соки. Под  хорошее настроение Кет несколько  раз высказывала  Дане  комплименты о  ее  внешности и  манерах и в завершении выдала далеко  идущую мысль:
– Коль мужчины даже на семейном празднике не могут удержаться от темы своего бизнеса и перспективы, то я, не зная способностей Стаса ввиду малого знакомства, молчу о  нем, но о данных моей милой Даны я высокого мнения, и может статься – она поднимется до вершин моего успеха.
– Что-то подобное я ожидал от тебя услышать, моя дорогая, но  не стоит в нашем состоянии давать оценки,– осторожно, нетвердым голосом сказал Владислав.
– Ты сомневаешься в моем профессиональном взгляде? – возмутилась Кэт.
– Ни в коем случае, но не сегодня, не сейчас. В отличие от тебя, я Станислава изучил на трезвую голову: он мужик – что надо.
– Этот взгляд состоялся гораздо раньше, милый мой, и на трезвую голову,– настаивала Кэт.– Ты можешь с этим согласиться?
– Вполне.
– Пардон,– вмешался в перепалку Стас,– мы не совсем понимаем, о чем идет речь, но это очень смущает Дану, а между тем она прекрасная пианистка, а инструмент, я видел, стоит в гостиной. Не тряхнуть ли нам талантами, что-то засиделись!
– Даже так? – изумился Владислав.
– Я это предполагала, милый мой,– удовлетворенно сказала Кэт,– один ноль в мою пользу. Что ж, послушаем, и тогда это утвердит меня в правильном выборе.
– В таком случае, прошу всех в гостиную,– пригласил Владислав.
Когда компания перешла в смежную со столовой комнату, Дана без промедления уселась за рояль, тронула клавиши и спросила:
– Что вам исполнить?
–Что-нибудь зажигательное,– сказал Владислав, поудобнее усаживаясь на диван.
– Хорошо, фантазии Моцарта,– и она опустила пальцы на клавиши.
Она исполняла с настроением и подъемом, непринужденно,  великолепно, а когда  закончила, Владислав сорвался с места и бросился целовать свою племянницу, бормоча слова искренней похвалы.
– А что  же может в этой области Стас? – спросила Кэт, довольная  мастерством Даны.
– Мой инструмент – гитара, но я могу показать собственное сочинение под аккомпанемент Даны. Ты как?
– Может, не стоит, ты выпивший, сфальшивишь.
– Ничего не хочу слушать, это не причина. Если сфальшивит – мы ему простим. Поехали, как  говорил ваш знаменитый земляк Гагарин,– Кэт звонко захлопала в ладоши, прося не манерничать.
– Шутка, – сказал Стас, поднял руку.– И-и раз!–   Дана заиграла веселую мелодию, а Стас  запел,  приплясывая, насколько позволяли ему еще не совсем окрепшие ноги.
Счастье не куст малины,
Что можно в лесу объесть.
Счастье наше без имени.
К счастью дорог не счесть.
Стас сделал паузу, Дана проиграла несколько аккордов, и Стас повторил две последние строчки.
Не зачерпнешь его кружкой,
Пел он дальше с подъемом, чувствуя, что у него неплохо получается.–
В термос его не нальешь.
Счастье с любимой подружкой,
Стас  с лукавинкой указал на Дану.–
Быть может,  ты и найдешь!
Теперь, повторяя две последние строки, он обвел рукой и пространство, где  находились Кэти и Владислав, как бы замыкая их в единое.
Счастье не облако белое, 
Что в зной нас прикрыло крылом,
Счастье, когда  раскрываете
Толстый семейный альбом.
Стас  жестикулировал, изображая перелистывание альбома, всматриваясь в содержимое. Получилось мило и проникновенно.
В нем ваши деды, их правнуки,
В нем ваша крепкая стать.
В нем ваше счастье  безмерное –
Словами не передать.
Дана снова проиграла несколько аккордов, и Стас несколько  назидательным голосом продолжил:
Счастье не куст малины,
Что можно в лесу объесть.
Счастье – в любимой подружке!
Счастье, когда она есть!
Проигрывая мелодию несколько раз, снижая темп, музыка и голос смолкли. В гостиной воцарилась тишина.
– Ну, как?– спросил Стас,– разочарование?
Но Кэти, словно очнувшись, разразилась рукоплесканиями, к которым с удовольствием присоединился  Владислав.
– Ну-с, знаете, семейная эстрада. Если  музыка  и пение не станут препятствием для работы в моей фирме, то я просто восхищен.
– Раньше это хобби ничему не препятствовало,– улыбаясь, ответил Стас, несколько смущенный репликой.– Это как рыбалка, стресс снимает великолепно: сбегал  в свободное время на реку, походил с удочкой часок, надергал хариусов на уху,  и снова как золотой рубль в своей прежней цене, не падающий на колени перед долларом.
– Недурно сказано. Но я  лишен такой роскоши, как рыбалка.– Владислав поднял руку.– Кэти, вальс, я хочу станцевать с Даной!
 Но Дана, в ударе, сама заиграла Прокофьева, и Владислав с Кэти поплыли по паркету гостиной. Они танцевали в классическом стиле, покрывая все пространство комнаты.
– Теперь, Кэти, ты садись за рояль,– попросил Владислав
Кэти исполнила своего любимого Франца Шуберта, а Дана с Владиславом свободно заскользили по паркету в вихре вальса.
Кэти пристально наблюдала за манерой танца Даны и осталась весьма довольная.
На следующий день Дана и Стас,  восхищаясь райским уголком своих родственников, купались в бассейне, нежились на солнце, гуляли по аллеям небольшого, но хорошо ухоженного сада. Они видели, что соседние особняки не уступали в богатстве и роскоши, а  улица тянулась влево и вправо насколько мог охватить глаз, и все это великолепие не укладывалось в голове у  молодых людей, которые, по существу, нигде  не бывали за свою жизнь, кроме своего края, в котором подобного не могло быть. Оба пришли к выводу, что голливудские киношники не врут, показывая  в своих фильмах роскошь особняков, в какую они окунулись наяву, представляя, какая бездна лежит между благополучием россиян и американцев.
Владислав и Кэт с утра уехали в свои конторы заниматься делами и обещали быть дома только к вечеру. Кэт пересела в автомобиль мужа, и дорогой у них состоялся деловой разговор относительно Даны  и Станислава.
– Одаренная парочка, ничего не скажешь,– говорил  Владислав.– Я думаю,  на него можно будет положиться во всем. Характеристика как инженера – блестящая.  Но все же меня беспокоит его здоровье. Несколько тяжелейших операций под общим наркозом.
– Не торопи его, пусть окрепнет, если он тебе действительно дорог.
– Да, прежде всего как муж моей племянницы. Но он мне все больше и больше нравится как личность. Насыщение  российского рынка моими средствами связи идет успешно. Но такая крупная и самостоятельная страна не может бесконечно ввозить подобный товар. Она рано или поздно освоит свое производство, и тогда нам придется искать новый рынок сбыта. Я хочу на свои деньги построить в России предприятие, где  будут выпускать новое поколение приборов связи. Перспектива для Станислава блестящая. Его земля и  рабочая сила, мои деньги, завод и технология – и мы становимся  равноправными акционерами. Неплохо?
– Неплохо,– согласилась Кэти,– но это дело не одного года. А вот Дана уже в следующем году может засверкать  яркой фотомоделью. Нашей фирме и журналу требуются новые  яркие  личности, а Дана, на мой взгляд, внесет свежую струю. Представляешь, она демонстрирует моду не только на подиуме, на фото, но и за роялем, привлекая публику своей превосходной игрой! У нее богатый репертуар: и классика, и легкая музыка. Это  новое, поверь мне.
– Я не сомневаюсь в твоей компетентности.
– Консультации со специалистами, и через несколько дней я поведу ее на смотрины.
– Мой тебе совет: если она тебе дорога – не торопись, пусть обживется, привыкнет немного к нашему образу жизни. Надо еще спросить согласие Даны и Станислава. Не надо забывать, что у них патриархальное воспитание, и жажда денег им не свойственна.
– Вполне логичный совет. Но ты же сам говорил, что средств для существования, кроме жалкой пенсии Стаса, у них нет. По твоим же наблюдениям – их очень стесняет иждивенчество. Покупка квартиры, поездка сюда при безденежье изменит их взгляды быстро, если не на сто, то на пятьдесят процентов.
– Хорошо, давай сделаем так, устроим  смотрины у нас дома. Пригласим на вечеринку своих друзей под предлогом знакомства с родственниками-россиянами, пусть они изучат Дану, в способностях которой ты не сомневаешься, как, впрочем, и я.
– Договорились. Легко иметь дело с мудрецами,– и Кэти расцеловала мужа.

6.

– Неделя, которую мы ждали «Доброго вечера», окончательно подкосила наши финансы,– сказал Семен Горанин друзьям за ужином, который они готовили сами.– Мне нечем платить за аренду помещения. Спонсорские деньги, которые наш комбинат выделил для участия в конкурсе, кончились давно. Конечно, выступление в  «Добром вечере» прошло с помпой, оно добавило группе очков, но не денег,– Семен умолк.
– Что же ты предлагаешь?– хмуро спросил Антон. Он выглядел уставшим, осунувшимся.
– Возвращаться в родные пенаты. Здесь найти спонсора нам не удастся. Мы пока лишь младенцы, и  этого не признавать нельзя.
– Вернуться и засохнуть?– покачал головой Антон.– Давайте высказываться.
– Надо искать работу, но из столицы не уезжать!– горячо выпалил Сергей.
– Твое желание остаться  понятно, – колко подчеркнул Семен.– Кстати, Даны в городе нет. Скорее всего, она и Стас отправились в Штаты.
– На какие шишы?
– Тот  джентльмен, о котором ты говорил, американец, владелец крупной фирмы, выпускающей аппараты связи, которыми  он торгует на одной шестой части света. И богач этот – не кто иной, как  двоюродный дядя Даны.
– Вот это орешек!– воскликнул Андрей.– Тут, Серж, зубки сломаешь. Ушла от тебя Дана окончательно.
– Она  никогда ему не принадлежала. Это были фрагменты из недописанной трагикомедии,– сказал Антон.– Но мы отвлеклись. Да, нам надо зарабатывать. Но не грузчиками на оптовых рынках, а своим искусством. Надо искать поддержку в отраслевых министерствах. Скажем, День  металлурга на носу, затем День работников торговли, и так далее. Их у нас напридумано тьма. К своим Дням отрасль  устраивает праздничные концерты. Но туда звезды ходят редко, все больше новички и  посредственности. Мы же молодые лауреаты, нам  и карты в руки.
– Это выход! – воскликнул окрыленный  Сергей.– С таким сыщиком, как Семен, их отыскать пара пустяков.
– Мысль неплохая,– согласился Семен,–  стоит попробовать.  Это все же не тачки катать на прииске. Но дело еще в том, мужики, что в отличие от вас, я – женатый человек. Если вам тискать поклонниц, менять их как перчатки вроде и не возбраняется, то мне совесть не позволяет. Привыкну – и на жену смотреть не смогу.
– Нашел проблему,– иронически  заметил Сергей,– заимей постоянную любовницу.
– Удивляюсь я тебе, Серж,– с некоторой раздражительностью в голосе ответил Семен.– Ты же вот не можешь иметь постоянную любовницу. Даже Наташку, первую свою любовь, бросил, все о Дане мечтаешь, а почему ты думаешь, что другие мужики могут раздваиваться?
– Тоже мне, нашел термин,– отмахнулся Сергей.
– Как это, Сема, поясни? – попросил Андрей.
– Я тоже могу мимоходом девиц трахать. И на душе не очень-то скребет, когда это обычная физиология, но когда за ней человека увидишь, с его душой, привычками, с нежными к тебе отношениями, и он станет своеобразным твоим дополнением – дело серьезное. Ты там, в семье, где у тебя дети, жена, которой ты дал свою фамилию, где у тебя все человеческие обязательства. Но и тут у тебя возникают обязательства перед другим человеком, которые ты выполнять обязан, и часть их выполняешь. Разве это не раздвоение личности?
– Развел философию,– недовольно сказал Сергей.– Возможно, ты прав, но легче смотри на вещи. Пусть секс остается только сексом.
– Что и говорить, у артиста чувства непостоянные, потому что его окружает огромная аудитория, огромный мир новых людей, личностей, которые притягивают. Как тут можно оставаться верным одному чувству,– согласился Антон с грустью.– Иными словами, Сема, ты решил, что твой прииск не эстрада, и мы рано или поздно потеряем тебя.
– Я не могу пока ничего сказать определенного, жене моей эта поездка да и  красноярские, иркутские не по душе. Это все понятно. Но вы мне – дороги. Я стал задумываться над проблемой.
– Семен, все наладится,–  заверил Антон,– начинать всегда трудно. Пойдут деньги, лег на крылья и –  домой.
– Ой, ли! Если у меня  есть что-то от Дягилева, то оно прорвется. Но он жил среди звезд и ради звезд.
– Я бы сказал, он помогал рождаться звездам, затем помогал нести этой звезде славу по всему  миру. Но зачем брать великие имена и далекую историю. На слуху Бари Алибасов. Он тоже начинал не с золотыми червонцами в кармане.
– Полет у птиц разный, как и сам вид птиц,– задумчиво сказал Семен.– Этот – беспощадный ястреб-тетеревятник. Попробуй не согласись давать  по шестьсот  концертов в год! Это уже не людской коллектив, а механический. Потом, профессионал у нас только ты.
– Семен, брось ты паниковать, впервые в Москве, и вон куда прорвались,– горячо возразил Сергей.– Мы же не такие алчные, как некоторые. Я сам  это не приемлю. Это уже не творчество, а чистый бизнес с нещадной эксплуатацией божьего дара. Это аукнется. Ты лучше отправляйся к металлургам, о чем говорит наш маэстро, их праздник  падает на третье воскресенье июля, то есть на носу. И  по секрету мне шепни: как ты думаешь, Дана скоро вернется?
– Вот уж с американцем не беседовал.
– А что, если к нему подкатиться: как никак мы – земляки Даны.
– И рассказать ему  перипетии твоей любовной драмы,– съязвил Андрей.
– А почему бы и нет. Плохой мир лучше хорошей драки,–  резонно заметил Сергей.
– … И пообещать  ему, что ты оставишь Дану в покое,– продолжил Антон.
– Э, нет, я на такое не подписываюсь.
– Непредсказуемый ты человек, Серж, можешь отмочить такое, что ни  под каким солнцем не высушишь,– сказал  сердито Семен.– Но и это следует взять на заметку. Его голова иногда выдает…
– Ха, иногда, а кто идею  о «Добром вечере» подкинул, кто  басню с мужиком на суде подсказал. Без нее, я точно вам скажу, ведущий бы не согласился нас показывать. Ему  юмор подавай. Если Антоша напишет  балладу – коронный  номер.
– Поэта надо! Музыка, можно сказать, написана. Вот послушайте,– Антон подошел к пианино.– Я в голове держу либретто баллады,– а по нему сочинил музыку.– И  Антон заиграл свою балладу.

7.

На негласные смотрины Кэтрин пригласила главного художника и  руководителя фотомастеров журнала «Плейбой»,  модельершу из своей фирмы, занимающуюся рекламой одежды, и фотомастера, режиссера из театра  варьете и стилиста,  кинооператора из телекомпании. Мало сказать, что  они были ее старыми знакомыми, мужчины были ее поклонниками и друзьями, людьми весьма принципиальными, что касалось профессионального дела, с тонким вкусом и острым взглядом.
На  встречу друзей Дана,  по совету Кэти, выбрала из одежды узкие брюки из тонкой ткани, которые подчеркивали ее изящные формы и линии фигуры; батник с глубоким вырезом на груди; на голове пышная прическа. На лице никакого макияжа, оно и без того прекрасное и выразительное, лишь чувственные губы подкрашены помадой естественного цвета и обведены темным карандашом. Кэти  критически осмотрела племянницу и нашла, что больше ничего не надо добавлять, все прекрасно и удивительно сочетается. Дана прошлась, демонстрируя свою фигуру.
– Отлично, все у тебя в норме, моя дорогая, и красота, и  изящество, и пластика,– довольная осмотром, сказала Кэти.
Молодые женщины спустились в гостиную, где уже стали собираться гости. Знакомство началось. Вечер прошел непринужденно. Гости выпивали, закусывали, слушали русские  анекдоты в переводе Владислава, много смеялись над остротами, танцевали. Дана, окруженная вниманием галантных джентльменов, возраст которых не превышал сорока лет, чувствовала себя великолепно, она много играла на рояле, чем восхитила неведомых ей судей, танцевала под музыку Кэти и оставила самое благоприятное впечатление специалистов. Кинооператор снял видеоролик, где главной героиней была Дана.
На следующий день шеф «Плейбоя» посмотрел ролик и был в восторге от русской красавицы. А это говорило о многом. Он позвонил Кэтрин и поинтересовался, почему она прячет у себя русскую жемчужину и не ведет ее для личного знакомства.
Кэтрин ответила, что сама героиня ничего не подозревает о смотринах, ее племянница провинциалка и надо быть с ней осторожнее. С чем шеф согласился. Сегодня за ужином  на эту тему с Даной пойдет разговор, и только тогда Кэтрин может что-то сказать конкретное.

