Иван КЛИНОВОЙ

ШАПИТО

1. 1997 г.

АДАМ
Я помню цветы и травы,
Но тот, кто вкусил отравы,
Должен уйти из рая
И жить в грехе, умирая.

А может, я стану небом,
Черным небесным крепом,
А может, я стану лужей
И ветром, и залпом ружей...

* * *
Ты, гитарообразная вещь...
И.Бродский
Мир полон звуков, и внутри
Тебя отныне тоже звуки.
Виолончели-фонари
К тебе протягивают руки,
Им тоже хочется смычка.
Смеются угольки в камине.
Тебя, как рыбину с крючка,
Снимает смуглый Паганини.

* * *
Неискренние полувзгляды, полувздохи,
Недоулыбки на моем лице.
Все это только части, только крохи
Того, во что сливаются в конце;
И как прекрасно вынуть из карманов
Все то, что там бренчало целый день:
Ключи, остроты, парочку обманов
И прочую такую дребедень.

ВЕЗДЕ
Ты со мною везде:
То на фотохолсте,
То на внутренней стороне век.
На закате, сквозь ночь,
Мне беду не порочь –
Я не слышал «три слова навек».

Ты со мною везде:
Ты на чистом листе,
На который я просто смотрю.
Без надежд и оков,
К светлой жертве готов,
Я иду к твоему алтарю.

Ты со мною везде:
Если я на кресте...
Если ты на кресте – я молюсь.
Я не чувствовал дня,
Я боялся огня,
А теперь лишь тебя я боюсь.

Ты со мною везде:
То на фотохолсте,
То на внутренней стороне век.
На закате, в бреду,
Мне пророчишь беду,
А ведь я, как и ты, человек.

СЛОВО
Это слово не знает никто.
На него замыкается детство
И безмолвный вулкан по соседству,
И открытое ветру плато.

Истончавшие смыслы впитало,
Растворило, как будто в вине,
И звездою в стакане, на дне,
Это слово мерцает устало.

МАНЕКЕН
И в дождь, и в град, и в снег, и просто в слякоть
Я так хотел шагнуть из-за стекла,
Но лишь душа – летать, не то, что плакать,
Измученная телом, не могла.

И я стоял, витрины украшая,
Неон заламывал мне руки, как всегда,
И дождь стеклом стучал, не спать мешая,
И по витрине вниз текла вода.

МЕЧТАТЕЛЬ
Когда-нибудь
из моей грудной клетки
выпорхнет и запоет сердце.
А сейчас я сплю и думаю,
чем же мне кормить свое сердце завтра?

* * *
Как светлый ангел, ворвался ветер
В мою прозрачно пустую келью,
А я не знаю, увы, не знаю
Зачем ворвался, с какою целью.
И, как ребенок, я этот ветер
Поймать пытаюсь в простые сети,
Но только – сети мои дырявы
И не поймать ни за что на свете.
Пусть отзовется внезапной болью
В груди стесненной его свобода,
Но на закате, опять, как прежде,
Уйду с печального небосвода.

КУКЛОВОД
Я пришел к тебе из сказок,
И пришел я не один:
Этих красок, этих масок
Я невольный господин.

Я открою все завесы
И впущу в твой дом рассвет.
Были стрессы – стали пьесы;
Много бед – один ответ.

* * *
Я ухожу в поля деепричастий,
А для тебя глагол не приберег,
Затем, что ты сама глагол, отчасти, –
Забавный, шустрый маленький зверек.

ПОКА ОН СПИТ
Держи меня, пока он спит,
Пока не наступил рассвет,
Пока не стрижен и не брит,
Пока не сыт и не одет.

Держи меня и боль пройдет,
Асфальт впитает мокрый снег,
Луна потухнет, Бог войдет
Под ногти рук, под кожу век.

Держи меня, я так хочу,
Я рассыпаюсь на куски,
Не закричу, но промолчу,
Сожму ладонями виски.

Держи меня, пока он спит,
Пока не понял, где нажать,
Пока он скомкан и разбит,
Пока сумеешь удержать.

* * *
Недуг твой нежно и неумолимо
Внутри меня раскидывает сети
И вот уже меня, как на рассвете,
Куда-то он влечет неодолимо.