Ужинали всей семьей. Дана и Станислав приготовили салат из свежей капусты, мелко протертой моркови и крабов, залитый сметаной и украшенный зеленью, шашлыки, манты. Кроме этого на столе стояла черная икра и балык. Но все ели салат и шашлык, запивая слабым виноградным вином. Владислав отметил высокое мастерство кулинаров.
– Кэти, учись готовить шашлык у наших гостей.  Подобной вкуснятины я еще не едал. Александр Дюма, путешествуя по Кавказу, был прав, отметив это блюдо одним из самых лучших, какие он знал до этого. А он был крупный гурман.
– Кэти и без того блестящий шеф-повар,– сказал Стас.– Урок гурманов был преподан на ужине в день нашего приезда.
– Кукушка хвалит петуха. Так, вроде,  говорят  у вас,– ответила невозмутимая Кэтрин.– Я хочу сказать о более серьезном. Вчерашний вечер был не просто вечер знакомства, но вместе с тем и профессиональный, конечно предварительный, взгляд на Дану как на фотомодель. Здесь были весьма компетентные и уважаемые  люди, и все они дали хорошую характеристику Дане. Небольшая спецподготовка, и она лидер  красавиц любого города, скажем, Москвы. Более того, сам Хефнер, посмотрев видеоролик, пожелал взглянуть на будущую  звезду его журнала.
– Кэти, дорогая, спасибо за такие отзывы обо мне. Но я не могу сниматься в эротическом журнале. Это выше моих сил. У нас семья, мы счастливы, и высвечивать фотообъективами свое будущее..,– Дана взволнованно пожала плечами, не окончив фразы.
Кэти несколько смутилась. Она взглянула на Стаса и спросила его мнение.
– Полагаю, эта идея родилась уже в Штатах?– нейтральным тоном спросил Стас Владислава.
– Конечно, приглашая вас в гости, ничего подобного я не имел ввиду. Прежние договоренности с тобой остаются в силе.
Кэтрин выглядела несколько шокированной.
– Дана, прости меня, я не ожидала от тебя такой реакции. В Штатах любая девушка сочла бы за счастье напечататься в  «Плейбое»,–  оправдывала свое предложение Кэт. – Мы на эти вещи смотрим гораздо прагматичнее, но я не отказываюсь от мысли,  что о карьере фотомодели тебе надо навсегда забыть. Есть множество вариантов зарабатывать на красоте, дарованной человеку Богом. Эротика тоже набивает оскомину. И мы сейчас работаем над новым проектом показа женской красоты. Скажем, как  изменяется облик дамы в руках талантливого  модельера, причем исполняющего не только дорогое платье, но  и доступное среднему американцу. Или демонстрация мод в гостиной за роялем. Требуется талантливая пианистка – вот она. Тут для творчества – широчайший диапазон, а потрудиться придется побольше.
– Но это другое дело,– сказала  повеселевшая Дана.– Об этом стоит поговорить, когда моя  Танюшка подрастет.
– Я Кэти советовал не торопиться,– сказал Владислав.– Красота и обаяние у Даны не исчезнут за то время, когда вы изучите  английский язык, а у Станислава все устроится. Тогда Дане не грех внести свою лепту в доходную часть семейного бюджета.
– Что ж, под давлением столь убедительных аргументов я не сдаюсь, а перехожу в новую атаку,– Кэт выглядела  убедительной и решительной, как бегунья перед стартом на короткую дистанцию. – Насколько мне известно, в Москве грядет  конкурс красоты «Мисс Москва», а затем  «Мисс Россия». Дане надо участвовать и победить. Ее популярность принесет успех моему проекту, и  уж, я постараюсь!
– Фантазии нашей Кэт не занимать,– одобрительно отозвался Станислав.– Как ты на это смотришь, Дана?
– Вы думаете, я способна победить?
– Тебя смотрели далеко не дилетанты в этой области, это их хлеб, и все пришли к единому мнению: после соответствующей небольшой подготовки – несомненно, – сказала Кэтрин.

Почти всю следующую неделю они отдыхали,  ни о чем не заботились:  ни о приготовлении пищи, ни об уборке комнаты. Им были предоставлены два телевизора, компьютеры для игр, бассейн, рядом теннисный корт и уединение.
Больше всего они пользовались последним. Дана все так же нежна и страстна, все более и более удивляла Станислава искусством любовных игр. Он и сам стремился отдавать ей ласки  полностью.
– Хорошая я ученица Камасутры?– шепотом спросила она однажды, обеими  руками возбуждая  мужа, лаская  его обнаженное  тело. Стас застонал в истоме, уплывая в рай  великого блаженства. Потом они долго лежали в объятиях друг друга. После приема душа, Станислав, промокая тело жены мягким полотенцем, пробежал руками по груди, животу, спине, ягодицам и, остановив их бег в мягких кудряшках, опустился перед ней на колени, и его губы коснулись тех чувствительных мест, созданных Богом для наслаждения, зажег неистовое желание в Дане, и она  исторгла стон любви, прижала его голову к себе  и едва не лишилась чувств от  охватившей ее приятной сладости, и  тогда он вошел в нее тут же, потому что добраться до кровати у них не хватило сил.
– А я, каков ученик Камасутры? – прошептал он. И ответом послужил новый импульс страсти Даны.
Дни  отдыха слились в  один ком  счастья, который нарастал с  каждым  днем похожими ив то  же  время  неповторимыми. Она, конечно, и прежде страстно отдавалась Станиславу, но то была ее первая любовь, ворованная, стеснительная, теперь она зрелая, с полным сознанием права на него, на его любовь, она уже не стеснялась своего Стасика, отдавалась ему с изощренностью и изысканностью опытной любовницы. Ведь в своих мечтах она этого и хотела, и, создав некогда элегический мир, она превращала его в реальность.
Несомненно, ей дорога первая ночь близости со Стасиком, незабываемо то ощущение обретенного счастья, тот ужин с заветной бутылкой коньяка. Это осталось просто заветное, обособленное, теперь же все интимное казалось ей сплошным потоком, в котором она обречена жить, и она  пока не задумывалась, как долго будет нести их этот поток.
Станислав не оценивал и даже не сравнивал теперешнюю Дану  с той неопытной, стеснительной и стыдливой. Он уже знал, что так и должно быть. Только с той разницей, что с Даной оно  неповторимо и  бесподобно и  никто  другой не может дать ему столько наслаждений, что  дает Дана, и главная причина не в особых любовных приемах, а в  прелести самой Даны, то, что они горячо любят друг друга – дар  Божий, который дается  далеко не каждой паре.
К концу недели  Станислав почувствовал утомленность от интимной близости, но не придал  значения  и предложил Дане съездить в Нью-Йорк, посмотреть город, а если удастся, посетить  знаменитый Метрополитен-музей, на что Дана  с радостью согласилась. Экскурсия  удалась,  и молодые люди были без ума от зрелища.
Вечером за ужином Станислав  выразил  желание приступить к  урокам английского языка и обучению, которое наметил Владислав.
– Хорошо, сразу же согласился Владислав,– я весьма доволен твоим желанием. Краткие курсы английского у нас в кассетах видеомагнитофона. Практика – через несколько дней в кругу семьи.
– О, кей, некоторые навыки мы с Даной имеем. Учеба в институте не прошла впустую,– сказал Стас.– Со словарем я читаю целые статьи в газетах.
– О, кей,– в свою очередь сказал Владислав.
– А как со знаниями у Даны?
– Мы далеко не сибирские медведи,– сказала Дана по-английски.
Владислав расхохотался.
– О чем смех? – спросила Кэтрин, появившаяся в столовой,– Извините за опоздание к ужину.
– Дана говорит, что они далеко не сибирские медведи,– ответил Владислав по-английски.
– Я в ее способностях не сомневаюсь,– удовлетворенно улыбаясь, подчеркнула Кэти. 

8.

Мир эстрады скоро наскучил Сергею. Перестали радовать успехи. Не без труда, но группа стала  завсегдатаем на концертах, проводимых отраслевыми министерствами. Антон тут попал в яблочко. Но эти выступления не решили полностью финансовые проблемы. Пока никто не хотел их спонсировать. Правда, имелась надежда на московские конторы  золотодобытчиков, но Бирюсинский комбинат потребовал возвращения своих птенцов, пообещав  устроить им турне по краю и соседним областям. Было бы  сверх наглости не вернуться в родное гнездо и не порадовать земляков хорошей песней.
Сергей нервничал, он не хотел покидать столицу, надеясь на возвращение в Даны в Москву и возможные мимолетные встречи с нею. Он страдал, заставлял себя не думать о ней, обзывал себя  слизняком, пытался внушить, что не любит больше эту замужнюю женщину, не отвечающую ему взаимностью, что он вбил себе в голову однажды эту блажь, и теперь она засела в нем   многоконечной удой, которую  никакими судьбами из него не вытащишь без боли и крови. Кровь уже была – Стас покалечен.   Вторичное на него покушение и  несостоявшийся  вытрел! Сергей больной человек, больной Данной. Только она может  его  вылечить своим присутствием,  голосом, ласками, своим телом. Как бы он любил ее, как бы лелеял, носил на руках, сдувал  бы с нее пылинки,  угождал в малейшем желании.  В мечтах своих множество раз обладал ею, и не  раз случалось, когда очередную девицу в постели называл ее именем, шептал его, представляя Дану вместо настоящей, но не получив  ощущений, которых ожидал от своего воображения, срывался и грубо прогонял  партнершу. Он на некоторое время замыкался в себе, ходил мрачнее тучи, но репетировал охотно, стремясь в совершенстве овладеть исполнительским мастерством  актера-песенника. И в этом у него был свой кумир –неутомимый  работяга Валерий Леонтьев. Сергей искренне верил, что через мастерство  поднимется на вершину  известности, ярко засияет, и уж, конечно, Дана не обойдет такую колоритную фигуру вниманием или хотя бы взглядом. Вот та главная причина, которая заставляла Сергея оставаться с друзьями. Он понимал: только рядом с Антоном  сможет добиться славы, денег и возможности гастролировать не только по России, но  и за  рубежом,  там, где будет  обитать Дана. Он будет готовиться к ее  завоеванию всеми своими силами, ведь он знает: Стасу осталось недолго на этом свете. Он дождется, Сергей почувствовал его уходящую силу еще зимой,  когда Стас лежал в больнице, а  он спал с Наташкой и охотился за  Даной. Он не знал,  откуда взялось  это убеждение о  таящих силах соперника, но оно появилось мимолетно, как стриж пропорхнул, но в памяти осело, и чем больше он думал о явлении, тем  больше убеждался, что все так и будет. Дана останется одна. Он – знаменитость, она – бедная вдовушка. Разве сможет отказаться от его любви, тем более, что  он ей нравился!  Не окажись на дороге  проклятый Стас, была бы  давно его.
Беспокоили Сергея  старые дела, особенно посылка. От дяди ему известно, что на него было заведено уголовное дело, и ему стоило немалых усилий и трудов, чтоб его закрыли. 
Закрыть-то закрыли, а появляться в Бирюсинске ему не стоит. Могут повязать.  Интересно,  торгует ли  на рынке его почтальонка или нет. Скорее всего торгует, куда ей деться, жить-то надо. Из музея информация  приостановилась, но Сергей выслал на  имя Анны денежный перевод, насколько позволяли финансы, и долгожданная весточка на «до востребования» пришла перед самым отъездом группы домой. Дана писала Кларе Сергеевне, что у нее действительно нашелся двоюродный дядя-американец, она сейчас гостит у него в пригороде Нью-Йорка, что у нее все нормально, растет дочь Танюшка, и что самое главное – Стас окреп окончательно, ходит самостоятельно, даже танцует вальсы и уже работает в фирме у дяди в Москве. Это для Сергея самое главное,  у Даны есть  четырехкомнатная  квартира. По возвращении в столицу она  сообщит адрес и будет ждать от Клары Сергеевны  писем.
Все предельно понятно и превосходно! Устроилась девчонка на все сто. На этой квартире-то все и произойдет.

9.

Осенью,  когда багряный цвет окутал московские парки, Дана и Станислав вернулись в столицу. В огромном людном городе  они чувствовали себя одинокими. Через расстояние сибирские друзья казались  для них ближе, чем новые знакомые в окружении Константина. По существу с ним знакома  лишь Дана, в тот короткий период до декретного отпуска, когда  она  занимала должность секретаря. Но тогда она не успела ни с кем сблизиться и  подружиться из-за своей беременности и бесконечной тревоги за  жизнь Станислава. Присутствие ее в коллективе было большей частью формальным, как и оговаривалось в Бирюсинске, и она редко сидела за рабочим столом, в основном лишь, когда Константин сам не справлялся и обращался за  помощью. Теперь Константин и все остальные знакомые остались в стороне от нового дела Станислава. Его ждал свой офис, который существовал и раньше с полным, но небольшим  штатом  менеджеров, агентов, где главным из них должен  стать Брянцев, чтобы расширить сеть филиалов, вести подготовку строительства крупного предприятия.
Станислав не сомневался в своих способностях, как и верил в него Владислав, но все же он волновался. Дана успокаивала его, хотя сама трусила перед новой жизнью. Чтобы родственники адаптировались  в новой московской  обстановке, Владислав дал им несколько свободных дней и лишь тогда прилетел в Москву, представил нового  главу своей московской конторы. 
Станислав сразу  же с головой ушел в дело и стал видеться с Даной только вечерами. Он уставал. Их интимная жизнь значительно изменилась и поубавилась, изменился и  характер разговоров, оставляя в них все меньше и меньше личного. Утрами Станислав вставал значительно раньше Даны, наскоро попив кофе или чаю с бутербродами, уезжал на весь день.
Дана скучала. Это предвидела Кэтрин, потому она звонила и настаивала взять гувернантку, а Дане посещать салон красоты, бальные танцы, бывать на презентациях в салоне мод у Мишеля, словом готовиться к конкурсу красоты по разработанной в Нью-Йорке программе. Но все ее наставления не давали результата. Кэт поняла: Дана одинока, самостоятельно, без крупных денег и поддержки друзей, которых у нее в столице не могло быть, не станет даже участницей московского конкурса красоты. Кэтрин прилетела  с группой специалистов. Дока в подобных делах, она в качестве продюсера  быстро завела  связи с устроителями конкурса, ввела в этот круг Дану и улетела восвояси, оставив для поддержки Даны всю свою группу, пообещав непременно прибыть на открытие. Спонсором стала московская фирма «Новиков и компаньоны».
Конкурс красоты на звание « Мисс Москва» состоялся в конце ноября. Дана, успешно пройдя  все ступени, завоевала почетную корону. Для  нее это явилось не столь потрясающим событием, сколько оно явилось для молодого преуспевающего музыканта и певца в далекой Сибири. Он ошалел от услышанного, не поверил своим  глазам, когда  Дана промелькнула на экране в новостях.
– Ты что-нибудь понял, Антоша, ты что-нибудь разобрал в этой скороговорке?–  с возмущением кричал Сергей.
Друзья сидели в двухместном гостиничном номере отеля «Красноярск». 
– А что тут понимать. Если это не «утка» и Дана Новикова-Брянцева та единственная в своем роде дама твоего сердца – то она завоевала почетное звание самой красивой  женщины Москвы. Это кое-что!
– И она вновь отдалилась от меня,– удрученно сказал Сергей.– Я хочу выпить.
– Но завтра у нас концерт, ты будешь не в форме.
– К черту концерт, я хочу выпить! Я когда-нибудь злоупотреблял?
– Напротив, тут тебе позавидуешь.
– А сегодня меня зовет Бахус. Бутылка водки за два приема, понял!
– Серж, не ломай дров. Тебе теперь тем более надо быть на высоте. Думаю, она тоже видела тебя на экране. Люди не сидят на месте, если они одаренные.  Одаренность – великий двигатель. Завтрашнее выступление, сам понимаешь, не рядовое, один ролик пойдет по ЦТ.
– К черту, надоело гоняться. Двести граммов водки для меня – слону дробина. До концерта целые сутки. Так что соглашайся на стакан водки.
Раздался стук в дверь. Антон бросился открывать. В номер вошли Семен и Андрей. Они пришли обсудить потрясающую новость.

Заработной платы, которую  Станислав получал теперь, хватало на все расходы. Появились накопления в долларах. Но Станислав понимал, что это только начало: чем весомее фигура, тем больше она должна подкрепляться  финансами, дающими определенную независимость. Хотя о какой независимости он мог думать: пока он всецело в руках у Владислава. Эти руки нельзя назвать мягкими, скорее жесткими, способными выдавить из своего  хозяйства любого. В том числе и его, если  урожай долларов на посеянной компанией ниве будет беднеть. И Станислав, приняв правила  игры, ее темп, уже не мог, да и не хотел  ничего менять. Потому он не стал возражать против прессинга  Кэтрин на Дану, хотя в душе сопротивлялся. Понимал: выиграй Дана конкурс, он надолго останется один, их встречи станут  редкими и короткими.
«Пусть лучше они станут как мгновение, но зато каким мгновением!» – решил для себя Станислав.
 С другой стороны, Стас все меньше стал ручаться за свое здоровье, он чувствовал какой-то надлом, пока он выражался в усталости. Настоящая карьера Даны – прекрасные шансы для нее  в будущем, если вдруг с ним что-то случится. В короткие и страстные минуты их близости он стал замечать некоторые сбои и дискомфорт. Дана ничего, как казалось Стасу, пока не улавливала. Но он сделал для себя вывод – приближается его старость. Путешествуя в мирах, он израсходовал на  них свои земные годы, и он знал, что подобно смелому Еноху, не сможет прожить 365 лет. Сколько ему осталось, каков ущерб нанесли внеземные странствия? Ему бы  поднять на ноги малышку Танюшку, хотя бы  до тех лет, когда  его образ навсегда   останется в ее памяти.
Эти мысли все чаще и чаше посещали Станислава. Он успокаивал себя тем, что  за свою  жизнь до аварии ни разу ничем не болел и ему Бог отвел немало  земных лет.
«Пока все идет хорошо,– успокаивал  себя Стас.– Усталость валит с ног не только меня».
Пусть так, но какое сказочное время! Он  никогда  прежде не был так доволен своим трудом,  плодами его, перспективой, обласкан и полностью удовлетворен Даной, страстной любовницей, нежной мамой и  день ото дня становящейся светской  знаменитой дамой, с массой настойчивых поклонников, слухи о которых дошли до него, чем, безусловно,  сначала встревожили, а затем успокоили. Дана холодно относилась ко всем поклонникам, не давая никакого повода к сближению, переживала распространяющиеся сплетни и слухи вокруг ее персоны.
 Чтобы доказать некоторым злым языкам, что ее муж ничуть не уступает ее поклонникам, однажды она  вытащила его на тусовку. В сшитом на заказ от Юдашкина костюме, с бабочкой на белой  рубашке, с прической, уложенной по последней моде, высокий и стройный Станислав выглядел безукоризненно и очаровал многих дам. Но когда он спел свой романс под аккомпанемент Даны, окончательно покорил всю собравшуюся публику. Цель достигнута, самолюбие Даны было  успокоено, и она с легким  сердцем стала собираться в турне по городам мира в качестве первой красавицы Москвы. Первое приглашение было получено из Нью-Йорка, и она отправилась туда, где заключила контракт с американской  фирмой «Кэтрин Новикова», занимающейся рекламой мод и причесок при помощи лучших фотомоделей разных стран мира и выпускающей женский журнал «Нью-Йорк мисс».
Прощание в аэропорту трепетное и горячее, со слезами на глазах говорили о многом:  верности, любви и предстоящей тоске.
– Ой, Стасик, как я буду  без тебя жить? Я умру от тоски. Прилетай ко мне почаще, – шептала она ему.– Я без тебя не проживу и недели.
– Если представится такая возможность, уж не упущу,– с горькой улыбкой отвечал Станислав.– Но ты знаешь, насколько плотен мой график работы. Кроме того,  требуется согласование шефа.
– Я его уговорю. Мне не по себе при мысли, что ты  будешь коротать вечера без меня и Танюшки.
– А ты без меня,– отвечал Стас,– правда  скучных вечеров почти не намечается. У нас столько проектов.
– Да, милый, я буду звонить каждый день.
– Я тоже, таким образом мы дважды в день  пообщаемся по несколько минут.
– Да, но по телефону не почувствуешь даже запаха твоих волос.
Их губы сомкнулись в долгом поцелуе.
Она улетела, он остался в пустыне бескрайней, где  суховеем тоски частые гости.

Дане всюду сопутствовал успех. Он был предопределен стараниями несравненной тетушки Кэтрин.  Дана  находилась постоянно в разъездах, ее неустанно снимали во всех видах одежды – от верхней зимней до ночной  и купальников. Ее показывали заботливой и нежной мамой, умелой домохозяйкой, светской дамой, блестяще устраивающую приемы друзей и деловых людей, демонстрирующую прекрасную игру на рояле. Новинка вызвала большой интерес у публики, а главная героиня показа – миссис Дана приобрела широкую  популярность во многих штатах страны. Ее быстро заметили голливудские мастера кино, последовало несколько предложений сняться в эротических фильмах, за которые обещаны крупные гонорары, но Дана наотрез отказалась.
Однажды на глаза Станиславу попался принесенный кем-то из сотрудников журнал, где  главной звездой фигурировала Дана. Станислав стал внимательно просматривать его и увидел Дану в купальнике. Собственно, на ней были  узкие полоски материи, и поза ее оказалась несколько вызывающей. Это неприятно поразило Стаса. Он вскочил, заперся у себя  в кабинете и стал изучать фотографию своей жены, которая изображена в  позе полулежа и раздвинутыми ногами. Стаса стало трясти, он заскрипел зубами, застонал, а рука непроизвольно оказалась в ширинке. Там было тесно и жарко…
Обессиленный, он упал в кресло, несколько минут находился в трансе, а когда все прошло, испуганно вскочил. Не дай Бог кому увидеть его в таком состоянии! Освежиться, немедленно освежиться под холодной струей  воды! Стас бросился  в туалетную  комнату и с стал  принимать  холодный  душ, и спустя десять  минут   он привел себя в порядок, но неприятный осадок, что вот так же кто-то другой, скажем, все тот  же Мотанин, будет совершать с портретом Даны акт онанизма и получать удовлетворение, повергло его в уныние, которое переросло в холодное бешенство, и в какие-то мгновения ему казалось, что он ненавидит свое новое дело вместе с Владиславам и Кэтрин, с их деньгами, тем материальным благополучием, которое теперь испытывает  и он сам.
Дождавшись ее звонка, он потребовал немедленного возвращения.
– Что случилось, милый Стасик?– с тревогой в голосе спрашивала она.
– Ничего, кроме того, что я без тебя больше не могу жить. Или я, или твои снимки!
Дана ахнула и заплакала.
– Если я уеду сейчас же, мы сразу станем нищими из-за  невыполненого контракта. Прилетай ты, возьми отпуск на неделю. Тебе это сделать проще, ты один, а я с Танюшкой. Я позвоню Владиславу и от себя попрошу тебе отпуск.
– Не надо звонить, я сам.
– Хорошо, я жду тебя завтра. Я не так далеко от тебя – в Каире.
Неделя прошла как в сказке. Только начиналась эта сказка для них теперь вечерами. Днем Дана снималась. Стасу казалось, он никогда не насытится Даной, а она им. Но к концу второй ночи Стас почувствовал, что слабеет, чего раньше не случалось. Это встревожило. Дана ничего не замечала и пыталась по-своему удовлетворить мужа и себя. У нее получалось это лучше, чем у него, и Станислав находился на вершине блаженства.
– Милый, все это я  проигрывала до встречи с тобой. В мыслях и мечтах я создавала свой эротический мир, в который можешь войти только ты. Не задавай мне больше  никаких вопросов на этот счет.
 Он старался, помогал продлить ночную сказку, но она  становилась все короче и короче. На четвертую ночь он впервые применил транквилизаторы. Она удивилась новой мощи мужа, но ничего не поняла, чем он был страшно доволен.
После встречи в Каире обоим стало ясно, что если последует такой же длительный перерыв, кому-то из них  придется жертвовать временем. Проницательная Кэтрин поняла ситуацию раньше своего мужа. После  одной из бесед между ними Владислав согласился, чтобы Стас прилетал к Дане на выходные, если его поездка уложится в двое суток.
Он укладывался. Состоятельная жизнь,  жаркие встречи влюбленных вычеркнули из памяти прошлые неурядицы. Молодая пара стала  забывать о недугах Станислава, исчезли былые  страхи перед Сергеем Мотаниным. Он попросту был  забыт, как страшный сон.

Почти все сибирские  газеты уделяли большое внимание росту молодого  «Самородка». Группа, по примеру «На-на», не жалея сил, моталась по городам Сибири, где  ее охотно принимали. Антон закончил работу над балладой, поставил ее, но широкой публике показывать  не  решался, берег для московской презентации. Номер коронный и  трепать его неуместно. Но и без баллады группа выглядела самобытно, где преобладали темы старинного быта и любви. Его номера не являлись стилистически чисто народными, фольклор перерабатывался в современном стиле, и творческие силы группы позволяли делать это оригинально.
Сергей обретал свое творческое лицо, и сам внес немало идей, чтобы обогатить репертуар. 
Все шло прекрасно, если не считать наваливающуюся на Сергея хандру. Она как сель захлестывала его, когда Сергей узнавал об очередном успехе Даны. Многие американские и европейские журналы заполнялись ее снимками, и Сергей скупал все, что соприкасалось с ней. Ночами он стал видеть ее во сне, чаще всего в купальнике на берегу моря. Спящий, он  возбуждался и просыпался от совершающейся эрекции. Сначала это его умиляло, потом  стало приводить в бешенство, он никого не хотел видеть, даже Антона, срывал репетиции. Запирался в гостиничном номере с какой-нибудь  смазливой девчонкой и спускал пары. Но проходила хандра, и он с двойной энергией занимался с группой. Впереди его ждала Москва, известность и встречи с Даной. Он не появлялся в Бирюсинске со дня неудавшегося покушения, но продолжал получать  информацию о ее делах, о ее перемещениях из писем к Кларе Сергеевне через тот же источник. Знал адрес квартиры в Москве, о бизнесе Стаса и его здоровье, которое, по его мнению, должно истощаться, а не расцветать маками на афганских плантациях. Это озадачило Сергея: неужели он обманулся в своих догадках об увядающем Стасе. Нет, не может быть. Как только  группа попадет в Москву, Сергей станет готовить  акцию против преуспевающего бизнесмена. На этот раз ничто не помешает его смерти.
Наконец, долгожданные сборы в Москву начались. Их баллада попала в число самых заметных музыкальных произведений года для эстрады, а ее исполнителей вывела в число лауреатов. Все это вдохновляло.
Дана еще не вернулась из турне, и Сергей спокойно готовил задуманную акцию. Еще в прошлый приезд он познакомился с одним бедствующим анестезиологом, готовым предложить свои услуги любому, лишь бы тот хорошо заплатил. У Сергея в эту поездку собралась солидная сумма. На этого знакомого он  делал ставку.

10.

В целях безопасности Станислав никогда не возвращался домой один. Двое охранников, имеющих право на ношение оружия, поднимались на третий этаж, ждали, когда идущий следом Стас скрывался за дверью квартиры и уходили.
Сегодня Стас припозднился, но установленного правила не изменил. Он спокойно поднялся за парнями, которые встали по сторонам двери, отомкнул замок и вошел в  коридор.
– Спокойной ночи, шеф,– попрощались парни.
– До свидания, мужики,– ответил  Стас с улыбкой и, включив свет в квартире, захлопнул двери.
Неторопливо он снял легкую куртку, стояла ранняя осень, повесил ее, прошел в комнату, тяжело опустился в удобное для отдыха кресло. Он любил непременно откинуться на спинку, вытянуть ноющие ноги, посидеть так минут несколько, а затем сделать легкий массаж своим переломанным ногам, которые ныли на перемену погоды, как у старца. Вот и сейчас он откинулся на спинку и почувствовал  укол где-то в области лопатки, вздрогнул, отпрянул, в глазах у него помутилось, так и не увидев, что там его укололо, свалился бесчувственный на правый подлокотник кресла.
Из спальни, не включая света, пристально глядя в коридор, вышел незнакомец. Убедившись, что никого больше нет, он  быстро подошел к своей жертве, прощупал пульс. Он оказался  несколько замедленным.  Быстрым и точным движением незнакомец выдернул их спинки кресла крохотный шприц с иглой, прошел ко второму креслу, извлек оттуда второй, из дивана сразу несколько замаскированных шприцов, и лишь тогда вернулся к  неподвижному Стасу.
 Незнакомец действовал без суеты и спешки. Подкатив кресло с бесчувственным телом к дивану, он уложил его на спину, засучил рукав рубашки и, не спеша, ввел что-то в вену. Через некоторое время прощупал пульс. Он его удовлетворил. Злоумышленник отыскал на  журнальном столике дистанционный пульт  управления и зажег экран телевизора. Похоже, незнакомец никуда не спешил, поудобнее устроившись рядом с неподвижным Станиславом, он принялся слушать телепередачи.
…Несомненно, это был доктор Барк, его старый знакомый. Тогда, в первое  свое  посещение  Андромеды, Брянцев и Барк едва познакомились, но Стас знал, что Шарт Барк невероятно талантлив и  на потухающей планете создал свой мир. Если бы такой человек, как Барк родился на несколько столетий раньше, то вряд ли бы Андромеда сейчас находилась в столь плачевном состоянии.  Предки уничтожили биосферу планеты, разорвали ее озоновое прикрытие, и  люди стали гибнуть, как мухи с наступлением холодов. До рождения и взросления Барка осталась только  та часть человечества, которая укрылась под землей в лабиринтах горных выработок, кое-как наладив добычу энергии и питания, жила на грани полного уничтожения. Барк создал новый материал, из которого построил огромные  купола, куда вывел людей, где безустанно работали роботы, производящие воздух, свет, выращивали продукты питания. Но  Шарт Барк не остановился на достигнутом.  Люди, поднявшиеся из шахт, жили в стесненных условиях,  требовалось расширение площади, а значит,  дополнительная энергия, которую роботы добывали глубоко под  землей. 
Барк создал мыслящих  роботов, способных строить себя подобных, и империя Барка расширялась. Доктор добился такого совершенства, что новое поколение роботов улучшали себя, развивая положительные качества, отрицая зло, алчность, насилие, зависть. Барк был убежден, что заложив в роботов созидательную программу, в процессе их развития, так сказать, их эволюции, у роботов не могут возникать отрицательные наклонности, как у человека.
Но он ошибался. Группа роботов, которой курировал его талантливый ученик, жених его дочери Керн, вдруг  проявила агрессивные наклонности, и Барк отключил их от источника питания. Здесь он был всемогущ. Только он один знал код, позволяющий роботу пополнить свою систему энергией и продолжить жизнь.
Барк глубоко задумался: неужели его теория об отрицании противоположностей – как добро и зло, день и ночь, свет и тьма, жизнь и смерть, терпит крах.
На  Андромеде давно нет дня. Лучи  светила не могут пробиться сквозь тяжелую пелену газов, выбрасываемых предприятиями враждебного лагеря. На  планете стоит  вечный мрак и холод. В мире Барка нет зла, только добро, как нет смерти: он научился продлять жизнь людей до бесконечности. Есть только рождение детей в регламентированном количестве. Сумел же  он в своей империи избавиться от некоторых противоположностей! Но этот бунт роботов?
Пришелец с  планеты Земля говорил ему, что мир без борьбы противоположностей обречен на вымирание. На его планете появлялось государство гуманистов, которые тоже  отрицали некоторые противоположности. У них ничего не получилось, все гуманисты превратились в оборотней. Пришелец сказал, что борьба противоположностей вечна, но побеждает тот мир, где торжествует вечная любовь…Только любовью силен  человек и  его  мир…
Станислав очнулся глубокой ночью. В гостиной горел свет, а первый канал ТВ требовал, чтобы его выключили.  Кнопочник, как  называл он дистанционный пульт, лежал под рукой. Стас нажал зеленую  кнопку, экран погас.
«Что же произошло со мной?– стал вспоминать Стас.– Я пришел домой, присел отдохнуть в ожидании звонка Даны, и что-то меня укололо в спину.»
Стас тяжело поднялся. В голове стоял шум и звон. Стиснув руками голову, он обследовал спинку дивана, кресел и, ничего не найдя, вдруг с ужасом  стал вспоминать встречу с доктором Барком.
«Сколько же земных часов длилась эта встреча?»
Он взглянул на часы и похолодел. Шел  пятый час утра. Отпущенные ему  земные годы, по всей видимости, заканчиваются. Теперь он не сомневался – находился в  глубокой старости, но с хорошо работающим сердцем и другими органами, с ясным мышлением. Он прошелся, глядя на себя в трюмо. Нет, старческой походки еще не заметно. А голос?  Он позвал себя, потом Дану. Прислушался. Вроде звучит звонко.
Неужели Дана не звонила?
Нет, она звонила, она в расстройстве чувств, а я глух, как кавказский долгожитель, которому полтора  столетия. Вот и теперь, кажется, она звонит. Что же делать, сказать ей о полете? Нет-нет, ни в коем случае, просто просить  приехать побыстрее. Он бросился к телефону.
– Алло, Дана, милая, ты звонила? Ну конечно, ты волнуешься, а я бессовестно спал, так чертовски устал. Да, со мной все в порядке, приезжай побыстрее, я тебя очень прошу!– Станислав волновался.– Через неделю кончается твой контракт. Хорошо…
«Через неделю ты можешь не застать меня в живых»,– пробормотал он горестно, и голос показался ему скрипучим, старческим, хотя слышал он вполне свежее, вполне нормальное звучание.