Но боль цветет, и нет ее прекрасней.
Я не стараюсь вырваться из плена.
Что тело, коль душа моя нетленна!
Что твой недуг, ведь мой куда опасней!

РАЗДАЛ
Гулял по подворотням ветер
И за собой куда-то звал...
На этом грешном белом свете
Я раньше много успевал,

И год за годом, шаг за метром
Я раздавал себя мирам...
Теперь гуляю вместе с ветром
По подворотням и дворам.

СЛОВО
Из уст в уста передавались тайны:
От деда – внуку, сыну – от отца,
И тем цепочкам не было конца,
Но тайны сохранялись – не случайно,

Ведь каждый знал и верил в то, что слово
Нельзя бросать на ветер, как листву,
Так слово превращается в молву,
А от молвы нет толку никакого.

КАМЕНЬ
Мне не стать этим камнем.
Ему не стать мной.
Он ко мне повернулся спиной.

У него такой вид,
Как будто он спит
Или думает все об одном.

Я не сяду на камень,
Я буду стоять,
Даже если устану стоять.

У него такой вид,
Как будто он спит
Или думает все об одном.

* * *
Ты говоришь, что так любить нельзя,
Что чувства нет, а есть одни пороки,
Что ветер здесь, глаза тебе слезя,
Пытается укоротить дороги.

Ты говоришь. Я слушаю. Сердцам
Взаимопроникать нельзя иначе
Случиться то, в чем даже мудрецам
Не разобраться. Нам с тобой, тем паче.

К ПЬЕРО
Ты прям и тонок, как перо,
Меня играющий Пьеро,
Твое страдание старо,
Но грима не меняй!
Гордись своею прямизной,
Своим жабо и белизной,
Покуда связан ты со мной,
Но все равно – пеняй!

За то, что вынужден болеть,
Листом безжизненным белеть,
Окурком сигаретным тлеть,
Соседствуя с вином.
Ты прав, себя во мне узрев,
И, руки крыльями воздев,
Ты прав, и праведен твой гнев,
Но ты не прав в одном:

Не я тебя заставил быть,
Страдать, сочувствовать, любить,
Теченье этих рек забыть,
Как Бога, что разбит,
Страницы бережно листать,
Судьбою возраст наверстать,
Не я тебя заставил стать,
А тот, кто ныне спит.

2. 1998 г.

ЧАПЛИН
Следи за мной: мои движенья плавны
И все же угловаты. Как ни странно,
Я говорю с тобой, как равный с равным,
Я говорю с тобой о самом главном.
Следи за мной, и я сойду с экрана.

* * *
И в небе нет таких чудес,
Какие есть во мне.
Они не где-нибудь, а здесь
На дне, на самом дне.

Копайте, ройте, если вы
Хотите отыскать.
От вас и даже от молвы
Мне нечего скрывать.

Но все же вам не стоит лезть –
Вот мой один совет –
Чудес, какие в небе есть,
Во мне, уж точно, нет!

* * *
Предскажи мне: сколько раз умру,
Прежде, чем наступит полночь; я ли
Встану, словно месяц на юру,
У окна, согревшись в одеяле;
Будут ли казаться фонари, 
Чем-то незнакомым, чем-то новым –
Только ты мне снова не соври,
Я хочу к разлуке быть готовым.

МОЛИТВА
Какие выберу слова
И с чем к тебе приду?
Так тяжелеет голова,
Как будто я в бреду.
Но если я в бреду, тогда
Зачем же в вышине
Зажглася яркая звезда?
О, как молиться мне!

НАД КНИГОЙ
Я к маленькой книге приник...
Так путники, бросив уют,
Ушедшие, встретив родник,
К нему приникают и пьют.

Прими же, мой кроткий дневник,
Вергилий, дурак, проводник,
Стремления кратких минут
Да пальцев напрягшихся зуд.

Так сложно, пока не проник
В истоки открывшихся книг,
Полночному голосу внять.

Я к маленькой книге приник:
Тяжелая, только б поднять, –
И никнет неяркий ночник...

ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ

1.
Над тобою в полночной тиши
Две звезды, расплетающих голос,
Говорят о погоде, и Логос
В тайники проникает души.

Потерялась и снова нашлась,
Звездным ветром лучи растрепало...
Посмотри, вон еще одна скрипка зажглась,
Позвенела чуть-чуть и упала.