Она успела. Они встретились  в аэропорту  нежно и трогательно, как встречает старый и дряхлый старик свою единственную дочку с внучкой. Он расцеловал дорогих ему  людей,  особенно  долго лобызал   Танюшку. Торопливо бросил приветствие нянечке Саше, и опять все взоры на  жену и  дочурку. 
Она видела его такого же милого и желанного, с большими серыми глазами, с орлиным профилем. Широкоплечий, высокий и великодушный. Он все норовил  шаркнуться щекой о ее щеку, улыбался, но в глазах, Дане показалось, таится какая-то грусть.
«Пустое»,– отогнала она от себя всякие нехорошие мысли о его нездоровье.
– Не грусти, мой милый, теперь мы вместе надолго и наверстаем упущенное.
–  Как  наша малышка?
– О, мы все трое  так подружились! Саша полюбила Танечку и очень благодарна, что мы выбрали именно ее. Она согласна взять Танюшку к себе домой.
– Ну что ты, разве она нам  помешает.
– Конечно, нет. Она такая славная. Уж научилась ползать и стоять в кроватке, и говорить – ма. Ты наверное скучал не только по мне, но и по Танюшке?
– По тебе, Танюшка как-то еще не полностью вошла в мою жизнь. Она растет у тебя на руках, а мои – остаются пока пустыми.
– С сегодняшнего числа  ты  загрузишь их надолго. Мой контракт возобновится лишь через два месяца.
– О, за это  время я здорово привыкну к Танюшке! Но пока я еще плохо чувствую себя горячо любящим отцом. Ну, а как  там наши родственники?
– Прекрасно. Дядя Владислав расширяет свое производство, ты знаешь. Кэти – бесподобна, она мой кумир. Их малыш значительно перегнал Танюшку по всем статьям, бегает, разговаривает, озорничает. У него игрушек – целый город,–  с некоторой завистью сказала Дана.
– Ты хорошо заработала. Превращай  нашу третью комнату в сказку для малышки.
Станиславу казалось, что они бесконечно долго едут до своей квартиры, долго вносят багаж Даны, долго прощается Саша-няня. Наконец, они остались одни, и одежда слетела с них с неимоверной быстротой. Покрывая друг друга поцелуями, они слились воедино. Это напоминало вулкан, который неистовствовал, выплескивая из своих глубин огненную лаву. Но неистовый вулкан  оказался краток. Они глянули  друг на друга и рассмеялись.
Скоротечность Дана объяснила себе долгой разлукой. Но Станислав думал о другом. Как старец, попавший в объятия молодой цветущей красавицы, медленно возбуждается, но некрепкая его плоть быстро сгорает, подобно мотыльку, попавшему в костер. Он-то знал, что сгоревшая плоть не восстанавливается.
Этой ночью, когда они поужинали и улеглись  снова  в постель, он  попытался снова быть таким, как был совсем недавно. Но произошел конфуз – плоть его, было взявшая силу, потеряла ее, оборвав  песню на полуслове. Дана  пыталась реанимировать, но все напрасно.
– Это у тебя на нервной почве, мой милый, от волнений и ожидания,– говорила она мягко,– постарайся уснуть, а утром, когда твои нервы успокоятся – начнем все сначала.
Он соглашался, целовал ее с грустью, уже не узнавая себя, и был счастлив, что светящаяся в глазах грусть  не видна Дане в сумраке спальни. И обнявшись, они долго разговаривали. Больше она,  рассказывая о тоске в дни разлуки, верности и любви, впечатлениях от поездок по городам мира,  пока, наконец, Дана не почувствовала, что Стасика сморил сон. Уснула и она, подсунув ему под шею свою руку.
Она не видела никаких снов. Но в какое-то время ей, сонной, стал чудиться тихий шелест, а руку  обдавал холод. И чем дольше она спала, тем холод разрастался. Он полз по руке к ее плечу, медленно, но  неудержимо пробрался в грудь и стал сжимать сердце. И тогда, сопротивляясь холоду, сердце стало бешено колотиться, она проснулась.
В комнату пришло утро с солнечными лучами. Она приподнялась на локоть, собираясь поцеловать его спящего, глянула на Стасика и дико вскрикнула: лицо его покрылось старческими морщинами и отливало матовой бледностью, губы обескровились и походили на старый запыленный, прогорклый сухарь. Она  свободной  рукой прикоснулась к губам. Они были холодными.
Дана вновь вскрикнула, чувствуя, как жуткий страх охватывает ее всю, а волосы на голове беззвучно отрываются и под ними леденящий холод. Взгляд   остановился на его лице, и  когда  до  сознания дошло состояние Стасика, грудь ее сжала неведомая страшная сила, и она упала на мертвеца, уже не чувствуя ни его, ни себя.

Танюшка, кроватка которой стояла рядом  с супружеской кроватью, проснулась от вскрика Даны и через  некоторое время стала звать маму, выкрикивая односложное – ма. Но та долго не откликалась и не шла. Танюшка стала сердиться и всхлипывать. Вскоре  детский плач заполнил спальню и всю квартиру.  
Ей исполнилось год и два месяца, она  научилась шустро ползать по ковру и передвигаться вдоль  дивана или  внутри кроватки, опираясь ручонками  о перильца. Но самостоятельно вылезать из кроватки она еще не умела – мешали высокие перильца. Наплакавшись вдоволь, девочка поднялась на ножки, и, схватившись за перильца, уставилась на неподвижно лежащую маму. Неизвестно сколько прошло времени, но малютке наскучило стоять и топтаться в кроватке,  хотелось есть. Девочка обнаружила возле подушки пузырек с молочной смесью, заранее приготовленной Даной, чтобы утром  сразу же покормить  дочку. Нередко случалось, что малышка находила бутылочку и самостоятельно принималась сосать смесь через соску. Такое случилось и сейчас.
Зазвонил телефон. Он трещал звонко и длинно,  пугая девочку. Он то замолкал, то вновь принимался трещать.
Дана обещала позвонить Кэти не сразу после прилета, а спустя несколько часов. То есть выходило по вашингтонскому времени ранним утром, когда Кэти уже принимает душ, пьет кофе. Но, так и не дождавшись звонка, она принялась звонить сама.
Квартирный телефон  молчал. Кэти позвонила в офис Стасу. Там ответили, что шефа нет. Никто не знает, где он, хотя должен быть на месте и решать вопрос о земельном участке для строительства завода.
Такого раньше со Стасом никогда не случалось. Явиться на деловую встречу приезд Даны помешать не мог, в крайнем случае, он переиграл бы час или день. В офисе  высказались в том же духе. Госпожу Дану встречал он сам, а водитель лично отвез их на квартиру и принес багаж.
– Так  разыщите своего  шефа!– в сердцах сказала Кэтрин.
– Мы звонили на квартиру, никто не отвечает, сейчас вышлем охранников, если это удобно.
 – Ни о какой скромности не может быть речи! Немедленно высылайте на квартиру людей!– распорядилась Кэт и услышала, как там был отдан приказ.– Да, вот еще что: репортеры у самолета или на аэровокзале были?
– Нет. Приезд нашей звезды не был запланирован, и о ней никто не знал.
– Хорошо, как только что-то выяснится, звоните мне немедленно.
Кэтрин была раздражена. Она передала Владиславу разговор с москвичами.
– Что же могло случиться? Просто не берут трубку?– предположила Кэти.
– Ну, это ребячество, моя дорогая.
– Тогда может что с телефоном?
– Твои вопросы звучат наивно. Что-то случилось серьезное,– твердо сказал Владислав.

Дана, как сквозь вату, слышала  телефонные звонки, бормотание Танюшки, но она не в состоянии была делать что-то осознанно. Увидев перед собой незнакомого человека в белом, она вздрогнула и спросила: 
– Где я?
– Вы находитесь в своей квартире,– мягко ответил человек в белом.
– Где Стасик? Почему я одна, без Танюшки?
– Ваш муж тоже находится в своей квартире, а девочка спит.
– Я хочу видеть мужа? Что с ним?– требовательно сказала Дана.
– Вы очень слабы, Дана,– сказал незнакомец,–  и вам лучше всего не волноваться.
Дана повернула голову, и увидела заплаканную Сашу с Танюшкой на руках и поняла, что произошло что-то непоправимое, и снова погрузилась в небытие.
В следующий раз она увидела перед собой Танюшку. Она сидела подле нее, поддерживаемая Сашей, сосала из пузырька детское питание. Дана на миг улыбнулась, но тотчас же нахмурилась и спросила:
– Саша, скажи мне правду, что со Стасиком, он умер?
– Да,– едва выдавила из себя Саша.
Дана, укрытая одеялом в цветастом пододеяльнике, сжала кулачки под подбородком, собирая все силы, чтобы снова не провалиться в бездну небытия.
– Что же с ним произошло?– крупные слезины выкатились из ее глаз и горячими  шариками покатились по щекам. Через секунду уже целый поток слез заструился по бледному прекрасному лицу.
– Чтобы поставить диагноз, нам надо увезти тело вашего мужа в клинику и сделать вскрытие,– сказал человек в белом халате, в котором она, наконец, узнала  знакомого врача из клиники, где лечился Станислав.
– Не надо, я знаю,– сказала Дана.
– Что вы знаете?–  мягко спросил доктор Василенко.
Дана увидела, как рядом с Василенко оказался человек с диктофоном, и на ее лице отразилась гримаса отвращения.
–  Кто это – репортер?
– Нет, милая Дана,– сказал Василенко,– это друг, очень толковый следователь.– Но что вы знаете, продолжайте, пожалуйста.
– Не надо вскрывать Стасика, он прожил отпущенное ему время. Он умер не от болезни. Его организм здоров, но состарился. Это и есть причина смерти.
На лицах присутствующих отразилось по меньшей мере удивление.
– Это не бред, я отдаю отчет своим словам. Впрочем, чтобы убедиться в моей правоте – вскрывайте моего Стасика, и когда сделаете выводы, я могу пояснить вам причину смерти моего мужа.– Дана вновь разрыдалась, и когда относительно успокоилась, сказала:– Обратите внимание на состав его крови? Думаю, обнаружится след свежего наркоза. 
Последние слова Дана сказала едва слышно, но присутствующие все же услышали их прежде, чем несчастная снова потеряла над собой контроль.
– Все, больше никаких вопросов,– жестко сказал Василенко,– до полного выздоровления. Вы же видите, в каком она состоянии. Я совершаю преступление.– Василенко возвысил голос на попытавшегося возразить следователя.– Вскрытие проведем с вашим лучшим специалистом. Такой у вас есть – Голованов.

Василенко тщательно изучал все результаты вскрытия трупа Брянцева, и чем  глубже он вникал в их суть, тем более на его лице отражалась печать смятения.
– Я поражаюсь, коллега,– сказал он эксперту Голованову.– Человеку всего тридцать лет, а сердце, почки, печень – глубочайшего старика, прожившего на белом свете лет этак полтораста!
– Да-да,–  поспешил  откликнуться Голованов,– то же самое я могу сказать о его мозге. Последнее время много занимаюсь черепно-мозговыми  травмами, сделал кое-какие выводы: нервные клетки мозга восстанавливаются! И у такого молодца мозг должен быть молодым, но тут я вижу сплошное мертвое царство,  жила лишь некоторая его часть. Я скажу вам, коллега, что если бы  не последний оргазм усопшего, человек бы жил еще некоторое время – дни, возможно месяцы. Но, увы – выделение и отторжение из нас спермы тесно связано с нашим серым веществом, равно как и с белым: они контролируют образование и накопление. Чем крепче человек любит, тем больше из мозга поступает сигналов на образование спермы, тем чаще у влюбленных  оргазм. Мозг же нашего Брянцева не мог уже справиться с душевными порывами человека. На последнюю связь он израсходовал все  силы, поддерживающие в нем жизнь.
– Но отчего так быстро износился организм Брянцева? Не результат же пламенной любви к Дане? По вашей теории – любовь, любовные игры укорачивают жизнь  людей, когда доказано обратное.
– Это, коллега, вопрос вопросов!
– Словом, мы зашли в тупик.
– Да-с. Что говорит нам кровь?
– Кровь как кровь. Она еще способна нести жизнь и согревать.
– Да, но меня настораживает едва заметный след  неизвестного нам препарата, вызывающего глубокий наркоз. Словно нашего пациента кто-то пытался ввести в состояние этого наркоза. Но вот следов насилия нет.
– Не это ли  имела ввиду Дана. Она что-то знает.
– Думаю,  с ней сегодня можно довольно обстоятельно побеседовать,– сказал  раздумчиво Голованов. – Меня поражает, что все органы у Брянцева не имеют никаких функциональных отклонений.
– Это весьма поразительно. Сделаем попытку,– поджал губы Василенко, чем выразил бесполезность затеи с Даной.
– И все же. Ведь насколько мне известно, она сама предположила глубокую старость мужа.
– Да, но она тогда находилась в таком состоянии,..– беспомощно развел руками Василенко.
– Итак, едем к Дане, этой очаровательной женщине, красоту которой признал весь мир. Но по дороге  заберем следователя.
– Хорошо.

11. 

В квартире Брянцевых стояла тишина. Саша ходила в кухне  бесшумной и безмолвной тенью. Дана в трауре сидела в спальне и смотрела остановившимся взглядом на заправленную кровать, на которой она в последний раз прикасалась к живому мужу. На вошедшего Василенко она не обратила внимания, но что-то вспомнив, встрепенулась и спросила:
– Вы привезли тело Стасика?
– Нет еще, но скоро оно будет доставлено сюда. Разрешите  осмотреть вас, прежде чем побеседовать.
Дана согласилась, и доктор внимательно осмотрел ее. Дану бил озноб, поэтому врач посоветовал   одеться потеплее, и, найдя ее состояние удовлетворительное, усадил в кресло и сказал:
– Вы все еще слабы, но шоковое состояние минуло, и нам бы хотелось поговорить о странном характере смерти вашего мужа.
– Вы убедились, что организм его состарился?– прямо спросила она.
– Да, но вы откуда могли это  знать? Ведь насколько нам известно, даже накануне смерти вы не подозревали об этом, вступая с ним в половую связь,– мягко сказал Василенко.
– Я сама не верила Стасику, когда он утверждал, что теперь другой,– Дана запнулась.
– В чем? Мы очень заинтересованы это узнать, и только вы наш помощник. Тем более что мой коллега,– Василенко кивнул на сидящего сбоку Голованова,– склонен думать о тонко подстроенном  насилии.
– Вы нашли в крови следы анестезии?– воскликнула Дана, а в глазах вспыхнул страх.
– Да, но что вас так напугало? Следы очень  незначительные…
Дана зарыдала, и в ее дрожащем голосе, прерываемом всхлипываниями, сидящие с трудом разобрали слова:
– Это  сталкер Мотанин! Он нанес свой смертельный удар. Но как он мог узнать о его ахиллесовой пяте?
– Что вы имеете в виду, Дана?–  тревожно спросил Василенко, и несчастная женщина увидела, как за  спиной у доктора возник тот человек, что в прошлый раз задавал ей неприятные вопросы.
– Это длинная история,– покосилась Дана на сыщика,– это наша жизнь в течение последних двух с лишним лет. Но я скажу вам кратко. Станислав, получая общий наркоз, уносился в иные миры, где существуют цивилизации. И те часы, которые он пролежал под наркозом, складывались в  десятилетия его  путешествий, а поскольку он там жил, то организм старел, хотя никаких функциональных нарушений его органов это не вызывало. Более того, путешествия в иные миры помогли ему выздороветь, быстро восстановить раздробленные ноги. Но оказывается, он стремительно старел. Стасик говорил мне, что  он теперь другой человек и не распоряжается своей жизнью. Я не верила в подобные фантазии, и хотела стать его женой. Он не смел настаивать на своей версии, боясь, как бы я не истолковала это его состояние отказом от женитьбы. Но я бы не отказалась от счастья связать с ним жизнь даже в том случае, если бы поверила.
– Что он рассказывал о путешествиях в иные миры?
– О, это интересно: о том, как идет жизнь на  планете Ялмезе, которая чуть больше нашей, имеет почти такую же орбиту вокруг своего светила, но находится она очень далеко, в  скоплении звезд Млечного пути на расстоянии от нас  в два десятка световых лет. Все изложено в записках Стасика, их нетрудно отыскать в его столе.
– Хорошо. Кто такой сталкер?
– Это мой, точнее наш охотник, преследователь Сергей Мотанин, со случайной встречи  с которым начались мои приключения.
– Он сейчас в Москве?
– Я не знаю. Он – центральная фигура в ансамбле «Самородок».
– «Самородок» две недели, как в столице,– уточнил следователь.
– Негодяй!– воскликнула Дана, заливаясь горючими слезами.– Вот чем обернулась моя доброта и  боязнь мнений света! Месть, только предстоящая месть может вернуть мне силы для продолжения жизни!
– Если он виновен, он сядет за решетку,–  хмуро сказал  следователь.– Но вам бы не следовало высказываться в таком духе.
– Пустое, вам не доказать его вины. У него окажется железное алиби. Но я  дам вам крошечную зацепку. Все переговоры по телефону с нашей  квартиры записываются на микропленку. Дилетанту ее не обнаружить. Думаю, там вы найдете мой разговор с неким человеком, назвавшимся охранником Стасика. Я звонила Стасику в 22 часа по московскому времени каждый вечер.  Двадцатого сентября он долго не отвечал. Я была настойчивой, и вот где-то около 23 часов мне ответили.
– Кто у телефона? – спросила я, встревожившись.
– Охранник шефа.
– Где Станислав, что с ним случилось?
– Шеф оставил меня дежурить у телефона, а сам находится за пределами города. Что ему  передать?
– Передайте, что звонила жена и очень расстроилась из-за его отсутствия.
– Хорошо,–  ответил мне охранник, и я прервала связь.
– Это слабая зацепка,– хмуро ответил следователь,– и все же мы ею воспользуемся. Но меня смущает ваше толкование причин смерти, вернее старение организма. Подумать только – вывод экспертов – смерть в результате старости. Нелепо звучит, не правда ли? Но если поверить экспертам, что организм действительно одряхлел в результате мифических путешествий в иные миры, то как мог узнать ваш сталкер о так называемом старении организма, и чтобы покончить с вашим мужем – необходимо ввергнуть  его в состояние общего  наркоза?
–  Это не моя теория – Станислава,– нервно сказала Дана.– Я попытаюсь ее кратко изложить. Так вот Мотанин узнал о недуге Станислава через контакт информационного поля Всевышнего Разума, где он прочел о его недуге. Несколько человек, группа, скажем,  двое – обречены на вечное  общение. Они могут отдаляться друг от друга, сближаться, быть вместе или врозь, но жить одной или сразу же двумя жизнями, то  есть эти люди двойники не по внешнему сходству – это  не обязательно – но всегда по разуму. Они знают друг о друге  многое. Это не телепатия, это иное, так как черпают информацию из одного источника – контактов информационного поля Вселенного Разума, где контакты –  мощные центры концентрации Вселенной информации. Их множество. Они расположены друг от друга на расстоянии нескольких световых  часов и даже минут, но они связаны между собой контактами, и чем глубже в космос проникает человеческий мозговой импульс, то есть чем мощнее контакт человека, тем он больше получает информации из аномалий Вселенного поля. Так можно получить любую информацию о человеке, о его жизни, о законах Вселенной, а они едины для всех миров, о сочинении музыки, стихов и  иного  прочего труда, если мозг самого индивидуума – человека настолько силен и обладает таким мощным импульсом, что пробивается к данной  информации, получает ее, а затем использует в своей жизни во благо обществу и себе или для разрушения и зла. Вот так Мотанин понял  о состоянии организма Станислава и сделал  свое  грязное дело.
– Невероятно!– воскликнул  следователь.
– Несомненно!–  поддержал его Василенко,– но я полагаю, Брянцев подвергался общему наркозу как раз двадцатого сентября, и длился он в течение пяти-шести часов,– как бы сам с собой рассуждая, сказал Василенко.
– И исполнитель был опытный анестезиолог,– так же  раздумчиво сказал Голованов.– И у нас есть пленка с его голосом.
– Но таких в столице сотни! А если это специалист-самоучка, или из криминального мира?– возразил Василенко.
– Вряд ли заинтересованное лицо быстро найдет в столице столь опытного  шарлатана. Ему проще за хорошие деньги найти специалиста в клинике. Тем более, что, на первый взгляд, это не несет  за собой уголовщины,– сказал Голованов.
– А не лучше ли вам, джентльмены, высказывать свои соображения где-то в другом месте,– нервничая, сказала Дана,–  у меня от них кружится голова.
– Простите, милая Дана,– спохватился Василенко,– полагаю, что не бодрит. Но уж очень все необычно. А вам нужен покой,  спасибо за помощь.
Раздался звонок у входной двери, она распахнулась, и в квартиру буквально ворвались Кэтрин и Владислав. Дана, безусловно, нуждалась в поддержке самых близких ей людей, и она получила ее, но боль души от потери любимого мужа не могла ослабить никакая поддержка.

 После похорон мужа Дана не хотела оставаться в этом огромном, холодном для нее городе, принесшем ей славу и неизмеримое несчастье. Переплакав, потеряв цвет лица и тот привлекательный блеск глаз, который притягивал взоры людей, нечего было и думать о продолжении карьеры, хотя контракт вынуждал ее совершить еще несколько поездок в Азию и Австралию. Требовалось быстрое восстановление былой привлекательности, чтобы продолжить работу, как  бы тяжело на душе не было. Пожалуй, она бы не смогла справиться со своим горем, если бы не запавшая глубоко в душу месть Мотанину. Только жажда покарать  негодяя позволила, сравнительно быстро  оправиться от  потрясения и восстановить силы.
Кэти критически оценивала новую Дану. Ей не нравился печальный блеск ее глаз, часто мертвенный и холодный – человека уставшего от тяжкой жизни, пугающий своей отрешенностью, безразличию к окружению, отсутствием какого-либо интереса к событиям и к самой жизни. Глаза ее  оживлялись лишь в общении с Танюшкой, а  при воспоминании о Мотанине наполнялись  ненавистью и неукротимой жаждой мести.
Между тем сталкер дал о себе знать. Однажды вечером раздался телефонный звонок. Ответила Кэти, не покидавшая свою племянницу до полного восстановления формы. Говоривший не представился, но вежливо попросил его выслушать.
– Если это не Дана,– сказал голос,– то передайте ей, что сегодня на  канале РТР в 22 часа можно увидеть   музыкальное шоу ее земляков,– связь на этом прервалась.
– Кто это, Кэти?– равнодушно спросила Дана.
–Какой-то хам. Не представившись, попросил передать о выступлении твоих земляков на РТР. Незнакомец заявил, что это тебя заинтересует. Видимо, он? Впрочем, давай послушаем его голос.
Звучавший телефонный  голос не был знаком Дане, но ее действительно заинтересовало сообщение, как и Кэти. Вдова не верила, что поиск анестезиолога будет успешен, а встреча следователя с Мотаниным прояснит ход расследования. Все интересующие их дни  и часы Мотанин провел на репетициях и находился все время на виду у членов группы и никогда не отлучался.
Прежде Кэт предлагала  Дане побыстрее уехать из столицы, заняться делом в ее конторе, чтобы отвлечь себя от постоянных мыслей о гибели Стасика. Но Дана не хотела так быстро прогонять из своей души  печальную память о муже, она просто не могла не страдать, считала забвение  предательством, и только время и месть могут  положительно повлиять на ее состояние. Дана возражала против спешного отъезда еще и потому, что собиралась отвести поминки через  сорок  дней на этой квартире. Тогда она согласна на отъезд. 
– Дана, мы помянем его у нас. Богу угодны поминки в любом месте.
– Нет, я хочу здесь. Приедут родители Стасика, друг Денис и, возможно, Валерий Грушин.
– Хорошо. Тогда за день или два до поминок мы прилетим сюда и проведем столько дней, сколько потребуется. Но тебе здесь одной оставаться нельзя. Ты погибнешь,  а я больше не могу задерживать движение своего   проекта.
Этот разговор повторился дважды, и вот Дана сегодня, после телефонного звонка, решила:
–  Давай дождемся обещанной передачи, посмотрим, чем она для меня интересна, тогда я решу, как поступать. Я уверена: звонок от Мотанина, может быть,  у меня созреет план мести,– решительно сказала Дана.
Кэти внимательно посмотрела на Дану, и в ее глазах увидела иной блеск, который выражал непоколебимую решимость. Это ей больше нравилось, чем уныние, в котором Дана пребывала последние полторы недели.
«В этих глазах раньше можно было прочесть о безмерной любви к Стасику,– подумала  про себя Кэти,– теперь я читаю  безмерную жажду мести. Что ж, последнее не так уж плохо, во всяком случае, к ней вернется жажда жизни».
Время в ожидании тянулось медленно, особенно, когда Танюшку уложили спать. Говорить  ни о  чем  не  хотелось, а  тем более  читать или слушать  музыку. Траурные  мелодии Дана  не  могла  слышать,  они  могли повлиять  на  ее  рассудок,  но  и  тишина,  мертвая  тишина квартиры действовала  удручающе.  Дана мучалась в бесплодных поисках мести, не видя подходящей интриги, надеясь почему-то получить ее после просмотра обещанной телепрограммы, и она  не находила себе места от волнения, словно в ожидании   разрушительного подземного толчка.
Наконец час настал. Дана ахнула и побледнела, когда увидела на экране Сергея и Антона у  микрофонов в стилизованных русско-народных костюмах. Они пели, у каждого через плечо на ремне висели семиструнные гитары. Сергей, казалось, отыскал  Дану взглядом, коварно ей улыбнулся. Дана видела и слышала лишь его одного. Бледность лица и растерянность, с какой она встретила появление на экране земляков, постепенно исчезли, Дана успокоилась, и в глазах зажегся уже знакомый Кэти огонь ненависти и мести.
Кэтрин сразу же поняла, кто перед ними на экране.
– Кто из них Сергей? Этот высокий, смазливый брюнет?– спросила безошибочно она.
– Да, он,– жестко ответила Дана.
– А он ничего,– заметила Кэти,– но почему такие красавцы чаще всего бывают  мерзавцами?
– От самомнения,– ответила Дана.– Такие парни, как правило, эгоистичны, обладая притягательной внешностью, они воображают, что именно по этой причине им позволено все. Этот ошибся.
Чем дальше слушали женщины певцов, тем больше им нравилась манера исполнения песни, голоса. У Даны, по всему видно, созревал план мести.
Музыка смолкла, и ведущий программы обратился к певцам.
– Как известно, «Самородок» набирает очки. Его цена в прямом и переносном смысле возрастает,– сказал  ведущий Антону.–  Каковы  ваши планы на будущее?
– Мы мечтаем о европейской  эстраде.
– Юмористическое наполнение ваших песен, в основе которых лежит фольклор, находит широкую аудиторию на родине, а интересны ли будут  ваши произведения в Европе?
– У нас есть, на наш взгляд, интересные сочинения на темы французского и английского фольклоров. Сейчас мы шлифуем произношение. Хотя некоторый акцент вызывает несомненный интерес к исполнению.
– Вы ждете приглашений?
– Да.
– Желаю удачи!
Интервью  закончилось. «Самородок» исполнил что-то веселое, залихватское,  с плясками и пением, в смысл которого Дана уже не  вслушивалась.
– Этот самоуверенный красавчик будет пытаться завоевать твое сердце,– сказала Кэти.
– Никогда он этого не добьется. Завтра летим в Штаты,– сказала Дана.

12.

Более  полугода минуло со дня смерти Станислава Брянцева. Почти все это время Дана провела в Штатах, добросовестно исполняя подписанный контракт. Изредка она навещала Москву для того, чтобы участвовать в конкурсе красоты «Мисс Россия», и когда  вступила в борьбу, то одержала убедительную победу, собираясь вторично покорять мир своей  красотой, обаянием, грацией. Теперь, потеряв мужа, она согласилась на контракт с «Плейбоем», и сам его шеф устроил вечеринку в честь такого события. В контракте были оговорены особые условия съемок и публикации снимков. Они заключались в ограничении откровенной эротики. Шеф с ними согласился лишь потому, что рассчитывал на изменение взглядов прекрасной вдовы и в дальнейшем переделку контракта с более высокой оплатой, перед которой русская красавица не устоит.
Но, как говорят философы, мечтать не вредно. Замыслы шефа журнала нарушил Сергей Мотанин. Гастролируя по городам США со своей группой, он отыскал Дану и явился перед ее ясными очами. Собственно, отыскать российскую звезду ему не составляло труда. Ее огромный портрет красовался на одном фешенебельном отеле Нью-Йорка, возвещая, что великолепная миссис Дана предпочла именно этот отель.
Ее популярность среди американцев разрасталась еще и потому, что она являлась соотечественницей известного в Штатах Михаила Горбачева и друга Билла – Бориса Ельцина.
Сергей Мотанин приближался к апогею своего счастья. Так он думал, так воображал. «Птица счастья завтрашнего дня», как пели ребята из ансамбля  «Машина времени», действительно будет в руках у него завтра. На встречу с Даной он собирался все эти годы, и вот она состоится завтра. К ней  он готовился тщательно: мысленно прокручивая варианты предстоящего разговора – вопросы и ответы; изучал перед зеркалом манеру держаться; следил за мимикой, чтобы каким-то  движением, жестом не показаться Дане вульгарным, все тем же невоспитанным, вероломным субъектом, каким был при первых встречах. Он должен дать ей понять, что времени даром не терял и стал содержательным, интересным человеком. Он сходил в салон красоты,  сделал сногсшибательную  (ну вот опять сбился на просторечие) современную прическу, и  когда глянул на себя в зеркало  в присутствии милых парикмахерш, увидел в себе неотразимого красавца в элегантном костюме, любезного, искрометного, в чем его восторженно уверили  дамы, от которых он тут же получил предложение сфотографироваться в рекламных целях,  а от одной – предложение поужинать в ресторане. Сергей, разумеется, на первое предложение с веселостью согласился, от второго галантно отказался на ломаном английском и покинул зал.
Безупречный черный костюм – его любимый, белоснежная рубашка, модные туфли. Только вот никак  не может он остановиться на галстуке. Не  нравилась какая-то совершенно аляповатая расцветка. К черту галстуки. Он артист, а ну, подайте сюда бабочку. Ну что еще надо! Прекрасно. Если бы кто из ребят видел его сборы – позавидовал бы. Но, как всегда, все касающееся Даны, он держал в совершеннейшей тайне. Мог бы, конечно, сказать, на Дану теперь ни у кого нет прав, и почему бы  не попытаться заявить о них ему. Но он  боялся осечки и знал: начнутся отговоры, упреки, жесткие высказывания, что о какой близости может идти речь, если она считает его виновником в смерти любимого мужа.
Но кто доказал? Он постарается разубедить ее, упадет к  ногам и поклянется сделать счастливой. Ждать  больше не может, потому что Дану атаковали десятки состоятельных и внешне привлекательных американцев. Он это знает, как и  то, что она никого не принимает и не жалует, догадывается и о том, что  тайно следит за его карьерой, довольна его успехами. Источник такой уверенности все тот же: Данино откровение в письмах подругам из Бирюсинского музея и послание его шпионки.    Но главное все же то, что она всегда была к нему неравнодушна. Та ненависть, которую она сейчас испытывает к нему от потери любимого человека, может обернуться продолжением горячей любви. Ведь он – это я, я – это он, только  живой, красивый, здоровый, полон энергии и любви.
У Сергея предчувствие  успеха. Иначе бы  Дана не согласилась его принять у себя в номере, не где-то там, в ресторане, а в уединении. Значит, он сегодня же будет ею обладать, ею, истосковавшейся по мужчине! От этой мысли Сергея бросало в дрожь и  чудовищно возбуждало. Надо быть только настойчивее. Она этого хочет. Он закрывал  глаза, наслаждаясь непроизвольным возбуждением, представляя, каково же будет оно там, с ней, когда он обнимет ее, зацелует и войдет в нее!
Нет, он с ума сойдет и опустошит себя раньше времени. Нет-нет, он сильный. Ему следует выбраться на улицу, пройтись по вечерней авеню города и точно в назначенный час с огромным букетом роз появиться у двери  номера.
На звонок она откликнулась сразу же, быстро открыла дверь, что дало подумать Сергею, что все идет путем: она волнуется и ждет его с нетерпением.
– Добрый вечер, милая и желанная Дана!– воскликнул Сергей, входя в номер и протягивая ей  букет роз.
– Прошу проходить,– сухо ответила Дана,  не беря букет, быстро захлопывая дверь.
Это несколько озадачило Сергея и сбило с толку, но  тут же успокоил себя: не желает, чтобы кто-то видел, как  он вошел в номер. Все предельно логично и понятно! Он уверенно прошел по мягкому ковру к столику с вазой, вокруг которого широкой полусферой стояли глубокие кресла.
Она прошла следом, протянула руку для поцелуя. И когда Сергей подхватил ее, поцеловал, Дана все так же сухо сказала:
– Поставьте свои розы в вазу, они великолепны, но мертвы.
Эта фраза окончательно сбила с толку Сергея, и та репетиция вопросов и ответов грохнулась в пропасть растерянности. С широко распахнутыми  красивыми глазами, которые она долго вспоминала, он стоял и смотрел в недоумении на Дану. Она горько усмехнулась и едко сказала:
– На могилу моего мужа вы, небось, с преогромным удовольствием принесете охапку белены вперемежку с боли-головой.
– Дана, в чем вы меня обвиняете? Я пришел с покаянием о прошлых бирюсинских глупостях, творимых отчаявшимся влюбленным человеком. Только любовь к вам толкнула меня на эти гадостные поступки, я осознал их низость. Будьте великодушны и простите меня, что в жизни не бывает.
– Если вам больше не в чем покаяться, то можете убираться вон! – Дана резко и властно взмахнула рукой.
Дана одета в вечернее платье, с глубоким декольте,  ее изящная рука просвистела перед глазами, как шаровая молния, ослепила.
– Дана, умоляю, выслушайте меня!– Он сделал  шаг навстречу.– Скажите, в чем вы меня обвиняете? Считаете, что я отнял у вас любимого человека, с  которым вы обрели счастье? Но в смерти Стаса я не повинен!
Дана молчала, сверля его  ненавидящим взглядом.
– Да, вы потеряли любимого человека, но можете в моем лице обрести горячо любящего вас,– говорил он, неотрывно смотря ей в глаза.
Дана не могла отвести от него своего взгляда и стояла в оцепенении, как мартышка перед удавом, Сергей понял это, и как опытный сердцеед решил, что наступила та минута, когда женщину можно и нужно брать. Он швырнул букет на столик, шагнул к Дане и обнял ее дрожащее  изящное тело, плотно прижался к нижней части  живота и нежно поцеловал ее в губы, при этом заметив, что глаза она закрыла.
Он целовал, она не отвечала, а только дрожала всем телом. Это был сигнал – жертва парализована и  полностью принадлежит тебе. Как это все знакомо, но как по-иному пленительно сладко! Он подхватил ее на руки и понес в спальню, где стояла широкая  шикарная кровать.
Она не сопротивлялась.
Он бережно опустил женщину на покрывало, нащупал на спине молнию и точным движением расстегнул ее, сорвал платье и чуть не потерял сознание от  изящных ног и прикрывавших их место схождения трусиков в кружевной отделке. С него полетел пиджак, брюки, рубашка. Туфли он снял по дороге, когда шагал к кровати.
Она лежала не шелохнувшись, с закрытыми глазами. Но стоило ему прикоснуться рукой к заветному месту, чтобы сорвать трусики, она гневно и властно сказала:
– Не смей,  негодяй! Тебе никогда не удастся осквернить то, что принадлежало только ему.
Но Сергей уже ничего не слышал и не понимал, он не мог остановиться. Под его рукой затрещала материя, и разорванные трусики, причинив боль Дане, отброшены в сторону. Путь свободен. Но Дана, прежде чем он  намеревался оказаться между ног, с силой сомкнула их. Пустяки, раздвинуть  ноги коленом и вставить другое тут же, не составило труда. Дана вскрикнула от боли, когда он грубо вторгся между  коленями. Она попыталась вскочить, но он уже успел мертвой хваткой сжать ей обе руки в запястьях, завести их за голову и прижать к подушке. Ему только бы войти в нее, только бы взять ее, это действо всегда примиряет. Оно вечно, оно всемогущее. Только бы войти, но он никак не мог с  ней совладать, она сбивала его настрой, двигая тазом.
– Ничего, крошка, устанешь, и ты –  моя!– вдруг сказал он.
 – Негодяй, отпусти, я буду кричать. Это никогда не примирит нас. Ты убийца! А-а, помогите!– Она поняла, что наступил момент, когда она может воспользоваться кнопкой экстренного вызова портье по этажу. Свидетели установят факт насилия над ней, и молодчик будет отдан Фемиде. Но она никак не могла освободить жестко схваченные им руки, чтобы подать сигнал, и поняла, что проиграла.  Это гнусное действо совершится, и никто  уж не уличит его в надругательстве. В какой-то момент Дана едва ли не преодолела его хватку. Он вынужден был напрячь силы и призвать на помощь правую руку, которой орудовал между ног,  прикрыть ей рот. Она старалась укусить его за ладонь, за пальцы, но ничего не получалось.  Обе руки,  занятые борьбой не позволяли  ему настроиться и занять  удобную  позу.  Но надолго  ли?
 Она уже успела изругать себя за то, что  придумала такую месть, наивно полагая, что мужчина не сможет силой взять женщину, если она того не  хочет, предварительно не выведя ее из сознания, на что он не должен решиться. И она сопротивлялась по-настоящему, стремясь вырвать руки и дотянуться до кнопки, что находилась сбоку на кровати. Никогда она не хотела близости с этим человеком, хотя когда-то запал с первого взгляда. Он опоздал на целую жизнь, к тому же  внутренне далек от ее устремлений. Ей мало внешней красоты, ей  важнее глубина души, содержащая в себе нечто такое, что  не отпускает от себя, как это стало со Станиславом. Может быть, потому, что он был первый мужчина, мягкий, ненавязчивый, ласковый, от которого всегда струилось тепло, проникая к самому  сердцу.
Она боролась изо всех сил. Почему же она не договорилась с администратором, чтобы ее навестил портье по этажу  через пятнадцать минут после появления молодого человека, спрашивающего ее номер. Он бы застал их борющихся, и негодяю обеспечена тюрьма. Но разве только тюрьмы хотела она ему?
Ей было больно в запястьях, сжатые его сильной  рукой,  заломленные руки, ей больно ногу от  его жесткого колена, которым он давил изо-всей силы, ей была противна сама борьба, но она не хотела сдаваться, но сознавала, что он сильнее и уже продвинулся к своей цели, а когда  полностью ослабнет, как  он сказал, возьмет ее и почти смирилась, ожидая, когда почувствует его в себе и в ней возникнет еще большее отвращение, чем прежде, и тогда она с полным основанием и без колебаний совершит то, о чем задумала на крайний случай.
И он вошел в нее. Но оказалось, что он приятен в движениях, и когда она это осознала, зарыдала от того, что он тоже хорош, но принять душой она  не сможет его никогда. 
 Он понял ее слезы иначе:  от бесплодной борьбы, но ощущения той сладости, он знал, которую может доставлять своим телом женщинам в своем долгом неистовстве, она как бы казнит себя за вынужденное грубое овладение ею и то, что она так упорно отказывала себе в этой страсти и, уверившись,  что он прав в своих  выводах,  отпустил ей руки и хрипло спросил:
– Усекла, какова малинка со мной, а ты, дуреха, сопротивлялась.– Едва  закончив это говорить, как у него свершилось то, что свершается в данном случае. Он застонал, и этот стон и его сальная фраза покоробили душу. Вмиг она еще раз утвердилась, что никогда не сможет стать его женщиной, вмиг поняла свое предательство и вонзила в его плечо свои острые зубы.
Он сначала не понял сути, подумал, что это своеобразное  проявление экстаза, он собрался было восхититься проявлением чувств, но боль оказалась  ощутимой, более того невыносимой, но он уже добился своего, а с  этим все проходит, и тогда, жестоко ударив ее кулаком в бок,  вылетел из нее, перевалился через ее левую ногу, опрокинулся на спину  в изнеможении со счастливой улыбкой на губах, с полузакрытыми глазами! Но в тот же миг он увидел взметнувшуюся руку с кинжалом, и  острая боль в груди сковала его навеки.
Дана судорожно разжала кисть, сжимающую рукоять рыбацкого кинжала Стасика, встала с кровати, содрогаясь всем телом, накинула на плечи ночной халат, присела на подлокотник кресла, дотянулась до телефона и набрала номер дежурного администратора  отеля.
– Позвоните в полицию, я убила насильника,– внятно, но взволнованно сказала Дана.
– Миссис Дана, что вы говорите?  Неужели это правда?
– Не верите, поднимитесь ко мне в номер,– все так же твердо сказала  она,– и добавила уже по-русски: – Я отомстила за смерть мужа.
Шока не было. Она не испугалась совершенного убийства, хотя с ужасом смотрела на все еще  дергающегося в конвульсиях  ненавистного человека, который дал течение невероятным приключениям и событиям в ее жизни. Но  он  преследовал ее, сделал все, чтобы она стала вдовой, отравил ей жизнь, осиротил  маленькую Танюшку. Он получил по заслугам. Она еще не успела осмыслить, что ее ожидает в будущем, как в номер вместе с портье вошли полицейские, защелкали затворы фото- и телекамер. Она повернулась к ним спиной и гневно сказала:
– Я не буду отвечать на ваши вопросы, пока номер не покинут репортеры.
Детектив попросил всех, кроме своей бригады, удалиться, но снимки, которые завтра облетят всю страну, были все же сделаны. 