2.
Если в руках остается синицей
Или же в сердце зеленой травой
Странная долгая слов вереница,
Значит ты все еще здесь, ты живой.

Мысли во время и вместо страницы –
Все подтвердится правдивой строфой,
Если ее не оставят пылиться
Люди, живущие вниз головой.

3. 1999 г.

НОВЫЙ ГОД

1.
Я сегодня Новый год встречаю
Вдалеке от комнаты своей.
Я себя не чувствую новей,
И скучаю... Как же я скучаю!..

А в кармане милые ключи,
И привычный запах различаю...
Ты налей мне кофе или чаю,
Сядь со мною рядом, помолчи...

Но опять бокалы наполняет
Этот славный парень Вальсингам,
И его встревоженным рукам
Старая гитара доверяет.

Птичий глаз наводят на меня:
Он запомнит нужное мгновенье, –
Чтобы дней соединились звенья,
Чтобы время двигалось звеня,

Как ключи... А где-то кот мяучит...
Вальсингам усталый не поет...
Я сегодня встретил Новый год.
Он меня чему-нибудь научит.

2.
Я мир делю на тот, что мне знаком,
И тот, что не знаком, без отвращенья,
А в сердце мне стучится мотыльком
Встревоженное чувство возвращенья.

И отовсюду я стремлюсь домой,
Спешу к любимым стенам прикоснуться,
А стены непременно отзовутся,
Ведь кто-то в мире должен быть стеной.

ПОМПЕЯ
Исчезая в трех комнатах, словно в руинах Помпеи,
Я смотрю на картину и думаю только о том,
Что уйти, убежать я уже никуда не успею,
Что руины становятся миром, а мир – полотном.

Что же ты, помпеянка? Беги! Умирать за идею
Никогда еще не было столь непосильным трудом!
Я смотрю на картину, но дело не в ней, а под нею...
Там, под красками, вечно – Брюллов с искаженным лицом.

Как же мир отделить от руин, а руины от мира,
Коль поэту дается рубанок, а слесарю – лира,
И на нашу планету ложится Везувия тень?..

Но, наверное, где-то какой-то вселенский художник,
Видя скорый конец, в ожидании ставит треножник, –
И рисует с натуры последний оставшийся день.

* * *
Не имеют значенья мои неподвижные брови,
Не имеют значенья уставшие узкие плечи,
Нет значенья у губ, растерявших глаголы и рифмы,
Да и руки мои, ничего эти руки не значат...

Лишь одно в этом мире сегодня имеет значенье:
Чтобы руки твои никогда не узнали безделья,
Чтобы губы всегда находили слова и союзы,
Чтобы брови твои оставались милы и подвижны...

ОБИТЕЛЬ ПОЭТА
Поэт, тебе давно пора вернуться
В твою традиционную обитель,
Как ото сна тяжелого проснуться,
В котором ты кого-нибудь обидел.

Все судьбы мира складывая строго
В огромную мозаику земную,
Ты шел туда, куда вела дорога...
И я тебя к дороге той ревную.

Вернись, вернись в покинутую местность,
Тобою не владеют расстоянья,
И будь собой, взъерошенный чудак!

Ты нужен нам, как сердцу – неизвестность,
Как глазу – горизонт, душе – дыханье...
Вернись в свою обитель, на чердак!

* * *
Я пью таблетку за таблеткой,
Но головную боль унять
Не получается. Соседка
Пришла еще сто рэ занять.

А день, по-моему, обычный.
В окне моем – шоссе и ЛЭП,
Немного снега, дом кирпичный
И старый магазинчик «Хлеб».

Но в этом мире нет чего-то,
Чему бы радовался глаз,
Кругом у всех одна забота:
Набить карманы про запас.

А я скучаю... Так скучаю
Без этих рук, без этих глаз,
И, словно компас, начинаю
Искать тебя... где ты сейчас?

И все соседкины беседы
Про цены, грипп и мордобой
Мне надоели. Эти беды
Не стоят боли головной.

Мне просто нужно раздвоиться
И одного меня отдать
Тебе, но тот, другой, боится:
Вдруг он потом не сможет спать?!

На подоконнике безбожном
Цветет нездешний бальзамин,
И в этом мире невозможном
Я остаюсь совсем один.