13.

Судебный процесс над  Даной Новиковой-Брянцевой, бесподобной «Мисс Россия» оказался затяжным и шумным, вызвавшим огромный интерес в американском обществе не только из-за ее  известности, как блистательной русской фотомодели, но и необычайной  ее любви к своему мужу, загадочной смерти последнего, и странного соучастия в ней Сергея Мотанина – восходящей звезды  русской фольклорной песни.
Заседание проходило в здании суда Манхеттена, в одном из самых просторных залов. Представителей прессы – различных  агентств, телекомпаний, журналов и газет насчитывалось несколько десятков. Посетители, привлеченные различными публикациями об убийстве, совершенном знаменитой российской звездой, выстраивались в очередь, чтобы  попасть на процесс. Но мест для всех не хватало.
Суду присяжных предстояло выяснить: являлось ли убийство преднамеренным, заранее подготовленным или результатом самообороны женщины. Если суд ответит на вопрос: было ли совершено насилие, тогда вина подсудимой снимается, если  насилие инсценировано – тогда  это уже другой разговор –  определение степени тяжести содеянного. Суд располагает некоторыми противоречивыми сведениями. Например, в номере обнаружен букет роз, принесенный покойным. Сам он был донага раздет, что говорит об обоюдном согласии партнеров, и, наконец, смертельный удар был  нанесен после завершения полового акта…
Судейский подиум в зале заседаний несколько возвышался и занимал доминирующее положение. Перед судейским столом, чуть ниже располагались во всю ширину зала кресла присяжных заседателей, отделенные барьером, в котором был проход к судейскому столу. На расстоянии в несколько метров от присяжных стояли  два длинных стола, за которыми сидели представители обвинения, адвокаты и обвиняемая миссис Новикова-Брянцева. Далее располагались  места для прессы и зрителей.
Председательствующий Роберт Нельсон отличался от своих коллег более почетным возрастом и богатейшим опытом, был  хорошо известен широкому кругу юристов, слыл принципиальным и справедливым человеком, но мог пойти и на компромисс, если он разумен и не  подрывает судейской чести.
Судья Нельсон вполне устраивал защиту, которую на процессе представляли Гарри Хоккинс – крупный специалист в области преступлений на бытовой и сексуальной почве, русский адвокат Валерий Грушин, лично знающий обвиняемую, ее историю жизни и любви, нанятые сэром Новиковым. Владислав находился в зале суда вместе со своей женой Кэтрин, правой рукой шефа журнала «Плейбой», сидящего также в зале. Это  знаменовало только хороший исход для обвиняемой, иначе вряд ли бы такое влиятельное лицо, владеющее фотоимперией страны, появилось здесь, предполагая печальный исход для своей фотомодели, на которую он делал ставку в этом году.
Кроме перечисленных лиц, в зале  находились российские друзья Даны,  группа певцов и музыкантов «Самородка» и некоторые поклонники обвиняемой.
Дана, ободренная Грушиным, Владиславом и мистером Хоккинсом, уверенная в своей невиновности, вела себя довольно спокойно, хотя красные пятна волнения видны были на ее  лице. Более того, адвокаты заверили, что резких выпадов окружной  прокурор не в состоянии делать – для этого у него нет почвы.
Пол Ричмонд – окружной прокурор, представляющий на процессе обвинение, выглядел в кругу своих помощников довольно убедительно. Имея  выразительную внешность – высокий  рост, волевое, энергичное лицо, он с каждым скандальным делом на любовной почве укреплял свою репутацию, выигрывая, как он сам объяснял, из-за того, что достаточно хорошо  разбирался в женщинах,  мотивы преступлений которых с трудом поддавались логическому осмыслению. Не смотря на это, он находил такие зацепки, с  которых подсудимым не легко было соскользнуть. Как ему удавалось хорошо ориентироваться в любовных интригах, загадка для  коллег еще и потому, что окружной прокурор никогда не был по-настоящему влюблен и не был любим, не заводил любовных романов и вообще не склонен к сентиментальности. Его нельзя было упрекнуть в мягкости к убийцам, напротив, он слыл беспощадным, особенно к злостным. Тут ему  нет равных, что вызывало искреннюю поддержку общественности. Он прекрасно знал законы, обладал искусством логического мышления и доказательств, умел концентрировать улики составляющие вину, выставляя их как бы напоказ присяжным. Он не стеснялся в выражениях, называя все своими именами, а не смысловыми значениями, что делало его речь убедительной. 
Процессы с грабителями, убийствами несомненно его козыри, но бывали случаи, когда вести дело о любовной трагедии он не брался. Это был как раз не тот случай. Ричмонд понимал, что здесь, в довольно сенсационном по обстоятельствам деле, ему трудно будет упрятать за решетку миссис Дану, но он будет стремиться сделать если не это, то хотя бы как можно дольше  поддерживать интерес общественности к процессу, склонную к сентиментальным историям, падкую на сенсации, и выжать из дела как можно больше шума и на этом заработать очки. Они ему, собственно, не нужны, но он получил это место благодаря переизбранию Президента страны на второй срок и обязан был хоть  немного отвлечь общественность, внимательно следящую за тем, как глава государства выпутывается из юбок Моники Левински. Придавая процессу особое значение, он тщательно готовился к выступлению на суде с обвинением, и начал его уверенно, более обращаясь к председательствующему, чем к присяжным заседателям, которые на себе испытывали чары подсудимой. Он знал немало приятелей и знакомых, также околдованных красотой и обаянием миссис Даны и покупающих своим женам именно те наряды, что демонстрировала она.
– Все слова обвинения лягут  на обвиняемую тяжким крестом, из-под которого ей не выбраться, уважаемый суд,– заявил Ричмонд. Да, он выглядел убедительно, держался с уверенностью актера, который множество раз играет любимого публикой героя всегда с неизменным талантом, за что благодарный зритель награждает его бурными аплодисментами и усыпает сцену  букетами цветов.  
«Да, это превосходный актер с хорошо поставленной речью», – отметил про себя адвокат Хоккинс. 
Ричмонд повернулся к присяжным и, проникновенно смотря каждому в глаза, продолжил:
– Дамы и господа,  слова обвинения не пустые слова, они  вытекают из доказательств, которые будут представлены суду присяжных. В том, что мистер Мотанин, восходящая звезда  русского фольклора, гастролирующего по Штатам в составе молодого ансамбля «Самородок», погиб от  руки миссис Новиковой-Брянцевой, никто не сомневается. Она сама вызвала полицию и призналась в убийстве. Но если бы она отрицала, вину ее не трудно  доказать. Несчастный убит на ее кровати, на рукоятке кинжала– орудия убийства отпечатки ее пальцев. Но суду предстоит выяснить мотивы убийства и его характер. Оно преднамеренное! – Ричмонд сделал паузу, давая несколько секунд для усвоения присяжными истины, и повторил:– Оно преднамеренное,  господа присяжные заседатели, так как  коварно задумано и хладнокровно выполнено. Защита собирается доказать, что убийство совершено в целях самообороны.– Пол Ричмонд прошелся вдоль ряда присяжных, вглядываясь в их  глаза, и отметил, что вызвал у них пристальное внимание и, удовлетворившись в силе своей речи, продолжил эмоционально и несколько гневно:
–Давайте задумаемся, почему обвинение настаивает на преднамеренности убийства,  утверждая инсценированную самооборону? Любое убийство заслуживает порицания, оно противно как вам, так и мне. Но не каждое убийство можно оправдать. К примеру, вы оказались лицом к лицу с человеком  в безлюдном месте, и он напал на вас, угрожая расправиться с вами. Неважно, чем вы убьете бандита. Любой человек имеет право защищаться. Пусть убийство злоумышленника, проникшего ночью в ваше жилье, произошло в вашем доме. Вы защищаете свою собственность, свою жизнь, ибо не знаете, что задумал этот дерзкий человек. Все действия обороняющегося можно оправдать. Не лезь! Но совсем другое мы видим в нашем разбираемом случае!– Ричмонд вновь взглянул на присяжных и нашел в их глазах понимание его доводов.– Миссис Новикова–Брянцева убивает не какого-то громилу, неожиданно ворвавшегося в ее номер, а земляка, старого приятеля, который  многие годы искренне и глубоко ее любил. Первое тому  свидетельство – прекрасный букет роз, принесенный несчастным в подарок даме своего сердца. Молодой человек с букетом роз не был не замечен:  он поразил и дежурного администратора, и портье на этажах и, гордясь своей любовью, нес его  своей поклоннице, ожидающей его в номере.  Она пригласила мистера Мотанина, чтобы  убить его! И  где убивает? В своей постели совершенно нагого. Полагаю, что представить насилие с его стороны здесь довольно сложно, а скорее можно увидеть обоюдное согласие лечь вместе в постель.
Простите меня за  излишнюю эмоциональность, но нельзя быть хладнокровным, когда видишь прекрасное создание, способное на жуткое коварное действие. И вот заманившая в постель приятеля, земляка, но не получившая сексуального удовлетворения, эта женщина опомнилась, что предала свою любовь к мужу, любовь горячую, и мы это тоже докажем, спохватилась и хладнокровно нанесла смертельный удар кинжалом, припрятанным под подушку. Но всего этого можно было избежать очень простым  поведением – не назначать свидание в номере.
Выливая это обвинение на бедную голову подсудимой, Ричмонд не предполагал, что произведет такое сильное впечатление: в зале неожиданно возник переполох, некоторые присяжные  вскочили со своих мест, выражая на лицах крайнее удивление. И когда окружной прокурор перевел взгляд с присяжных на стол защиты, куда были обращены  все взоры, то увидел миссис Дану в глубоком обмороке, откинувшуюся на спинку стула, бледную, с закатившимися безжизненными глазами. Вскочившие адвокаты принялись приводить  несчастную в чувство легкими похлопываниями по щекам. Это ничего не дало. Принесли ватку с нашатырным спиртом, поднесли к носу обвиняемой, но и эта мера не дала результата, пришлось прибегнуть к помощи врача и приводить в чувство подсудимую более серьезными медикаментозными средствами.
Заседание пришлось перенести. Обморок оказал благоприятное воздействие на присяжных и публику. Газеты запестрели  сообщениями, что обвинение слишком жестоко и излишне эмоционально, и вряд ли можно построить  электрический стул для миссис Даны из одного букета роз, принесенных насильником в номер, из той любви, какую имела подсудимая к своему покойному мужу.
Защита попыталась выразить протест, найдя действия  обвинения необоснованными, поспешными и бесцеремонными, но протест  был отклонен. Это несколько озадачило защиту и ввергло Дану в панику.
Заседание продолжилось на другой день, но аудитория уже не имела тех влиятельных представителей общественности, каковы  присутствовали  вчера.
Прерванную обвинительную речь трудно было склеить и добиться верного впечатления на присяжных, проще повторить все сказанное, на чем настаивал прокурор, но председательствующий согласился лишь озвучить последнюю ее часть. Прокурор ограничился тем, что сказал, убийство было заранее спланировано, коварно исполнено и является преднамеренным.
Заканчивая свою речь, Ричмонд остановил свой взгляд на присяжных, но теперь того первоначального  внимания к делу в их глазах он  не прочел.
Наступила очередь для вступительной речи защиты. Пресса с возросшим интересом  наблюдала за процессом, и взгляды журналистов теперь все больше были прикованы к столь эмоциональной Дане, о чем взахлеб писала газета «Нью-йоркер».
– Никто не может отрицать, что наша клиентка убила Сергея Мотанина, своего  соотечественника и более того, земляка. Это, к сожалению, произошло, и к несчастью, в нашей стране. Но только в свободной стране, где существует подлинная демократия, справедливый суд присяжных, не может произойти судебной ошибки, и защита располагает весьма убедительными доказательствами фактов преследования пострадавшим нашей подзащитной, фактов неоднократной попытки совершения насилия, связанные с похищением ее в глухую тайгу. Но наша подзащитная стойко  боролась со своим сталкером. Наконец, на ее горячо любимого мужа  (а это так же собирается доказать суду обвинение, к чему мы охотно присоединяемся), на ее мужа совершено покушение, организованное мистером Мотаниным, в результате которого бедняга едва не расстался с жизнью еще три года назад, но чудом выжив и выздоровев, он едва вновь не погибает от руки того же Мотанина…– Адвокат сделал паузу, как бы собираясь с мыслями, проверяя реакцию присяжных, и, пройдясь вдоль их ряда, продолжил.– Да, уважаемый суд, защите  не составит  большого труда доказать, что Мотанин на протяжении трех лет преследовал нашу подзащитную, отравлял ей жизнь, держал в страхе, домогаясь ее любви и тогда, когда была еще девушкой, и когда была обвенчана в церкви, родила дочь, потеряла мужа. Он  и теперь не оставил ее в покое. Но она  любила и сейчас любит безвременно усопшего мужа. Смерть Брянцева загадочна, к ней приложил руку мистер Мотанин.
У нашей подзащитной масса поклонников. Многие уважаемые джентльмены просят ее руки, но она остается верна  одной любви.
Решив принять у себя мистера Мотанина, выяснить отношения, нельзя однозначно толковать, утверждая, что  это коварно задуманный план его убийства. Оно произошло спонтанно, во время зашиты от насилия, следы которого, господа присяжные заседатели, запечатлены на снимках репортеров, хотя Дана об ушибах следствию не заявляла и в протоколах следствия они не значатся, что говорит о низком уровне проведенного следствия и сделанных выводов: труп налицо, орудие  убийства тоже, исполнитель сознался в содеянном, его следует наказать.
Не слишком ли упрощенно подходит к делу обвинение, пытаясь взвалить всю тяжесть конфликта на плечи нашей подзащитной, напрочь отметая за ней право на самооборону, возводя убийство в ранг преднамеренного и тщательно подготовленного? И не встань обвинение на путь грубых следственных ошибок, нам бы, уважаемый суд, не пришлось бы встречаться здесь по этому делу, доводя до публичного оскорбления нашу подзащитную,  а окончить его на предварительном слушании. Своими доказательствами защита развеет ваше сомнение в вынужденной самообороне нашей клиентки, если оно у вас появилось. Спасибо.
Гарри Хоккинс сел на свое место, он видел: его речь вызвала  живой интерес у присяжных.
Начался  допрос свидетелей обвинения.
На свидетельском месте, находящемся справа от председательствующего, появился  дежурный администратор отеля, он принял присягу на Библии и приготовился к ответам:
Окружной прокурор приблизился к свидетелю и, несколько дрогнувшим голосом, спросил:
– В тот роковой  для мистера Мотанина час вы несли дежурство в отеле?
– Да, сэр.
– Вы хорошо запомнили мистера Мотанина, и если да, то по каким признакам?
– О да, сэр. Я  его хорошо помню, этот молодой человек понравился мне своим выступлением на эстраде, которое транслировало Си-би-эс. Я его узнал сразу же, когда он поинтересовался, в каком номере живет миссис Дана.
– И вы ответили?
– Да, мистер Серж, так он мне представился, сказал, что как земляк и старый приятель имеет приглашение миссис Даны. И  в это  нельзя  было не поверить, молодой человек был  очень любезен и в руке держал великолепный букет роз.
– Спасибо,– сказал Пол Ричмонд и повернулся к защите, предлагая задавать вопросы свидетелю.
Защита от вопросов  отказалась.
Обвинение вызвало второго свидетеля. Им оказался портье отеля. Приняв присягу  на Библии, он также приготовился к вопросам. И Ричмонд не замедлил их задать.
– В каком состоянии вы увидели миссис Дану, когда вошли вместе с полицейскими в ее номер?
– Миссис  сидела на подлокотнике кресла и мне показалось, что она  выглядит внешне спокойной.
– Так показалось или нет, говорите точнее.
– Да, сэр, выглядела спокойной.
– Куда же она глядела?
– На кровать, где лежал с кинжалом в груди молодой человек.
В зале пронесся шум возгласов.
– Как он выглядел?
– Я уже сказал, с кинжалом в груди, обнаженный.
– Спасибо.
 Свидетель был предоставлен защите.
Гарри Хоккинс собрался, как перед прыжком, эта манера его поведения была знакома многим и говорила о решительной атаке адвоката.
– Вы видели раньше пострадавшего?
– Да, когда он входил в отель.
– Что было у него в руках?
– Букет роз.
– Прекрасно. Вы вошли в гостиную номера, увидели ли вы этот букет роз?
– Разумеется.
– Где он находился?
– На столике.
– Лежал или стоял в вазе?
– Протестую,– вскочил с места окружной прокурор, поняв, куда клонит защита.– Это наводящий вопрос. 
– Протест отклоняется, свидетель может отвечать.
– Он лежал возле вазы.
– Спасибо!– торжественно сказал Гарри.– Заметьте, дамы и господа. Букет лежал на столике, а не стоял в вазе. Спасибо,– снова обратился адвокат  к свидетелю,– вы нам очень помогли.
На свидетельском месте появился новый свидетель. Это был следователь из отдела убийств Московского уголовного розыска Бережной Григорий. После процедуры знакомства суда со свидетелем, прокурор задал вопрос:
– Вы вели дело о внезапной смерти господина Брянцева?
– Да.
– Вы хорошо знаете миссис Дану?
– Достаточно.
– Где она находилась в момент смерти мужа?
– В постели рядом с трупом мужа в шоковом состоянии.
В зале снова пронесся гул. Ричмонд, как бы наслаждаясь произведенным эффектом, театрально выхватил из нагрудного кармана пиджака платочек и вытер им вспотевший лоб и медленно, растягивая слова спросил:
– И как долго находилась она в таком состоянии?
– Точно не известно, мы  полагаем, долго.
– Чем оно вызвано?
– Думаю, обнаруженной внезапной смертью мужа.
– Вы проверили психическое состояние миссис…
– Протестую, Ваша честь!– Гарри Хоккинс вскочил на ноги. Он был среднего роста, широкоплеч, с мягким голосом, но теперь в нем звучал металл.– Окружной прокурор задает вопросы не по существу, наносящие оскорбление нашей клиентке.
– Протест принимается,– сказал энергично судья Роберт Нельсон.
– Я спрошу по-иному. Случались ли с миссис обмороки раньше?
– Не знаю.
– Что предприняли вы?
– Возле нее уже хлопотал врач и  приводил ее в чувство.
– Что говорила миссис Дана по поводу смерти мужа?
– Она была убита горем.
– Я не спрашиваю, в каком  расположении духа находилась миссис,  а что  говорила по поводу внезапной смерти мужа?
– Ничего, только рыдала.
– Вы неискренни, мистер Бережной. Она подозревала кого-нибудь в смерти мужа?
– Да, Сергея Мотанина.
– А вы?
– Позвольте не отвечать.
– Хорошо. Она высказывалась в его адрес?
– Высказывалась.
– Как?
 – Она утверждала, что это дело рук ее сталкера – Сергея Мотанина и жаждала мести.
– Вы можете привести ее слова дословно?
– Да.
– Как же они звучали?
– Месть, только предстоящая месть может вернуть мне  силы для продолжения жизни.
– Кто-нибудь еще слышал эти слова?
– Да, все присутствующие в комнате, и они записаны на магнитофон.
– Вы слышали эти слова, уважаемый суд присяжных!– воскликнул Ричмонд и удалился к своему столу.
Свидетель перешел в руки защиты.
Гарри Хоккинс неторопливо направился к свидетельскому месту и мягким, располагающим к себе голосом спросил:
– Господин Бережной, вы воздействовали на госпожу Новикову–Брянцеву за высказанную  угрозу сразу же?
 – В  том состоянии, в каком  находилась Новикова-Брянцева, можно было услышать слова и порезче, она не контролировала себя. Но я  пообещал ей, что если Мотанин виноват, то сядет за решетку.
– И что же?
– Господин Мотанин не был причастен к смерти Брянцева. У него алиби.
– Как же была квалифицирована смерть мистера Брянцева?
– Естественная смерть от преждевременного старения организма.
– Сколько же лет было умершему?
– Тридцать.
В зале пронесся возглас удивления.
– Вы не находите, что это весьма странное заявление?
– Да.
– Каково же  мнение экспертов, делавших вскрытие? Скажем, анализ крови?
– Протестую! – возразил окружной прокурор. – Ваша честь, это не имеет никакого отношения к данному делу.
– Протест принимается. У вас еще есть вопросы к свидетелю  мистеру Бережному?
– Ваша честь, ответ на заданный свидетелю вопрос и другие вопросы в таком же плане, против которых обвинение протестует, позволит суду глубже разобраться во взаимоотношениях миссис Новиковой-Брянцевой, мистером Брянцевым и мистером Мотаниным, понять, почему наша клиентка обвиняет в смерти мужа певца Мотанина. Но коль обвинение против, свидетелю спасибо, а защита приобщает к делу протокол вскрытия трупа Брянцева и выводы экспертов, где высказываются соображения по поводу преждевременного старения организма Брянцева и возможного  ускорения этого процесса путем  насильственной анестезии.
–  Возражаю, Ваша честь,– нервно воскликнул Ричмонд.– Если это и так, то какое отношение имеют выводы специалистов по процессу старения  организма и естественной смерти мистера Брянцева, и как  это связать с мистером Мотаниным? Он что, проходит по этому делу?
– Защита берется доказать  эту связь, Ваша честь,– твердо  стоял на своем  Гарри.
Председательствующий посовещался со своими помощниками  и сказал:
– Хорошо, предложенные защитой документы приобщаются к делу, а сейчас объявляется перерыв.

14.

Суд удалился. Зал опустел, а репортеры помчались в свои  редакции, чтобы сообщить  своим читателям и телезрителям о новых захватывающих и таинственных подробностях в деле российской  звезды. Вечерние газеты пестрели заголовками: «Таинственная смерть мужа Даны», «Тридцатилетний старец и его смерть», «О чем расскажет любовный треугольник: Дана-Брянцев-Мотанин».
Развязанная шумиха вокруг дела Даны не нравилась Владиславу и Кэтрин. Он пытался через  своих влиятельных друзей добиться сокращения публикаций в газетах, так как  они могли неблагоприятно повлиять на его авторитет промышленника и коммерсанта, но никто  помочь ему не мог. В редакциях ссылались, что о процессе такой  знаменитости, как миссис Дана, они молчать не имеют права. Владислав и сам понимал, что освещение подобных процессов – средство привлечь к себе  читателя и зрителя, для репортеров шанс хорошо заработать, и кто же откажется от  лакомого куска. Но Владислав  догадывался об истинной подоплеке затягивания процесса, делая  для себя вывод, что  на решении суда это не отразится. Тем не менее, защите   ослаблять борьбу  нельзя ни в коем случае. 
Дана  тяжело переживала перерывы в ходе суда. Она измучилась ожиданием исхода, хотя  и боялась его. Вопреки обещаниям защиты, что процесс пойдет без осложнений и быстро, обвинение агрессивно набросилось на нее, хотя и без того ясно, что она защищала себя от нападения. Ей неприятны воспоминания, связанные с Мотаниным, ее бросает в дрожь, когда говорят о смерти Стасика.
Как бы ей хотелось сейчас обнять и расцеловать появившуюся в зале суда Клару Сергеевну, рассказать ей о своем  счастье быть матерью, о  путешествии на корабле через Атлантику, о жизни в Нью-Йорке, о своих успехах, о том, какая смышленая говорунья малышка Танюшка, что она не  покидала ее никогда и возила с собой во все поездки по странам, вскармливая ее своей грудью в течение полугода. Танюшке скоро исполнится два годика, она  уже бегает, лопочет многие слова, у нее тьма игрушек, накупленных Владиславом и Кэти.
Но каково же было удивление Даны, когда следующим свидетелем обвинение вызвало Клару Сергеевну. Она, в отличие от предыдущего свидетеля, поклялась на Библии, так как являлась верующей христианкой: говорить правду и только правду, ничего кроме правды.  Но в чем же может свидетельствовать против нее ее друг и учитель Клара Сергеевна Долина? Как бы в ответ Клара заговорила:
– Ваша честь, миссис Дана является  моим близким другом и свидетельствовать против нее я не могу.
– Это ваше  законное право,– сказал  председательствующий,– но ваши ответы помогут правильно разобраться в ситуации, а ваш отказ от показаний может быть неверно истолкован присяжными.
Долина согласилась. Окружной  прокурор задавал вопросы свидетелю таким образом, что ответы Клары Долиной раскрывали картину первой встречи Даны и Мотанина в автобусе, затем столкновение в музее, и все выглядело так, что  агрессивной оказалась девушка, а влюбленный в нее с первого взгляда парень – жертвой.
Следующий свидетель Семен Горанин, отвечая на вопросы Ричмонда, рассказал  о поисках пропавшей  девушки, организованных Мотаниным на реке Бирюсе, которые, правда, не увенчались успехом, но это подчеркивает порядочность и искренность парня. Однако защита, заполучив в свое распоряжение  свидетелей,  постаралась осветить оборотную сторону  медали, где девушка оказалась  жертвой хамского обращения человека, не умеющего  контролировать свое поведение и поступки.
У Пола Ричмонда свидетелей больше не было, и он пошел ва банк, прибегнув к допросу Даны в быстром  темпе.
Молодая женщина была одета в строгий белый брючный костюм, который подчеркивал ее изящные формы тела, волосы уложены в  высокую прическу. Несмотря на ее изнуренный вид, выглядела  она притягательно. Поскольку  на ней не было ничего откровенно крикливого, она вызывала уважение и сострадание у присяжных. Внутренний страх перед агрессивным прокурором она старалась подавить, отчего голос ее звучал неровно, когда она принимала присягу.
– Ваше имя? – быстро спросил Ричмонд.
– Дана Новикова-Брянцева,– неторопливо ответила она,  выполняя наказ адвоката. 
– Род занятий?
– Фотомодель.
– Вы любили мистера Мотанина?
– Возражение, Ваша честь!
– Принимается.
– Вы давали согласие на встречу с мистером Мотаниным?
– Да.
– Кто еще знал о встрече?
– Дежурный администратор  отеля.
– Вы приняли  мистера Мотанина дружески?
– Напротив, сухо и официально.
– Но он преподнес вам букет роз!
– Я их не приняла. Они валялись на столике, хотя рядом стояла ваза.
– Для какой цели вы дали согласие о встрече?
– Высказать ему свое отношение и навсегда покончить со звонками и записками, которыми  он  меня  завалил.
– Вы надеялись получить какое-то заверение, и что оно будет исполнено?
– Да.
– Разве  раньше не заверял вас мистер Мотанин о том, что забудет вас?
– Заверял.
– И что же?
– Он их не выполнял.
– Зная к вам его отношение, как вы могли добиться положительного результата?
– Надеялась, что за эти годы он повзрослел и поумнел. Я была настроена решительно дать ему отпор.
– И вы сказали ему это?
– Я не успела всего сказать так сразу, все-таки он мой земляк, я рассчитывала на благоразумие воспитанного человека.
– Вы были неравнодушны к нему?
– Я его ненавижу! Он убийца моего мужа.
– Но вы были в замешательстве?
– Да. И он воспользовался этим, обнял меня и стал целовать, чего я не ожидала.
– Где вы находились в это время?
– В гостиной.
– Как вы оказались на кровати?
– Он схватил меня, отнес на кровать и стал применять силу.
– Вы сопротивлялись?
– Да. Я сказала ему, что он убийца моего  мужа и никогда не овладеет мной. О моем сопротивлении вы прекрасно знаете. Мои синяки видны даже на фото репортеров, их видела вся Америка.
– Как оказался нож в  ваших руках?
– Он лежал под подушкой.
– Вы приготовили его для сегодняшней встречи?
– Он лежал там всегда, как символ силы моего мужа, и на всякий случай. Это его рыбацкий нож, и муж хорошо научил меня  им владеть.
– Кто это может подтвердить?
– Никто, но я могу это доказать, если прикажете принести его сюда, и я поражу цель на расстоянии в пятнадцать метров. Пистолетом я пользоваться не умею.
– А если бы умели?
– Исход был бы тот же.
– Вы сопротивлялись, когда  мистер Мотанин  нес вас на кровать?
– Нет.
– Как изволите это понимать?
– Если хотите – это минутная слабость. И еще  я знала, что на кровати есть  кнопка сигнала к портье, установленная на крайний случай, но которой я не смогла воспользоваться в руках насильника, знала, что нож находится под подушкой, что же я могла сделать голыми руками с сильным мужиком?
– У вас был расчет – убить мистера Мотанина во время полового акта?
– Расчет был не дать надругаться над собой!– гневно воскликнула Дана.
– Протест, Ваша честь! Мистер Ричмонд не сдержан и груб!
– Протест принимается. Господин окружной  прокурор, выбирайте выражения, не задевающие достоинство подсудимой.
– Приношу свои извинения, Ваша честь,– нервно сказал Ричмонд и, обращаясь к жюри, продолжил:– Леди и джентльмены, вы убедились, что у обвиняемой все же был расчет использовать нож в определенной обстановке, когда мужчина теряет контроль над собой и вообще контроль, становясь беспомощным, и тогда нанести ему смертельный удар, мстя за таинственную смерть мужа, которую по каким-то только ей известным мотивам, скажем фантастическим, она  ставит в вину убитому. Разве из этого не вытекает, что  убийство было подготовленным, преднамеренным, хотя  обставлено как самооборона.
Пол Ричмонд взглянул на присяжных и не увидел в их глазах того гневного блеска, какой он любил наблюдать у них во время процессов над убийцами другого сорта. Он вообще  ничего не увидел в их глазах и ушел на свое место.
Гарри Хоккинс встал и решительно направился к свидетельскому  месту, коренастый, он напоминал сейчас боксера, который собрался вести решительный бой и нокаутировать своего противника.
– Уважаемый суд, дамы и господа,– мягко  сказал Гарри,– вы только что слышали, какое чудовищное обвинение выдвигает против нашей клиентки государственное обвинение в лице окружного прокурора Пола Ричмонда. Миссис Новикова-Брянцева, борясь за себя, за свою честь незапятнанной женщины, нанесла смертельный удар негодяю – а ее действия квалифицируются как  заранее подготовленные и коварно исполненные! Как бы поступил каждый из вас, да и сам окружной прокурор, если бы на вас  в вашем доме напал негодяй, но вы, зная, что в определенном месте у вас лежит оружие, способное защитить вас, разве бы вы не  воспользовались  различными уловками, чтобы приблизиться к этому месту и завладеть оружием, нанести ответный удар? Это очевидно, воспользовались бы. Но окружной прокурор пошел дальше. Он рисует пострадавшего горячо влюбленным страдающим человеком, далеко не хамом, а  напротив, весьма воспитанным джентльменом, и поскольку возникает такая трактовка образа и всего дела, которое мы разбираем, защита покажет, каков же в самом деле был человек мистер Серж Мотанин. Ваша честь, прошу вызвать в качестве свидетеля мистера Семена Горанина.
– Мистер Горанин,– сказал Гарри после того, как Семен занял свидетельское место,– расскажите суду обстоятельства похищения Сержем Мотаниным миссис Даны,, как вам удалось разыскать ее.
– Мне трудно свидетельствовать против  своего друга, но я обязан это сделать.
И Семен  Горанин рассказал все, что знал о похищении Даны Мотаниным, о ее поиске и  возвращении домой на вертолете вместе с Брянцевым.
– Мистер Мотанин признал свою вину?
–	Да, он поклялся больше не домогаться Даны.
– И что же последовало?
– Он не сдержал своего  слова и совершил покушение на Станислава Брянцева. Но об этом лучше меня знает адвокат Грушин. 
– Хорошо,– Гарри отпустил свидетеля.
– В таком случае возникает резонный вопрос: почему  против мистера Мотанина не было возбуждено уголовное дело?– не выдержав, бросил со своего места реплику Ричмонд.– Ответ ясен:  миссис Новикова-Брянцева любила этого человека!
– Неправда! – в свою очередь воскликнула Дана.
Судья Нельсон отреагировал на реплики ударом молоточка, призывая участников  процесса к порядку.
– Ваша честь, давайте спросим об этом у самой миссис Новиковой-Брянцевой.
– Не возражаю,– сказал  Роберт Нельсон.
– Итак, как вел себя мистер Мотанин? – задал вопрос  Гарри своей подзащитной.
– Он вел себя как бандит. Сначала  дерзко напал на меня в квартире, усыпил, затем уложил в огромную сумку, как багаж, и бесчувственную увез на вертолете в тайгу и вел себя агрессивно.
– Какова была его цель. Он вам говорил?
– Да, он хотел овладеть мною, силой или по согласию – ему было все равно, затем жить в таежной избушке до тех пор, пока я не стану беременной, тем самым предъявить на меня права. Но я любила Станислава и была  верна ему.
– Что же сдержало Мотанина, или попытки не было?
– Попытка была, но я сказала ему, что я уже беременная от Станислава, и что если он возьмет меня силой, я все равно не буду принадлежать ему, но в таком случае он потеряет всякое уважение и расположение к нему. Эти доводы несколько отрезвили его. Он остановился.
– Почему вы не привлекли его к суду?
– Мне было стыдно: сначала я нелепо заблудилась в тайге, чуть не погибла, и милиция меня разыскивала, теперь это похищение. Станислав настаивал на заявлении в суд, но я уговорила его не возбуждать дело накануне нашего венчания, тем более, что Мотанин дал слово больше меня не преследовать.
– И он сдержал его?
– Нет, он пошел  другим путем, решил убрать с дороги своего соперника и заказал на него покушение.
На свидетельском месте появился Валерий Грушин. Отвечая на вопросы Хоккинса, свидетель рассказал суду, что он, друг Станислава,  с согласия Даны, не надеясь на оперативность милиции, принялся собирать улики, подтверждающие организованное Мотаниным покушение на Брянцева. Все шло к тому, чтобы на основании их возбудить  против Мотанина уголовное дело и посадить его в тюрьму, но неожиданно у него оказалось алиби, обеспеченное его друзьями по ансамблю.
В том, что друзья покрыли своего товарища под клятвенное обещание забыть Дану, засвидетельствовали суду, раскаявшись в содеянном Семен Горанин и Антон Полежаев.
– Мы вновь поверили Мотанину и спасли его от тюрьмы, во-первых, Станислав Брянцев остался жив, во-вторых, он был нам  очень нужен в ансамбле и дорог как друг, с которым мы  вместе несколько сезонов добывали золото на одном из приисков, чтобы на  заработанные деньги создать наш ансамбль,– заявил суду руководитель ансамбля «Самородок» Антон Полежаев.
Далее последовало краткое изложение Хоккинса  о том, как после  выздоровления Брянцева, правда, неполного, влюбленные собирались обвенчаться в церкви, но Мотанин скрытно от своих товарищей послал Станиславу посылку, вскрыв которую, тот бы погиб от взрыва двух шашек динамита, какими старатели взрывают огромные валуны. После этого случая против Мотанина было возбуждено уголовное дело, но он скрылся. Однако по истечении некоторого времени дело было закрыто под нажимом очень влиятельного в Бирюсинске родного дяди Мотанина.
Несмотря на козни сталкера, Дана и Станислав обвенчались и были отправлены друзьями в Москву в известную ортопедическую клинику.
Необычный интерес у суда, публики и репортеров вызвал эпизод анестезии Станислава Брянцева. По заверению Даны, общий наркоз решительно повлиял на старение организма мужа и, как следствие, на преждевременную смерть  несчастного. Эксперты не брались так  категорически заявлять, но и не отвергали косвенного влияния насильственной анестезии на состояние организма умершего. Как бы то ни было, защита доказала, что все эти деяния – дело рук сталкера Мотанина. Частный детектив, нанятый сэром Новиковым, отыскал в Москве человека, взявшегося провести сеанс общего наркоза Станиславу преступным путем. В качестве свидетеля этот человек был  представлен суду, к разочарованию детектива Бережного, который все еще находился в зале суда.
К свидетельскому месту вышел высокий, средних лет человек, с недобрым взглядом маленьких черных глаз, с  продолговатым лицом и носом, похожим на клюв коршуна,  узкими, плотно сжатыми от  ненависти к окружающему миру губами. Одет он был в приличный серый костюм.
– Нелюбов Олег,– назвал он себя суду,– врач клиники Склифасовского.
– Вы были знакомы с мистером Мотаниным? – приступил к его допросу Гарри.
– Да.
– Какое задание от него получили?
– Он просил меня провести сеанс полной анестезии одному человеку.
– Он говорил, для какой цели?
– Нет.
– Почему вы согласились?
– Я очень нуждался в деньгах, у меня большая семья, но я знал, что для здорового человека, каким наблюдал Брянцева, ничего страшного не произойдет. И я согласился.
– Как же проходил процесс?
–Тайно. Все подготовил Мотанин: выследил его привычки, расписание, открыл двери. Остальное выполнил я, предварительно скрытым уколом усыпив Брянцева. Полагаю, что его здоровью я не  принес никакого вреда.
– Достаточно,– сказал Гарри, видя, как чувствительная, побледневшая Дана сжала свои кулачки и готова вскочить, наброситься на человека, ускорившего кончину ее мужа, но едва не теряющая сознание и успокаиваемая Валерием Грушиным.– Дамы и господа,  надеюсь, вы ознакомились с теми протоколами и выводами  экспертов, которые дали заключение, что общий  наркоз мог оказать на организм пострадавшего неблагоприятное воздействие, так сказать, его старение. Таким образом, вы теперь увидели, каково подлинное лицо Мотанина, который на протяжении трех лет своей навязчивой любовью, не принятой миссис Новиковой-Брянцевой, терроризировал ее, устраивал покушение на ее мужа, и когда тот скончался не без его вмешательства, снова прибегнул к насилию. Защита с помощью свидетелей  процесса доказала, что миссис Новикова-Брянцева невиновна. Более того, миссис понесла моральный ущерб от данного процесса, который мог бы не состояться, при более глубоком расследовании. Дело за вашим решением, дамы и господа, решением, за которым следит вся Америка и Россия.