* * *
На горе, на ветру строят церковку странные люди.
Каждый день прохожу мимо стройки, и страшно смотреть.
В этом мире, где каждый уверен в себе, но подвержен простуде,
Не под силу простым кирпичам все озябшие души согреть.

И когда на земле, из которой ни соли, ни света
Мы не взяли еще (да и вряд ли сумели бы взять),
Поднимается церковка, медленно, словно на это
У нее не хватает ни сил, ни желанья, то где-то
Опускаются руки и глаз не поднять.

* * *
Еще не все наречено,
И бродят вещи без названий,
И бродит в амфорах вино,
И сердце требует признаний...

Стрела, забитая в песок,
Уже давно пустила корни,
И вот шумит, довольно спорный,
Но все же лиственный лесок.

В тебе два сердца-близнеца,
Но ведь одно из них чужое,
И, если б не она, не Зоя,
Давно бы умерли сердца.

Еще не найдено руно,
Еще трава растет упрямо,
Еще не все наречено –
Все в ожидании Адама...

* * *
Мой подоконник – плот во тьме ночной.
Ему подвластны разные стихии.
Мы вместе с ним прошли штормá такие,
Что скоро станем сущностью одной.

И снова шторм, но мы хотим туда,
Предчувствуя, что больше не вернемся,
Мы в сердце шторма радостно ворвемся,
И нас сломает черная вода.

* * *
Достигается потом и опытом
Безотчетного неба игра.
О.Мандельштам
Его смычок исполнен муки,
Его походка тяжела,
И непохожи эти руки
На два настойчивых крыла.

Искусство стыка и раскроя
Сокрыто в старом сюртуке.
Ему не отыскать покоя,
Покуда нет его в строке.

* * *
...дряхлое стекло...
О.Мандельштам
Я застеклил разбитое окно
И чая заварил себе покрепче...
За ним теперь и вьюг веретено,
И шепелявый дождь чего-то шепчет.

Со стеллажа я взял тот старый том,
К которому давно рука тянулась,
И сердце от застоя встрепенулось,
Как каблучки в фойе полупустом.

Ах, милый ять, я верен ли тебе?
По-прежнему ли я с тобою связан?
Ведь тем, что выжил в городе, в борьбе,
Я одному тебе сейчас обязан.

Я зачитался. Памяти своей
Я раздвигал скрипучие границы,
Листая пожелтевшие страницы,
Но я себя не чувствовал новей.

И лишь когда я книгу отложил,
Окинул взглядом комнату пустую
И осознал, чего себя лишил,
Тогда лишь понял истину простую:

Испытывать не стоит бытия,
Слежавшегося в каждом старом томе.
Стекло уже состарилось, а я...
Я пью холодный чай в холодном доме.

* * *
...а ты весь день какой-то невеселый,
И небо с неподвижными бровями,
И умирают маленькие пчелы,
Летающие в сумерках меж нами...

Когда-то ты, веселым и бессмертным,
Топтал траву и пил «Киндзмараули»...
Теперь мы дышим воздухом инертным,
И тишину меж нами протянули.

И города в пыли перед закатом,
И улицы в росе перед рассветом
На той земле, когда ты был солдатом,
В ту землю, за которую в ответе...

* * *
Твой город – влюбчивый бетон
(Строка звучит почти крамольно),
Но переулок, как питон,
Гипнотизирует невольно.

Идешь, воды набравши в рот,
Но озорные бандерлоги
Берут мгновенно в оборот
И ты едва уносишь ноги.

Как недоверчивый старик,
Тебя подозревает город
В ношении чужих вериг
И лезет сквозняком за ворот.

Сто площадей перелистнув
И нагулявшись так по-царски,
Домой вернувшись и уснув,
Ты видишь сны о Красноярске.

А за твоим окном цветут
Бенгальские огни фонтана
И в джунглях каменных ревут
Маршрутки голосом Шер-Хана.

ЛИРИКА
Кусочки лирики, как сладкий рафинад,
Коснувшись дна, растают постепенно...
К моим ногам божественная пена
Бежит, и возвращается назад.

В коленцах соловьиных вычурных рулад
Мне чудятся еленины колени,
И короткоживущие олени
Бегут, но возвращаются назад.

Бескровно, но настолько откровенно
Влюбляюсь я, влюбляется Елена,
Что, кажется, никто не виноват,

Что чуть ли не естественнее лени
Стремления подобных откровений...
Туда – оленем, лирикой – назад!