15.

Надо сказать, что  заседание суда неоднократно  прерывалось, а велось в первой половине дня, и газетчикам Нью-Йорка, Вашингтона, Филадельфии, Чикаго хватало времени, чтобы вечерние газеты выходили с подробными репортажами из зала суда со снимками то удрученной, то гневной и решительной Даны, то с паническим страхом в ее прекрасных глазах. Журналисты сообщали пикантные подробности, а иногда и вымыслы о загадочной смерти Станислава, о дерзком характере Мотанина, то воспевая его любовь к  прекрасной женщине, то представляя его как сексуального маньяка, приводя примеры из жизни мировых  звезд, которым ее отравляют  охотники за  знаменитостями.
Известный репортер из  «Нью-йоркер» Майкл Никсон в своем репортаже из зала суда писал:
«Усилиями американской полиции и антитеррористического подразделения Скотленд-Ярда было предотвращено покушение на исландскую рок-звезду Бьорк. Безработный из Флориды Рикардо Лопес, послал в Лондон Бьорк бомбу, упрятанную в посылку. Он был настолько влюблен в певицу, что когда из многочисленных публикаций в прессе узнал о ее романе с  чернокожим ди-джеем, не смог с этим смириться и решил убить ее, о чем и сообщил на записанной собственноручно видеокассете. Последние метры видеоленты, снятые под звучание  песни Бьорк с символическим названием «Тоска по тебе», содержат запись самоубийства Лопеса из револьвера. Перед тем, как выстрелить, он стоял перед камерой с посылкой-дублем в руках и говорил: «А это я послал ей по почте».
Полиция обнаружила разложившийся труп Лопеса спустя четыре дня после его смерти, когда соседи пожаловались на неприятный запах из его квартиры. Полицейским удалось разгадать коварный замысел покойного благодаря  видеозаписи, а на посылке-дублере прочесть адрес. Совместными усилиями американских и английских полицейских  посылка была отслежена и  обезврежена уже в Лондоне».
Репортер Майкл  называет рок-звезд, которым сталкеры угрожали разного рода действиями. К ним относятся Род Стюарт, Майкл Джексон, Шер, Оливия Ньютон-Джон и многие другие. Певица Лиза Джермано даже написала песню «Психопат» о человеке, преследовавшем ее  два года. «Он преследовал меня всюду, даже на гастролях, превратив мою жизнь в  кошмар,– рассказывает Лиза.– Я постоянно оглядывалась назад, обзавелась системой сигнализации, я не могла спать  при мысли о том, что он знает, где  я нахожусь».  Сталкер был помещен в психиатрическую клинику лишь после того, как избил соседа одного из коллег  певицы.
Но  были случаи, когда  поклонники расправлялись со своими кумирами. Сталкер Марк Чемпен был давним поклонником Джона Леннона. В 1980 году он возомнил себя тем, кому поклонялся, и всячески подражал ему, затем  стал преследовать Леннона, а так как его сознание не могло примириться с существованием одновременно «еще одного», то есть настоящего Джона Леннона, убил знаменитого исполнителя.
Немецкому болельщику-фанату Гюнтеру Пархе удалось выполнить свою угрозу: вонзить нож в спину теннисистке Монике Селеш – сопернице горячо любимой им Штеффи Граф».
Приведя эти примеры, Майкл Никсон высказал мысль, что действия мистера Мотанина не могут быть квалифицированы как сталкера. Он был влюблен в Дану, когда ее не знала не только Америка, но и Россия, штат, в котором она жила, и всего лишь год, как стала знаменитостью, как, впрочем, и сам Мотанин. Но, тем не менее, многие элементы его охоты за своей дамой сердца сродни сталкерству, о котором в Штатах говорят очень серьезно, а Президент Клинтон подписал закон, квалифицирующий «сталкерство» как государственное преступление.
В этой связи, заканчивает Майкл, возникает вопрос: почему государственное обвинение обошло стороной этот аспект и не рассматривает трагедию в отеле  с затронутой стороны, что значительно упростило бы задачу суду?

Сэр Владислав в обществе жены, Гарри Хоккинса и Валерия Грушина ужинали в тихом  французском  ресторане, где подавались отменные блюда и прекрасные вина многолетней выдержки, причем бутылки появлялись на столах  в том виде, в каком были изъяты из погребов – покрытые толстым слоем пыли, и лишь когда  клиенты выскажутся по этому поводу, бутылки тщательно протирались официантом, откупоривались, и вино лилось в бокалы.
 В ресторане появились свежие газеты, и Владислав,  подозвав чернокожего паренька, купил несколько выпусков и вместе со спутниками углубился в  чтение.
– Вот гвоздевой вопрос репортера!– воскликнул Владислав.– Он  адресован окружному прокурору: – «Как долго может  продолжаться процесс над «Миссис Россия» и сможет ли он сколько-нибудь отвлечь  интерес общественности от разгорающегося скандала  Президента и Моники Левински?»
– Вы  думаете, Влад?– задумчиво  сказал Гарри.
– Цель процесса такова!– горячился Владислав.– И обвинение, и председательствующий будут как можно дольше затягивать его. Иначе бы зачем ежедневно переносить заседания на завтра, а не рассматривать дело после перерыва?
– Вы правы, Влад, – поддержал мысль Грушин,– но каково бедняжке Дане. У нее нервы  на пределе. 
– А как она волнуется за Танюшку!– подхватила Кэт.
– Ее надо успокоить, пояснить суть,– сказал  Владислав.– С Танюшкой ничего не поделаешь, Дана все равно будет переживать, хотя знает, что девочка в надежных руках.
– Именно, сэр,– сказал Грушин,– не в ее руках. Что удручает бедняжку.
– Завтра перед заседанием мы все  растолкуем Дане,– сказал Гарри,– но нам ни на минуту нельзя расслабляться и терять бдительность. Я знаю несколько подобных ситуаций когда, казалось бы, в выигрышной для защиты ситуации, обвинение вдруг одерживало победу.

Защита осталась верна  своему намерению, она использовала самые незначительные, казалось бы, эпизоды из жизни Мотанина и превращала их в неблаговидные поступки, за которыми был виден бессердечный, но целеустремленный сталкер.
Таковы были, например, эпизоды с работницей музея Анной, которая  информировала Сергея за  оплату о всех намерениях Даны, ее передвижениях, поэтому-то Мотанин  точно знал, когда назначено  венчание, когда ее не будет дома, чтобы  без нее Станислав  вскрыл полученную адскую посылку. Она сообщала о поездках Даны в Америку и дала адрес московской квартиры. Все это Анна черпала из писем Даны к Кларе Сергеевне, которая, конечно же, делилась со своими сотрудницами о новостях, не подозревая о коварстве одной из них. 
Наконец, все свидетели были опрошены, прения сторон закончились, и присяжные удалились на совещание, от которого зависела судьба молодой женщины.
Окружной прокурор покинул зал заседания, чтобы взбодрить себя чашкой крепкого кофе. Расслабившись, сидя в мягком кресле, с чувством до конца исполненного долга, он сначала не обратил внимание на бесшумно вошедшего в кабинет человека, но когда тот подал голос, вскочил.
– Именно с чувством исполненного долга, Пол, – сказал господин  респектабельного вида, протягивая Ричмонду руку.– Так должен  себя чувствовать окружной прокурор в столь сомнительном на успех деле с точки зрения обвинения. В администрации внимательно следили за процессом. Вы, Пол, сделали невозможное и прекрасно справились с задачей. Какое бы  решение не вынесли присяжные, знайте – вы  выиграли, можете  и впредь рассчитывать на  нашу поддержку.
Пол Ричмонд с достоинством пожал  протянутую ему руку.
– До новых встреч, Пол,– господин повернулся и так же бесшумно покинул кабинет, как и вошел.
Пола Ричмонда, не проронившего ни единого  слова,  глубоко взволновала  эта короткая, но важная для него встреча. И он, окрыленный похвалой, вновь опустился в  кресло, потягивая кофе, предаваясь размышлениям о блестящей перспективе в своей служебной карьере, обласканный вниманием и поддержкой одного из помощников Президента.
Через некоторое время он вернулся в зал заседаний, где  наэлетризованная публика и репортеры оставались на своих местах, как и защита, в ожидании решения присяжных. По мнению Гарри Хоккинса  они не станут долго задерживаться. Однако прошел час, другой, а они все не появлялись. Только на третьем часу от них неожиданно поступила записка председателю суда Роберту Нельсону. Изучив ее, судья пригласил обе стороны подойти к нему.
– Присяжные в замешательстве по поводу компенсации за моральный ущерб, нанесенный миссис Новиковой-Брянцевой. Они спрашивают, на кого  возложить ответственность на этот счет: то ли на обвинение, допустившее столь затяжной процесс при явной  самозащите  миссис, то ли на коллектив ансамбля «Самородок», взрастившего своим попустительством опасного человека?
У защиты этот вопрос тоже вызвал замешательство. Гарри Хоккинс категорически не требовал моральной компенсации, а лишь вскользь заметил о том, что  было бы справедливо возложить всю ответственность на обвинение, возбудившее процесс при всей очевидной невиновности их клиента.
Окружной же прокурор был просто обескуражен постановкой вопроса и не находил слов.
–  Присяжные могут  вынести любое решение, какое считают верным,  сказал я им,– председательствующий сделал паузу.– Но они должны учесть добровольную дачу показаний членов молодого ансамбля и его неплатежеспособность.
Когда адвокат Хоккинс вернулся на свое место, глаза его  сияли. Сидящие сзади Владислав и Кэтрин поняли, что исход будет благополучным. Через пятнадцать минут они узнали о нем, когда присяжные вернулись в зал заседаний.
Судья Нельсон взял  записку у старшины  жюри и огласил ее.
– Невиновна! Кроме того, миссис Новиковой-Брянцевой назначается компенсация за  моральный ущерб в один миллион долларов.
Как  только председательствующий закончил читать, в зале возникло ликование. Все, кто лично  знал Дану, бросились ее поздравлять. Она же  протянула руки  навстречу бегущей к ней Саше с Танюшкой на руках и первой, кого она расцеловала, была ее малышка.

Сухобузимское, 1999 год.

 

Нестеренко В.Г.
          Охотники за любовью. Роман.

Кто не мечтает о горячей любви, о пылком и преданном друге, которому можно отдать себя всего, без остатка. У героини романа Даны именно таков романтический настрой, и она мечтает о своем рыцаре. Но роковая встреча Даны с красавцем Сергеем ввергла девушку не только в пучину опасных приключений, и душевных страданий, но и помогла обрести любовное счастье.

На обложке:
Владимир Георгиевич Нестеренко окончил Казахский госуниверситет, автор ряда книг изданных в Туве и Красноярске.  

Она вмиг поняла свое предательство и вонзила в плечо свои острые зубы. Он сначала не понял сути, подумал, что это своеобразное проявление экстаза и собрался было восхититься проявлением чувств, но боль оказалась невыносимой. Он уже излился в нее, а с этим все проходит, и тогда, жестоко ударив ее кулаком в бок, вылетел из нее, опрокинулся на спину в изнеможении со счастливой улыбкой на губах. Но в тот же миг он увидел взметнувшуюся руку с кинжалом, и острая боль в груди сковала его навеки.