ПОВЕСТЬ О ПЕРВОМ СНЕГЕ
И выпал снег, и повесть расцвела,
И первый лед на лужах заблестел,
Кривые превращая зеркала
В обычные. Осенний передел.

Но выпал снег. Останки фонарей
Все, как один, на Йорика похожи.
А ты стоишь у пропасти дверей,
Еще чуть-чуть – и ты уже прохожий.

Тебя не ждут на улице, не ждут,
Но ты идешь, ни сколько не готовясь.
Осенних сумерек известный неуют
В глубины города затягивает повесть.

И снег вокруг. И вот ее звонок
Негнущимися пальцами раздавлен,
Но никого. Ты снова одинок
И сам себе и ночи предоставлен.

И снова в снег, в осенний снег и вглубь
Кладбища города, пока тебя забыли,
Где первый снег лежит... Прельстись, пригубь!
Офелия в снегу лежит, как в иле.

Офелия недавно умерла
Здесь, на импровизированной сцене,
Где выпал снег, где повесть отцвела
За пропастью дверей, где снег осенний.

* * *
Как от проказницы Зимы,
Запремся также от Чумы!
Пушкин
Шампанское сегодня будет течь!
И пунш, и белое вино Валгаллы!
И пушкинским эпиграфам навстречь
Мы поднимаем звонкие кристаллы.

Из года в год старательный обряд
Свершается над круговою чашей,
И кто-то будет выбран и распят.
Куда б уйти от легкой жизни нашей?

Мы чувствуем дыхание зимы
В кружащихся, непостоянных залах.
Что ж, если нам не скрыться от Чумы,
Да будет пунш в искрящихся бокалах!

МАЭСТРО  СЛУХ  И  МУЗЫКА  ЭПОХИ
Ваня Клиновой обладает абсолютным поэтическим слухом. Это редкость.
Я наблюдаю за его творческим движением с 1996 года. Тогда ему было шестнадцать лет, и он сочинял длинные, гомерически сложные, вычурные стихотворные тексты. С разбегу эти произведения совсем легко можно было бы принять за излияния графомана. Сейчас, когда передо мной его стихи, написанные в последнее время, – а они становятся все совершеннее, шаг за шагом, – я с удивлением и радостью об этом говорю.
Как все-таки тяжел поэтический труд! Из какого немыслимого самопреодоления является культурно значимое слово! Павел Антокольский написал однажды:

Я у многих художников спрашивал,
Как искусство далось им вначале?
«Не касайся отчаянья нашего», –
Так художники мне отвечали.

Так случилось, что я стала свидетелем мучительной, самоотверженной, полной отваги и горделивой страсти работы юного человека... даже не над словом, нет. Все слова на самом деле давным-давно придуманы. Оформление собственного духа в знаки божественных отзвуков... Может быть, так могли бы мы назвать этот труд? Может быть.
В этой, еще юношески неровной и нервной, шатающейся, иногда срывающейся с родимой интонации, поэзии тончайшим образом отразилась русская поэтическая мысль 20 века. Лишь изредка это – прямое подражание. Чаще – полусознательная (как и все в поэзии) игра на смысловых оттенках формы – от легких звуковых нюансов до сложнейшего взаимоотражения синтаксических и строфических конструкций. В лучших стихотворениях эта тонкая игра вовсе не вызывает у читателя ощущения «сделанности», «специальности». Она – органична самому дарованию молодого автора. Он – так дышит. Воздухом современного города и... библиотеки, где каждый том – изнутри – отзывается другому и... чуткому, жадному до каждого голоса уху вечного ребенка, поэта. Кажется, он отозвался всем. Столкнул Мандельштама с группой «Крематорий», а Пастернака – с «Алисой», примирил Катулла с Гребенщиковым, а Бродского – с Паганини... Столкнул – интонацией, манерой, статью. Никого – или почти никого – не называя, не цитируя и не пародируя.
Остается надеяться, что у Вани Клинового есть читатели... Что не перевелись на русской земле культурные люди, которым его стихи, без сомнения, доставят эстетическую радость и кое-что поведают о смысле творчества и бытия, как их понимают и переживают нынешние двадцатилетние.

МАРИНА  САВВИНЫХ
10 марта 2000 г.